ЮЗЕФА МИХАЙЛОВНА

Юзефа Михайловна Киричек, преподаватель математики, была нашим классным руководителем в 8-ом и 9-ом классах. В восьмом – нас было – 16 , в девятом – 26. В прошлом почти все мы учились на отлично, и потому общаться с нами было легко и интересно. Свою любовь к нам Юзефа Михайловна не скрывала.

Происходила она из польской семьи. Проживала по улице Мариупольской неподалеку от железнодорожного вокзала в родительском особняке вместе с двумя сестрами, одна из которых Розалина преподавала русский язык и литературу в школе, вторая – Ядвига, будущий преподаватель географии, училась в Горном техникуме, где курс математики вела третья сестра – Михалина. Дети Юзефы Михайловны – школьник Эдуард и дошкольница Виктория заполняли радостью ее сердце, и в нем не оставалось места для кратковременных горестей.

Юзефу Михайловну мы обожали, а не просто любили. И за то, что уделяла нам много внимания, и за то, что была хороша собой во всех отношениях. Высокая, стройная, с идеальной фигурой манекенщицы, она носила темно-синий костюм строгого английского покроя, который хорошо сочетался с блузами белого, розового и красного цвета. Ходила в туфлях на высоких каблуках, двигалась медленно, величаво, как в сказке ходят девушки на королевских смотринах. Даже при беглом взгляде на Юзефу Михайловну привлекали голубые глаза, большой лоб, обрамленный темными кудрями до плеч.

Юзефа Михайловна в юности вполне могла быть той панночкой, в которую влюбился Андрей Бульба и поплатился жизнью.

Юзефа Михайловна всегда сохраняла жизнерадостность и общительность. Когда убирали школьный двор, ставили ёлку в коридоре на четвёртом этаже, в моменты передышки в непринужденной обстановке она рассказывала о своих детях, членах семьи, о муже, который с фронта писал ей письма и чаще стихами. В эти минуты из строгого учителя математики она превращалась в нашу ровесницу. И как нам это было дорого!

В 9-ом классе после зимних каникул на большой перемене ко мне подошла Юзефа Михайловна, отвела в сторону от потока снующих учеников и спросила, где мой папа. Попросила быть с ней откровенной и довериться ей. Я сказала, что папа нас оставил, а потом через его сестер мы узнали, что он умер в 1935 году. Эту легенду о папе я буду повторять до 1956 года, когда будет получена справка о его реабилитации.

Осталась ли довольной моим ответом Юзефа Михайловна, прочесть на ее лице было невозможно. Она сохраняла к моей информации полное равнодушие. О разговоре с классным руководителем я никому не сказала. Тревога вошла в мою жизнь и осталась наедине со мной. Родилось две версии. Первая – желание получить сведения о моем отце исходило от органов КГБ, вторая – Юзефа Михайловна уловила во мне черты польской национальности, хотела подтвердить свою догадку и подружить со мной. Теперь я склонна думать, что моей биографией интересовались органы безопасности, как и теми лицами, которые оставались в оккупации. Шел 1945 год.

В четвертой четверти я заболела сухим плевритом. Прошел кашель, температура стала нормальной, а встать с постели не могла. Проживавшая с нами на одной площадке врач – терапевт Нина Прокофьевна Науменко установила у меня расстройство вегетативной нервной системы на почве недоедания. Экзамены не сдавала, и педагогический совет школы перевел меня в десятый класс по годовым оценкам. Медицинская справка помогла городскому комитету комсомола оформить меня помощником вожатой в пионерский лагерь коксохимического завода, который размещался в здании школы села Божковка, за шахтой «Юный коммунар».

Популярным блюдом в лагере были галушки. Когда на дне кастрюли оставалась темная жижа с остюками, и повар предлагал ее сотрудникам, все отказывались. А я ставила тарелку на край стола, в нее опрокидывалась кастрюля, и я отправляла ложкой в рот холодный мучной студень без единой капли жира, чтобы выжить. И только выжить! Галушки утоляли голод, но не поправляли здоровье.

Зашколой рос фруктовый сад, переходивший в лесопосадку. Сад был запущен, и средидеревьев образовались поляны. Те, что заросли спорышем, облюбовали детимладшего отряда. Там они играли в «лапту», водили хороводы. Те, что зарослигустой травой, полюбили дети старшего возраста. Они расстилали на травупростыни, принесенные вожатой,усаживались на них полукругом, лицом к ней, и та читала им книги, загадывалазагадки, вместе пели песни. А потом расходились по саду лакомитьсямногочисленными комочками клея, что застыл на стволах старых абрикосовых ивишневых деревьев. Искали и находили зрелые ягоды. Радовали дети, увлекаларабота, а глаза и душевная рана неуставали напоминать о себе.