Эпилог. Человек без смысла

«Можно долго протянуть наедине с воспоминаниями? Они как любимый мягкий шарф на шее, на котором рано или поздно сообразишь повеситься».

— Эльчин Сафарли

Вы уже поняли, что я имею бесполезную привычку оглядываться назад и что вся эта повесть — чистое её воплощение, выражение неумолимой потребности к возвращению? Или, быть может, это побег, желание обрести долгожданное завершение?

На самом деле эта привычка никогда не приводила ни к чему хорошему, но тогда был тот самый день. Особенный.

Странное гудение в голове преследовало меня с тех самых пор, как я проснулся. Было ли это связано с чересчур эмоциональным окончанием вчерашнего вечера или бессонной ночью, я не мог сказать с абсолютной точностью, даже будучи врачом. Вероятно, все эти факторы произвели свой эффект на мой организм.

То было воскресное утро, из разряда самых любимых, таких приятных и ленивых, когда тебе не надо никуда торопиться: наспех умываться, пить чай или заталкивать в рот сэндвич, потому что ты, как всегда, проспал.

Первый минус одинокой жизни — никто о тебе не позаботится.

Собираясь на работу, никто не зайдёт в твою комнату, чтобы спихнуть тебя с кровати с ворчливым обращением: «ты играешь с огнём, идиот, лучше вставай по-хорошему».

Так вот, это было воскресение. Я проснулся с гудящей головой и неприятным ощущением тревоги. Оно, словно зуд, раздражало грудную клетку и внушало чувство непонятного страха перед чем-то неизвестным.

«Я что-то забыл», — подумал я, медленно вставая с кровати и морщась от головной боли.

Я забыл что-то чрезвычайно важное, о чём забывать нельзя.

Осознание настигло меня на кухне, когда я пытался спокойно позавтракать, сосредоточившись мыслями на яичнице. Вяло ковыряя вилкой в тарелке, я думал о том, что мне снилось, посчитав, что разгадка моей утренней тревоги кроется именно в ночном сновидении.

И я действительно вспомнил, что мне снилось, будто я еду на велосипеде, еду быстро, не останавливаясь, потому что от этого зависела чья-то жизнь. Возможно, мне поставили ультиматум, и я не стал играть с огнём. Этого я не помнил.

Солнце играло лучами во всю, ослепляя глаза, ветер яростно шумел в ушах, но я упрямо нёсся с невероятной скоростью по пустой дороге. Мимо меня странным образом проносились лица каких-то знакомых, их силуэты. И никто, никто из них не узнавал меня, потому что я больше не был собой.

Это было одно из главных условий гонки, наверное. Я был в чужом обличье.

А может, этот облик был моим, но я сам, подобно прохожим, не узнавал его, потому что он сильно изменился?

Я ехал, совершенно не имея понятия, куда. И справа, и слева от меня мелькали величественные громады гор, подёрнутые белесой дымкой. И перед тем, как проснуться, я слышал отчётливое, прекрасное пение знакомого мне голоса.

Это был голос Констанции, снова поющей в баре «Сияние», по многочисленным просьбам, хит Элвиса Пресли.

— Возьми мою руку,     Возьми всю мою жизнь,     Ведь я ничего не могу поделать     С любовью к тебе.

— Верни меня обратно!

Я вздрогнул, поднялся и убрал недоеденный завтрак в холодильник. Аппетит загадочным образом исчез. Я вытащил из старого ящика в кладовке патефон и кое-какие пластинки, бегло осмотрел их и не нашёл нужную. Разочарованно выдохнув, я остановился посреди кухни в растерянности.

Не могло её не быть у меня. И я не мог оставить её в «Розетте». С ней связано слишком много воспоминаний.

— Ты никогда не говорил мне об этом, Роб. Почему? — Ник отложил вилку и отодвинул тарелку в сторону.

— Разве это похоже на то, что обычно обсуждают за завтраком? — поморщился я, хватаясь рукой за горячий чайник.

— Чёрт, да какая разница! Ты не рассказал об этом раньше. Почему?

— Когда хочу, тогда и говорю! — сказал я, с силой опуская кружку на стол, — ты так возмущён, как будто сам ничего от меня не скрываешь! Что с тобой было позавчера?

— Это другое... — пробормотал Ник,  помешивая ложечкой чай.

— Вовсе нет, — возразил я, опускаясь, наконец, на стул. — Это тоже самое.

— Так вот почему тебя не приняли на работу в первый раз! А я ведь думал, что про твою депрессию они лишь предполагали. Оказывается, у них было основание для опасений.

— Не было у них никаких оснований! — тут же ощерился я, конечно, чувствуя себя уязвлённым. — Это было год назад, год! Какое это имеет значение, если сейчас всё в порядке?

— Хорошо, что тебе не удалось сделать это, Роб, — сказал Николас, качнув головой. — Никогда больше не пытайся... Обещай.

— Брось, Ник, — поморщился я. — Я же не наркоман. У меня нет никаких зависимостей. А твои слова звучат так, как будто я дня не могу провести без марихуаны.

— Однажды это случилось. И я не вижу никаких причин, по которым это не может произойти снова.

— Ты серьёзно? — я неуверенно улыбнулся, надеясь, что его хмурый вид — притворство.

— Смерть, как наркотик. Попробовав раз, рано или поздно захочешь испить эту чашу снова, лишь бы почувствовать, как в крови закипает жгучий азарт. Гонки со смертью — это же так поэтично. Ты писатель, Роберт. Уж ты-то знаешь.

В моей груди шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие после его слов.

— А откуда ты об этом знаешь?

Он улыбнулся.

— Эй, просто пообещай. Ни под каким-либо предлогом. Даже если «Розетта» сгорит к чертям собачьим.

— Обещаю.

— Вот и славно. Во-о-озьми мою руку, возьми всю мою жизнь, ведь я ничего не мо-о-огу поделать с любовью к те-е-ебе, — начал он подпевать слова песни, заигравшей по радио.

«Просто пообещай... Чёртов пророк», — подумал я, вспоминая тогда этот непростой утренний диалог.

Я пошёл в спальню и вытащил ещё более древний на вид сундучок из-под кровати. Конечно, она была здесь. Именно здесь я и должен был её найти, рядом с письмами и его французкими книгами.

Подавив радостную улыбку, я взял пластинку и вставил её в патефон. Комнату наполнил тёплый, хриплый звук воспроизводящейся мелодии, вскоре переплетающейся с нежными струнными мотивами той песни, которую пела Констанция. Я закрыл глаза, покачивая головой в плавный такт всем известной песни.

—  Как река течёт,      К морю напрямик...

Моё незатейливое времяпровождение прервал телефон. Вздохнув, я выключил проигрыватель и поднёс трубку к уху.

— Гэлбрейт. Слушаю.

— Роб, я заказал тебе дневной билет. Поезд отходит в 15:20.

— Отлично! Спасибо, Джерри. 

— Я буду проезжать мимо твоего дома и оставлю его в почтовом ящике, по рукам?

— Никаких проблем.

— Надолго ты? Может, зайдёшь к Джози?

— Нет, я буквально туда и обратно. Так что передай ей большой привет. И поцелуй за меня малыша.

Я повесил трубку и машинально сжал кулон Клиленда на груди. Персиковый свет заливал кухню, падал на моё лицо, и на какое-то мгновение я почувствовал, как меня накрыла такая тёплая волна умиротворения.

Потом я вышел из дома. Солнце уже вовсю золотило верхушки деревьев и крыши домов, пёстрые вывески на магазинах и блестящие поверхности автомобилей. Я глубоко выдохнул и побежал трусцой по дорожке, уводящей к старому входу в парк, где, как ни странно, редко можно было встретить людей. Обычно каждое воскресное утро я пробегал этот путь, садился на лавочку, закрывал глаза и пытался абстрагироваться от всего, что происходило вокруг меня. Попытки расслабиться часто приводили меня к каким-либо воспоминаниям, и, увы, не всегда они были хорошими, и лишь подкрепляли моё внутреннее постоянное напряжение.

Эту так называемую «терапию» прописал я себе сам, однажды вечером заметив, как мелко дрожат пальцы на моих руках.

Однажды за этим занятием меня застал чей-то любопытный лохматый пёс. Он подошёл ко мне и лизнул ногу. Я вздрогнул, распахнул глаза и посмотрел на нарушителя моей медитации.

— Здравствуй, дружок, — неуверенно сказал я, потрепав его за ухо.

Пёс смотрел на меня умными чёрными глазами, и мне показалось, будто они улыбались.

— Чей ты? Смотри, а то хозяева искать будут. Давай, беги отсюда.

Пёс снова лизнул мою ладонь и радостно махнул рыжим хвостом. Я представил себе, как бы было здорово, живя я с такой собакой дома. Но она не выглядела брошенной и бродячей — вполне ухоженное, обычное животное с зелёным ошейником.

Конечно, я не мог взять пса к себе домой.

Со скрепящим сердцем я встал со скамейки и пошёл домой, надеясь, что он побежит за мной следом. Я обернулся лишь однажды — пёс всё сидел на том же месте, каплей солнца сверкая в траве, и смотрел мне вслед печальными глазами.

Через неделю, таким же воскресным утром, я снова прибежал в парк, чтобы расслабиться. И чувство дежавю накрыло меня, когда спустя некоторое время медитации тот же самый пёс снова лизнул мою ногу.

— Ну, товарищ, — радостно сказал я, ласково взлохмачивая его шерсть, — не знаю, кто твои хозяева, но, похоже, ты с ними не очень счастлив. Я угадал?

Пёс чему-то сильно обрадовался, яростно замотылял хвостом и закинул лапы мне на ноги, видимо, приветствуя.

Я улыбнулся и вынул из кармана пакет с собачьей едой.

— Я, наверное, совсем рехнулся, но почему-то был уверен, что мы с тобой ещё встретимся. Может быть, ты голоден?

Пёс задумчиво посмотрел на блеснувший в моей руке пакет и спустил лапы на землю.

— Держи, — я высыпал немного на траву.

Он склонил рыжую лохматую голову, принюхался и принялся спокойно поедать мой гостинец, не накидываясь, словно изголодавший, что привело меня к выводу, что всё же он не бродяга.

— Арчи! Арчибальд, где ты? — услышал я вдруг крик откуда-то издалека.

Услышав его, пёс вздрогнул, слабо махнул хвостом и продолжил есть.

— Арчи! Глупая ты собака, куда тебя унесло опять? — раздражённый голос приближался.

Я спрятал пакет с едой в карман, поморщившись — мне не понравился тон, которым говорили с собакой.

— Похоже, ты одинок, как и я.

— Арчибальд!

Пёс снова лизнул мою ногу и понёсся прочь, навстречу своей нерадивой хозяйке.

Я обернулся и увидел вдалеке какую-то девицу в красной кофте. К ней и направлялся мой новый друг, прижав уши.

В следующее и последующее воскресенье Арчибальд не объявился, и я понял, что вряд ли когда-нибудь увижу пса.

Этим воскресным утром я бежал с гораздо большей охотой, думая о том, чтобы поскорее попробовать забыться. Разные мысли метались в моей голове, создавая какой-то раздражающий шум.

Я невольно пытался вспомнить, каким человеком был до приезда в Лондон в поисках новой жизни. О прошлом свидетельствовал лишь короткий и глупый диагноз, всегда казавшийся мне каким-то клеймом: «глубокая депрессия».

И я не мог понять, что же случилось со мной, что произошло, что поменяло меня, и действительно ли я поменялся? И если так, почему я сам этого не ощущаю?

Джози сказала мне прошлой зимой: «Ты действительно изменился, Роберт». В ответ на это я лишь пожал плечами. Тогда мне не хотелось заниматься таким глубоким самоанализом.

Я думал о Нике и о том, что нам, к сожалению, свойственно выделять некоторых людей в своей жизни, называя их «особенными». И именно с этой мысли я и начал свой незатейливый рассказ о событиях, имевших место в моей жизни.

Неспешным шагом возвращаясь домой, погружённый в тяжёлые мысли, я не сразу заметил, что за мной спокойно следовал некто, потряхивая рыжей шевелюрой. Некто, кого я давненько уже не видел и не чаял увидеть.

Арчибальд пару раз гавкнув для приличия, ускорился и через пару секунд уже трусил рядом со мной.

— Приятель! — изумился я, увидев знакомую собаку. — Это ты плохо придумал.

Я остановился, и пёс последовал моему примеру. Махнув хвостом напоследок, он сел и посмотрел на меня преданным взглядом.

Я опустился перед ним на корточки, положив руку на  загривок.

— Ты не мой пёс. Тебя будут искать. Возвращайся домой.

Пёс склонил кудлатую голову набок. Я вздохнул, поднялся и пошёл дальше. Ситуация повторилась. В моей груди зародилась тёплая надежда, что Арчи станет моим псом. И Клиленд любит собак. Он бы столько рассказал мне о его породе, если бы шёл рядом!

Тоска снова стиснула меня в своём панцире, и я отогнал эти мысли прочь.

Я шёл, рядом со мной трусил рыжий Арчи, то высовывая, то пряча розовый язык, и мне казалось, будто моё ближайшее будущее стало на йоту теплее.

Вернувшись домой, первым делом я заглянул в почтовый ящик, чтобы проверить возможное наличие билета на поезд. И обмер, увидя там письмо.

Я не мог потерять Ника. Ни в коем случае. Я найду его, обязательно найду его, даже если это будет стоить мне жизни. Я не боюсь смерти, уже нет. Слишком многое стоит на кону. Я готов испить эту чашу снова. 

На конверте не было обратного адреса. Вероятно, адресант, пожелавший остаться неизвестным, самостоятельно положил его в ящик и ушёл, никем не замеченный.

Я осторожно развернул вчетверо сложенный лист, всеми фибрами души почувствовав неладное. От короткого содержимого послания по коже пробежалась стайка мурашек, а на затылке натянулась кожа.

«Теперь пришёл твой черёд платить по счетам, Роб. Каким бы не был твой путь, нам он уже известен, и какой бы не была твоя конечная остановка, мы всегда будем ждать тебя там».

И я выпрямился, с удивительным для самого себя спокойствием убирая письмо в карман куртки.Где-то в глубине души я с самого начала знал, чем может обернуться наше с Клилендом летнее приключение. Я ждал этого, ведь за ошибки прошлого всё равно всегда приходится расплачиваться будущим. Только это уже совсем другая история. 

Жизнь — этакая древняя разменная монета.  А я, как последний из романтиков, —  писатель.

Зарычал Арчибальд, подозрительно обнюхав почтовый ящик. Я посмотрел на свои руки, в которых секунду назад сжимал записку. Мои пальцы не дрожали.

Я человек без смысла.

Я особенный.