4. ХОЛОДНОЕ УТРО.

1.

Кафель леденящим пространством окружал меня, светясь мутно-белым светом. Разбитая щека стала неметь, но сил не было оторваться от холодной стены.

Я стоял в той части общественного туалета, где красовались умывальники. Стоял, прижавшись к стене, и не смотрел на мир вокруг себя. Смотрел на марево слёз, застилавшее глаза. Что я сделал не так? Где не смог подхватить тебя? Рыжик ты мой... Нет, уже не мой. Общий.

Снова встала перед глазами картина. Закончилась последняя пара в универе, на улице холодный осенний дождь. Пробежка до замечательного платного заведения. Ещё казалось, что вот-вот мой организм лопнет. Десятка в руку бдительной мадам за стеклом, спасительный писсуар... И кайф, как в анекдоте, где людоед выпил три бочки с пивом, завязав предварительно кое-что на узел.

А потом сознание уловило знакомый голос.

- А чего такого?

И чей-то бодрый ответ:

- Ну не прямо же здесь.

- Да ну, нормально.

Всё стихло. Я сглотнул, застегнул штаны и в полной прострации осмотрелся. Судя по всему, говорили в одной из кабинок. Двое в одной туалетной кабинке. Причём парни. И один из них – Витька. Не мог я перепутать его голос ни с каким другим. Самым постыдным образом я принялся заглядывать в щели под дверцами. Пусто, пусто... Ноги, две пары ног. У одного – красные кроссовки и джинсы. Второй... Знакомые носки с Микки-Маусом, которые мы с Витькой ещё вчера вместе покупали на рынке. Знакомые полукеды – вон и заплатка, которую Рыжик усердно пришивал на место рваной дыры. Было это ещё в сентябре. Мы тогда зачем-то забрались на заброшенную стройку, бесились. Вот и зацепился он за какую-то фиговину ногой. Хорошо, ступню не поранил.

Джинсы падают на кроссовки грубой гормошкой. Второй садится на корточки, ну – почти садится. И начинаются знакомые звуки. Меня отбрасывает прочь от кабинки. И такая пустота поселяется в груди, что хоть гранату взрывай.

Мне уже пару раз говорили, что Витька гуляет на сторону. Но как я мог в это поверить? Совершенно невозможное дело. Сразу вспоминались все наши проделки, то знаковое для меня лето, наш город. Для нас всё это были не пустые мелочи, а что-то большее. По-крайней мере, так считал я. До этого момента. Не поверить самому себе я уже не мог. Привалился спиной к холодной стене и стал ждать.

Они вышли минут через десять. Обычного роста темноволосый крепыш в синих джинсах и зеленой куртке. И он. Всё-таки я надеялся, что ошибся. Ну мало ли вокруг людей в носках с Микки-Маусои и штопаных кедах? Неужели так мало? Они улыбнулись друг другу, и Рыжик скользнул затуманенным взглядом вокруг. Осмысленное выражение буквально взорвалось в его глазах, остановившись на мне. А я просто стоял и смотрел. Чёрт его знает, что у меня там на лице нарисовалось. Витька побледнел и с вызовом сказал:

- И что дальше?

Я не ответил. Просто смотрел на дорогое мне лицо и видел, как осыпается маска, которую я одел на какого-то незнакомого мне парня. Знаете, так выглядит стенка старой автобусной остановки, собранной из панелей, покрытых разноцветными квадратиками смальты. Словно быстро промоталась плёнка. И вот уже стенка стала щербатой, потеряв большую часть своей красоты и привычности. Крепыш тронул Витьку за плечо:

- Что такое?

- Иди, куда шёл, - дёрнул рукой Рыжик, - Двигай.

Тот пожал плечами и спокойно покинул холодный кафельный каземат, в котором билось что-то похожее на сердечный ритм. Я понял, что это просто стучит у меня в ушах. Витька же исподлобья глянул на меня и сказал:

- Да, Игнат. Вот так оно как-то.

Мой ступор не проходил. Просто ничего не хотелось. Ни говорить, ни скандалить, ни выяснять что-либо. Даже просто что-то сказать было выше моих сил в тот момент. Рыжика это проняло. А дальше всё пошло, как в плохом анекдоте. Невесёлом таком бородатом анекдоте. В котором жена сама с собой поругалась при абсолютно молчащем муже. И почему он мне вспомнился? А Витька что-то говорил, закипая. И вот он уже кричит какие-то слова, а я – не слышу. Жизнь испортил? Чем, когда? Задавил своими соплями? Какими такими? Любовь-шморковь... Страдания, метания, желания, мои и твои. Какая теперь разница, Рыжик ты мо... Нет, уже не мой, оказывается. И тут звук включился. Словно на пульте странного трёхмерного телевизора нажали кнопку «mute».

- Ну чего ты молчишь?! – Витька уже истерил полноценно, с оттягом, даже с упоением, что ли, - Неужели тебе нечего сказать?!

В туалет заглянул какой-то мужик, услышал вопли и испуганно отпрянул. Но, видимо, природа брала своё. Посетитель сделал вид, что нас тут нет, и прошмыгнул в кабинку. Рыжий ошалело проводил его взглядом, быстро шагнул ко мне, очень нервно схватил за плечи и тряханул. А затем слёзно так спросил:

- Ну что мне теперь делать?

- Иди, - ответил я, вырываясь из его рук, а потом словно грязный червь обвернулся вокруг моего языка, извергая то, чего я никак не мог сказать сам, - Ебись с кем хочешь, дрянь.

И в голове зазвенело от сильной пощечины. Неловкой, но действенной. В голове прояснилось, а по щеке что-то потекло. Витька испуганно отшатнулся, быстро глянул на свою ладонь, потом опять на моё лицо. И тихо-тихо, жалобно даже, сказал:

- О, господи... Прости меня, Гнатка...

Его опять повело в мою сторону. Но я больше не мог доверять ему. И сказал:

- Я не хотел говорить таких слов, Витя. Но повторяю. Иди. Потом, всё потом...

Рыжик пулей выскочил из туалета. А я прижался разбитой щекой к кафелю. Прохлада волной побежала по коже, возвращая что-то, похожее на самообладание. Из кабинки вышел давешний мужик, пристально посмотрел на меня и вдруг спросил:

- Вам плохо? Помощь нужна?

А я стоял, прижавшись к стене, и не смотрел на мир вокруг себя. Смотрел на марево слёз, застилавшее глаза. Что я сделал не так? Где не смог подхватить тебя? Рыжик ты мой... Нет, уже не мой. Общий. Как так получилось, что мы потерялись в этих городских джунглях?

Не дождавшись ответа, мужчина покачал головой и вышел. Я всё-таки оторвался от ледяной стены, подошёл к одной из раковин, открыл воду и плеснул себе на лицо горсть холодной реальности. Ты смотри, даже красная стала... Я глянул, наконец, в зеркало. Поцарапанную разбитую щёку защипало. Ну, точно. Это же от того кольца с мелким стёклышком. Витька купил его себе сам, в первый день нашего приезда в столицу края. В солнечный августовский день.

Вот теперь горячей волной подкатили слёзы. Но не здесь! Не сейчас – одёрнул я себя. Задави в себе предательскую истерику. Ещё раз сполоснул лицо и посмотрел на то место на стене, в которое вжимался щекой. Мда – на кафеле алел потёк крови. Оторвав кусок бумажного полотенца, вытер следы, довольно механически. Выбросил бумагу в урну и вышел из туалета. Кассирша с некоторой брезгливостью смерила меня взглядом и отвернулась. А вот и выход на улицу. Одна, две, три ступеньки. Ещё и ещё... Больше, чем провели здесь недель. Поздний вечер на дворе. И шёпот дождя. Шёпот и по-октябрьски холодные прикосновения капель к волосам и коже.

Я постоял с минуту, задрав лицо к чёрному небу. А сильный дождяра пошёл... Струйки воды потекли на воротник куртки. Это даже хорошо. В голове действительно стало проясняться. Ноги сами понесли куда-то по улице. Минут через пять я понял, что иду в наш парк. Для меня он всегда будет нашим, Рыжик. И постепенно в голове закрутилась мозаика воспоминаний.

2.

Целый год мы с Витькой просто бесились и отводили душу. И учились, бегали в разные школы, а после уроков встречались и никак не могли насытиться друг другом. Не в скабрезном плане, а просто самим фактом присутствия друг друга в наших жизнях. Сначала море в родном городе вспомнилось, потом почему-то окно, заросшее паутиной. Это снова дом Витькиной бабушки. Осень, мы прибираемся. И долго стоим у окна, глядя на большой огород и тёмную полосу леса за его границами. Нам было очень хорошо. Потом зима, снежки, каток, снова бесконечная учёба. И весна, кошмары ЕГЭ, последний звонок. Мы оба сбежали от своих товарищей - хотели побыть в такую волшебную ночь вместе. И лето. Снова всё та же деревня, всё та же Матильда, всё та же бабушка. И ночи на сеновале...

Не хуже, чем сейчас, подумалось мне. В нашем парке у нас была и своя скамейка. Мы всегда сидели только на ней. Кованые витые ножки, потёртые деревянные рейки, забывшие, что такое краска. А рядом почти сплющенная урна. Когда-то кто-то от молодости и озорства потерял голову и искалечил железный ящик. Я глянул на это чудо инженерной и дизайнерской мысли. Точнее – на чудо отсутствия таковых. Сколько же чепухи довелось тебе принять в своё искорёженное нутро? Бутылок и фантиков, окурков и многого другого, даже зубов. Дождь вокруг меня не ослабевал. И я постепенно превращался в паркового водяного... Или скамеечного? Родившаяся смешинка не смогла выжить в волнах моего настроения. И испуганно лопнула.

Теперь-то я начал понимать, что недомолвки начались уже в начале сентября. Мы благополучно пережили вступительные экзамены в выбранных институтах. Я поступил в политехнический, на инженера-двигателиста. Витька пошёл в театральный, куда звало его сердце. И постепенно, вместе с началом занятий, мы стали меньше уделять друг другу внимания. Но я-то был уверен, что это для нас помехой быть не может... Значит, ошибся.

27 сентября. Почему-то вспомнился именно этот день. Мы с Витькой после учёбы – дома. Он со смехом рассказывает, как они на кафедре актёрского мастерства проходили понятие «актёрской находки». И как он отыграл Хлестакова, сцену объяснения в любви. Чувства и возвышенные речи... Но и платочек под колено, дабы не испачкать хорошие брюки. Действительно, типичный Хлестаков у него получился. Я радуюсь за моего Витьку, шумного, порывистого Рыжика. А потом он немного виновато говорит, что договорился со своими ребятами попить пивка где-то там. И убежал. И вот теперь предательская мысль – а на пиво ли он бегал? Может, и не только на пиво. Всё может быть. Грустно. И обидно, да, обидно. Мог же честно мне сказать, сразу, что встретил другого, или что ему со мной стало трудно. Я ведь тебя люблю, Рыжик. Да, нам было бы больно, но можно было расставить все точки на «i» честно и без всяких тайн.

Я вздрогнул. Пришла в голову нехорошая мысль. О самом себе. Наверное, я тоже приложил руку к охлаждению отношений с Рыжиком. Ведь всё это время продолжал переписываться с Серёгой. А он-то уже второй год в краевой столице. Учится на экономиста. Мы даже видимся с ним чуть ли не каждую неделю. Так, поболтать о том, о сём. У него здесь появилась девушка. Когда мы с Витькой об этом узнали, изумлению не было границ. Возможно, именно то, что я и после такого известия продолжал часто вспоминать Серого, внесло свою лепту. Ну и козёл же я всё-таки... Оба виноваты. А может, и нет виноватых совсем. Просто – так получилось.

За последние две недели мне несколько раз говорили, что видели Рыжего с другими парнями. Я только смеялся. Говорил, что мы живём в свободной стране, и что каждый имеет право на «лево». И в голову даже не приходило, что за этими событиями может лежать нечто большее, чем дружеские посиделки с однокурсниками. Я безгранично верил в своего Витьку. Вот и пролетел... Я закинул голову назад, вновь подставляя лицо под упругие струи дождя. Холодная мокрость уже всего меня схватила в странные тиски. С одной стороны – промок насквозь, ткань липнет к телу, заставляя вздрагивать от леденящих прикосновений при каждом движении ногами или руками. А с другой стороны – полное единение с миром. Такое полное, что иногда казалось – ещё немного и я утеку вместе с дождевыми ручьями куда-то далеко-далеко, просочившись сквозь штакетник лавочки несколькими литрами застывающей воды.

Думал и думал. Обо всём и ни о чём. Потом кто-то позвонил. Мобильник мой был зачехлён в силиконовую обложку, так что пока ещё работал. Глянул на экран – Витька. Взгляд скакнул на часы – три часа ночи. Вот же задумчивый какой. На звонок отвечать не стал. Наверное, он пришёл в нашу малосемейку, которую мы на пару снимали. И увидел, что меня нет. Утром мы вышли вместе. Он что-то такое бодро буркнул мне и умчался на свой автобус. Я же пошёл на другую улицу. Нужный мне транспорт бегал в противоположную сторону. Значит, дома он застал всё так, как было утром. Пусть пока звонит. Я ещё не был готов что-то воспринимать. Ни свою жизнь, ни этот город, ни его, ни себя с такими мыслями.

Потом пришла смс-ка. Два слова. И два знака.

«Где ты?!»

Я наклонился вперёд, пряча телефон от падающей воды. Капли затарорили по спине, тысячами кулачков пытаясь выбить из меня то ли дурь, то ли признание, то ли сознание. Всё, на что меня хватило написать в ответ, были слова:

«Прости меня.»

Потом телефон вернулся на своё место в кармане футболки под курткой. Мокро, конечно, но какая разница? Ночной осенний дождь вокруг царил во всей своей мощи. Вроде, и ливнем не назвать – не настолько всё кошмарно, но и не дождик. Именно дождь, мерное выпадение осадков, способное затопить мир вокруг меня по самые колени. Почему-то накатила жалость к себе. Аж плакать захотелось. Прибежала мысль о том, что так недолго и простудиться до смерти. Сам себе ответил – пусть. Кому я сейчас нужен? Пришлось брать себя в руки, ноги, что там есть ещё? Вот же придумал. Не сахарный, не растаю.

Шелест и журчание воды вокруг не стихало. Слабосветящие фонари над парковыми дорожками уютно прятались среди дождя, подкрашивая воду, падающую с неба, в жёлто-серые цвета. Как раз под настроение. Деревья вокруг о чём-то переговаривались оставшейся листвой. Пришла в голову ещё одна странная мысль. А ведь такой дождь – это сотовый телефон для далёких друг от друга деревьев. Без шелеста капель по листве все эти липы, тополя, берёзы и всевозможные дубы просто не смогли бы дошелестеться друг до друга. А вот во время дождя самые далёкие деревья могут поделиться своими историями со всеми. Словно шанс позвонить и напомнить о себе. Опять завибрировал телефон. Жив, курилка. Стало как-то чуть-чуть спокойнее. Посмотрел, кто так настойчив глубокой ночью. Надо же, не Витька. Хуже, намного хуже. Это был Сергей. И словно схлынуло наваждение. Промозглый холод вгрызся в тело. Стало тоскливо и бесконечно мокро. И все звуки вокруг стали просто звуками. Ничего более.

3.

Ему я решил ответить. Нажал кнопку и поднёс трубку к уху. Сказать что-либо не успел.

- Ты что творишь?! Игнат, какого чёрта?! Ты где? Куда пропал?

В голосе злость и тревога, и ещё что-то. Чего в нём уже давно не было. Пришлось накинуть на голову капюшон, чтобы телефон не заливало. Судя по всему, сейчас будет разговор не из коротких. Я ответил:

- Гуляю.

- Кто в такой дождь гуляет, придурок? Осень на дворе! Заболеть хочешь?

- Чепуха это всё, Серый.

- Мне Витька позвонил. Ты совсем спятил?

- Надо же, - прорвалось из меня, - Он на «лево» ходит, а виноват, значит, я?

- Стоп, - где-то там Сергей помолчал, - Я не об этом.

- А о чём?

- Не хочешь подумать о себе, вспомни о других...

- О ком мне вспоминать?

- Да хотя бы о родителях, придурок ты мелкий.

- Ну, о них забудешь, - пробормотал я, - Чего я, совсем, что ли?

- Похоже, что совсем. И всё-таки... Где ты?

- В парке я, - расколоться труда не составило, - Со стороны прудов. На аллеях.

- Вот же идио-о-о-от, - протянул серёжкин голос, - Нам до тебя почти час добираться теперь придётся.

- Нам, это кому? – спросил я мрачно, - Витьку я пока не хочу видеть.

- Хорошо, мы за ним не будем заезжать, - равнодушно ответил он.

Во мне шевельнулся какой-то червячок.

- А кто – мы?

- Мы с Лялькой и ещё одним человеком. В общем, ты будь там, где есть. Небось на лавочке той сидишь?

- Всё-то ты про меня знаешь, - хмыкнул я и вытер воду с лица. Поморгал, от влаги глаза защипало.

- Короче, сиди где сидишь. Мы скоро приедем. Хочу в глаза тебе сказать всё, что о тебе думаю.

- С удовольствием послушаю, - снова окрысился я.

- Не кипишуй. И жди.

Он отключился. А я снова посмотрел на цифры времени. Надо же, пять часов. Долго же я в прострации просидел. А холодно-то как! Меня перекосило. Блин, романтик – задохлик. Вот слягу с воспалением, и будет всем праздник с фейерверками. И тут до меня дошло, что дождь наконец-то пошёл на убыль. Правда, легче от этого не стало. Где-то в груди заскреблись коготки будущего кашля. Оп-ля... Готов, спёкся псих.

Откуда-то из-под лавки раздался странный звук. Никогда такого не слышал. Естественно, нагнулся посмотреть. И обомлел. Прямо посреди лужи, в которой, кстати, и мои ноги пребывали, сидело маленькое существо, чем-то похожее на котёнка. Да это и был котёнок, но какой мокрый и несчастный! Кругленькие карие глазки испуганно смотрели на меня. Зверёныш вздрогнул и снова издал тот странный звук. Похоже, он так пытался мяукать. Да сил на нормальный «мявк» не осталось. Мои беды сразу стыдливо убежали на грань сознания. Вот кому сейчас действительно плохо и одиноко. И так защемило в сердце, что я протянул руку к промокшему дрожащему существу. Котёнок и не подумал сопротивляться. Пришлось немного его отжать, легонько, чтобы шёрстка чуть распушилась. А потом я просто засунул Ваську (выглядел будущий гроза голубей именно, как Васька) за пазуху, под футболку. Какой же он был холодный! Блин! Но уже через минуту Васька превратился в маленькую тёплую печку, повозился и затих. Ну вот, хоть кому-то стало хорошо в этом мире.

А потом дождь кончился совсем, и Васька запел. Да так громко и счастливо, что я даже вздрогнул поначалу. Мурчал он просто отпадно. Моё лицо само растянулось в улыбке. Вот это грелка! Самая громкая грелка из всех громких мохнатых грелок во всём громком и лохматом мире. Я прошептал:

- Васька ты, Васька. А давай, мы будем вместе сохнуть и петь песни?

И с каким-то тёплым чувством затянул, сидя мокрой мышью в ночи на мокрой лавочке посреди лужи на парковой аллее:

Чёрный ворон, чёрный ворон,

Что ж ты вьёшься надо мноой?

Ты добычи не дождёшься!

Чёрный ворон, я не твой...

4.

В свете фонарей эта троицы выглядела колоритно. Серёга в длинном плаще, его Ольга, одетая в яркую спортивную пару и с длинным неразложенным белым зонтиком в руках, и кто-то третий. Человек незнакомый мне совершенно. Он или она? Это был первый вопрос, который проник ко мне в голову, когда они подходили. Оказалось, это был он. На вид парень был старше Серёги лет на пять, ростом где-то метр семьдесят и довольно щуплый. Чёрная куртка, банальные заношенные джинсы, кроссовки... Ну, ничего необычного или интересного. Но такой, блин, ладный весь.

Серёга быстро пробежал аллею, остановился возле лавочки, глянул на меня довольно тяжёлым взглядом и сказал:

- Ну и гад же ты, Гнат. Почему мне не позвонил?

- Да я, - что сказать дальше, как-то и не нарисовалось в голове. Действительно, почему? А чёрт его знает.

- Какой же ты эгоист..., - добавила Лялька, - Мы там извелись просто, когда Витька позвонил и всё рассказал.

- Рассказал? – деланно удивился я, - Прямо так уж и всё?

- Даже про то, что руки распустил. А ты язык больше распускай, - Серёга нервно закурил, - Неужели тебе действительно плевать на всех?

В душе стало пусто. Спасибо, Рыжик. Оказывается, я же во всём и виноват. Может, и так. Поделом. Ольга словно почувствовала перемену в моём состоянии, тронула Сергея за руку и сказала:

- Не обвиняй, Серёжа. Ты посмотри, в каком он состоянии. И знаешь, что-то мне подсказывает, что Витенька не всё нам рассказал.

Мой лучший друг виновато шмыгнул носом и пробурчал:

- Ну вот и забираем его к нам. Пусть он там всё и расскажет, что случилось.

- Лечить будем, - подал голос парень. Я ещё раз посмотрел на него, теперь уже ближе. И обомлел. Ну вот что такого? Тёмно-русые волосы, худоватое лицо, тонкие брови... И глаза. Таких глаз я ещё никогда не видел. Странного василькового цвета. Синего, и немного с примесью фиолетового. Он продолжил:

- Он уже чахнуть начал. Смотрите, как глаза блестят.

- Псих, - обронил Серёга, - Вставай, пошли... Да застегнись ты!

И тут моё пузо зашевелилось. И на белый свет из воротника футболки вынырнула мордочка Васьки, совсем отогревшегося и выспавшегося. Вся честная компания стала изучать друг друга. Лялька аж засветилась:

- Господи, чудо какое!

Чудо, оказавшееся серым в редкую полосочку, зевнуло и спряталось обратно. А я встал, наконец, с лавочки. И понял, что вместо тела у меня теперь сплошное ощущение катаклизма. Уж посидел, так посидел. Сергей без особых церемоний цапнул меня за плечо и потащил по аллее, скомандовав:

- Димон, хватай за другую руку. Помогай давай.

И меня повели к выходу из парка. Ночь вокруг пока и не думала сдавать позиции. Только чуть-чуть посветлела. Ольга перехватила сложенный зонтик посередине и догнала нас со словами:

- Какое холодное утро.

«Разве?» - удивился я про себя. Идти было так легко. А по животу вертелась лохматая печка с острыми иголками-коготками. Наверное, Ваське не терпелось узнать, что будет дальше. А я знал одно – вокруг рождалось новое прекрасное утро. И было оно васильковым.