1

Ледяные цветы появляются на "молодом" и очень тонком льду. При испарении воды её частицы соприкасаются с ледяным воздухом и кристаллизуются, образуя прекрасные соцветия. Но жизнь ледяного цветка крайне недолговечна. Достаточно лишь одного внешнего фактора - силы ветра...

Несколько секунд я стоял неподвижно, разглядывая стену. Сердце ускорило бег, взгляд блестящих карих глаз с портрета на стене гипнотизировал. Я знал, что должен был вернуться в свою комнату, пока меня не хватились, но...

Не отрываясь от портрета, я приблизился, затем опустил взгляд на свой рисунок и, нахмурив брови, принялся рассматривать его. Я допустил ошибку, сделал брови слишком толстыми. Мне хотелось, чтобы лицо было более мужественным, но не вышло. Теперь брови с неправильной симметрией и формой занимали большую часть лба. Напрасно я поторопился и не сделал набросок, теперь ещё один лист бумаги был непоправимо испорчен. В папке их осталось не больше десяти. Меня захлестнула волна разочарования. Совсем не хотелось идти в торговый центр за новыми, к тому же я еще не знал, где он находится, потому что вчера начался первый день моих каникул, и видимо, мне придётся задержаться в прелестном местечке Гармиш-Партенкирхен, или просто Га-Па, в его самом дорогом районе у подножия горы Цугшпитце, где богатые детишки и их родители предпочитали проводить каникулы, катаясь на коньках, лыжах и спускаясь с крутых склонов. Они проводили уютные вечера в своих роскошных домах за игрой в компьютерные игры или потягивали горячий шоколад за просмотром хороших сериалов и фильмов.

Вчерашний день невольно заставил меня коснуться их жизни, а точнее позавчерашняя ночь, которая разрушила мой неидеальный образ жизни в Ганновере, и всё рухнуло к чертям. Сейчас всё казалось мне странным сюрреалистичным сном или, во всяком случае, неприемлемым для меня.

Начиная с этого светлого и роскошного кабинета.

Дорогая мебель, которая меня окружала, бежевый тон стен, картины, развешанные на них с какой-то хитрой эстетической подоплёкой, а не просто, чтобы заполнить пустоту, хрустальная люстра, висевшая над моей головой и, наверное, красиво горевшая вечером, огромный дубовый стол и кожаное кресло у окна, за которым, вероятно, любит сидеть хозяин этого дома. Мои тощие голые ступни, которые утопали в ворсе пушистого ковра и казалось, я ступал по шкуре мягкого зверя и он вот-вот зашевелится под моими ногами. Дурацкий портрет в конце концов, который я случайно увидел вчера и не смог избавиться от навязчивой мысли попробовать нарисовать человека, изображённого на нём. Всё явно было неправильно. Мне не следовало здесь быть. Но самое невыносимое для меня в этом чужом месте находилось за этим окном, выходившим во внутренний двор особняка. Там был большой и уютный зимний сад. Мне всё это было в новинку. Я, привыкший к Ганноверу, к угрюмым лицам людей, идущих мимо по улицам с граффити и мусором, к цветным парням в несуразной одежде и с борзыми повадками, к наводнившим город беженцам, ощущал себя здесь гостем с другой планеты.

Я представил многоэтажные дома моего родного города, с квартирами, обставленными дешёвой мебелью и ширпотребом из IKEA, которые хозяин этого дома никогда бы не купил. Все те вещи - просто китч. Я тоже так считал. Они объективно безобразны и свидетельствовали не просто о неудачном выборе или дурном вкусе. За каждой этой вещью скрывался статус того, кто их покупал.

"Что я буду здесь делать?" - спросил я себя. Мой взгляд снова прошёлся по кабинету. Мне всё это не нравилось, я хотел вернуться на уровень, который мне соответствовал. Уровень, низ которого хозяину этого дома показался бы ничтожным дном. Вместо этого, я стоял сейчас здесь, в своей старой домашней одежде, которая вписалась бы только в нашу с матерью убогую квартиру, по привычке босиком и с неудавшимся рисунком в руках. Я покрутил кольцо на большом пальце и облизал пересохшие губы. А что ещё хуже - я был без мобильника, с которым мне было бы не так неуютно, но он остался в забытой дома сумке. Чтобы отвлечься от дурных воспоминаний, я снова посмотрел на портрет красивого мужчины с карими глазами.

Послышался какой-то отдалённый шум. Повернув голову и машинально скользнув взглядом по двери в кабинет, я замер, как преступник. В венецианском стекле в нижней части двери не было заметно никакого движения в коридоре, всё было тихо - хозяев и бабушки нет дома.

Опустив руку с рисунком, я оглядел полки и большие стеллажи, на которых выстроились книги на всевозможных языках. Мой взгляд остановился на разнокалиберных стеклянных колбах, в мутном растворе которых что-то плавало. Сделав несколько нерешительных шагов босыми ногами по мягкому коричневому ковру, я подошёл к стеллажу и приблизил лицо к одной из колб, пытаясь разглядеть, что было внутри этого молочно-серого раствора, и тут же испуганно отскочил, роняя на пол рисунок. Из колбы, как будто прильнув к стенке своей стеклянной тюрьмы, на меня смотрел разбухший мёртвый младенец.

Во входную дверь внизу громко постучали. Но я не мог сдвинуться, меня била дрожь. Начался приступ. Сев на пол, я опустил голову, положил подбородок на колени и обнял ноги руками, пытаясь успокоиться. Несколько раз позвонили в дверь. Снова постучали, а спустя пару минут стали слышны шаги по лестнице - кто-то поднимался. Дверь кабинета приоткрылась...

- Якоб! Так и знала, что ты здесь!

В ушах уже зазвенело. Я заткнул их руками и крепко зажмурил глаза, ещё сильнее утыкаясь лицом в колени. В нос ударил знакомый лавандовый запах - это любимые масляные духи бабушки. Вдыхая этот аромат и дрожа всем телом, я ощущал, как мне всё больше и больше не хватает воздуха в лёгких. Паника от ощущения удушья нарастала. Воздух как будто переполнил лёгкие и не мог выйти наружу. Я непроизвольно сжал кулаки с такой силой, что ногти глубоко вонзились в ладонь. Боль постепенно заставила стихнуть звон в ушах, и я уже был в состоянии разобрать, что говорила бабушка взволнованным голосом.

- Успокойся... дыши, дыши... где твой ингалятор?

Она втиснула руку в карман моих спортивных брюк и с трудом вытащила маленький белый алюминиевый баллончик с синей полоской на боку.

- Якоб, зачем ты сюда пришёл? - осуждающе спросила она. - Сколько раз мне повторять, что тебе нельзя просто так бродить по дому и заходить куда вздумается? Якоб, ты меня слышишь?

- В стел-ла-же! - отозвался я и сделал глубокий, насколько это было возможно, вдох из ингалятора.

- Что в стеллаже?

Из моей груди вырывались громкие свистящие хрипы. Я с трудом выдохнул:

- М-мёртвые...

Ко мне склонилось ласковое лицо бабушки.

- Не бойся, герр Ауверс - анатом, он преподаёт в университете. Отдышись, а потом подойди и посмотри, чтобы больше не пугаться. Вставай. Я подожду.

Мне не осталось ничего иного, кроме как не поддаться страху и не задохнуться от него. Зачарованно, широко распахнутыми глазами я смотрел на это отвратительное зрелище, прогнать из глаз которое будет теперь непросто.

Одна колба, вторая, третья. Мой взгляд метался от одной к другой. А потом возвращался обратно. Я называл их вполголоса, не думая о том, что у тех, кто был внутри этих колб, могли бы быть имена.

"Их семь... Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь", - повторял я про себя, даже не глядя уже на разбухшие лица, чтобы не пришлось потом вспоминать.

Бабушку за спиной не трогало это зрелище, а мне не хватало смелости взглянуть на неё сейчас. Внезапно меня заставил обернуться зловещий шум открывающейся двери, прозвучавший жутко и неожиданно, противный скрип, похожий на стон раненого зверя.

На одно мгновение я снова перестал дышать.

- Добрый вечер, герр Ауверс.

Я сразу же выпрямился, всё ещё одурманенный приступом, тяжело дышавший, с влажными глазами, в мокрой от пота футболке, но тут же опустил взгляд. Неловкая ситуация. В мозгу молнией пронеслись мысли. Как мы выглядим со стороны? По какому праву зашли в его кабинет? И почему я снова хотел посмотреть на человека напротив меня, но не смел?

Сердце бешено заколотилось.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

- Так значит ты и есть Якоб? - послышался грубый хрипловатый голос. - Я рад с тобой познакомиться, меня зовут герр Ауверс.

Я громко сглотнул, не в силах отвести взгляд. Мужчина был красив: около тридцати, темноволосый, с резкими, даже хищными чертами лица. Он ухмыльнулся, разглядывая меня в ответ. Или мне показалось.

Онемев от волнения, я невольно попятился к двери от хозяина отвратительных мёртвых младенцев и молча выскользнул из кабинета.

- Извините, герр Ауверс, у Якоба только что случился приступ астмы. Хотите кофе? - услышал я голос бабушки.

- Не сейчас. Благодарю, - мягко ответил тот.

Вернувшись в комнату, которая на неопределённый срок теперь стала моей, я закрыл дверь. Стук сердца гулко отдавался в ушах, и мне казалось, будто его слышно на весь дом. В моей комнате - примерно шестнадцати квадратных метров - поместилась двуспальная кровать, комод, платяной шкаф и телевизор. В углу стояло обитое серой тканью небольшое кресло с протёртыми подлокотниками и продавленным сиденьем. Небольшое окно выходило на тот же прекрасный застеклённый и отапливаемый зимний сад.

Кухня для персонала располагалась тут же, по коридору, мне предстояло делить её с бабушкой, чья комната была напротив, и ещё несколькими людьми из обслуги.

На моей кровати высилась стопка одежды из чемодана, которую я должен был разложить и развесить.

Я отказался от ужина и вышел, чтобы только дойти до ванной комнаты, которая находилась в самом конце коридора и явно не предназначалась для хозяев дома. Заглянув в эту крошечную ванную, отделанную серым мрамором, всю в известковом налёте, я увидел унитаз, маленькую ванну, будто дошедшую до нас из позапрошлого века, и душ. Мыла и шампуней не было, но скромненько в углу стояло средство для уничтожения мокриц. Меня это ничуть не расстроило, моя ванная дома была ещё похуже и мрамором точно отделана не была.

Умыв лицо и переодев футболку, я прогнал мысль о душе и вернулся в комнату, где, преодолевая приступы сонливости, распихал все вещи в комод и лёг на кровать. Без телефона было ужасно отстойно: ни интернета, ни общения с другом. Попереключав каналы на маленьком телевизоре, я резко сел, поражённый мыслью, что мой неудачный рисунок остался в кабинете герра Ауверса. Блин, надеюсь, бабушка его забрала.

Несмотря на то, что меня весь день клонило в сон, уснуть мне так и не удавалось. От духоты в комнате начала болеть голова, а незнакомый матрас, казалось, был ужасно неудобным. Я ворочался с боку на бок, укладываясь то так, то эдак, высовывал из-под одеяла то ногу, то руку, но всё было тщетно. Мысли о портрете и о том, что мой рисунок до сих пор валяется на полу в том кабинете, не шли из головы. Какое-то время я лежал неподвижно, пытаясь внушить себе абсолютное спокойствие и дышать медленно и глубоко, попадая в такт внутреннему счёту, но мысли продолжали скакать вокруг кабинета, не давая забыться ни на минуту. Мне хотелось нарисовать снова этого мужчину. Ещё одна попытка! Стоило мне закрыть глаза, как я снова видел этот удивительный погрудный портрет: необыкновенно удачный полупрофиль с тщательно проработанными чертами лица и идеальным использованием светотени в фоне и освещении. Всё вместе было прекрасным и гармоничным. Что говорить о внешней привлекательности модели?

Спустя ещё полчаса, не в силах больше терпеть, я выбрался из-под одеяла. Пол чуть слышно заскрипел под ногами, но верхний ящик комода, куда я сложил папку с листами и карандашами, открылся совершенно беззвучно. Прицепив к планшету для бумаги новый лист, я засунул в карман карандаш и ластик. Жаль, что мой этюдник остался дома, в зимнем саду он бы мне очень пригодился, если, конечно, мне можно будет там находиться. Нрава хозяина этого дома я ещё не знал, но если он дал добро приютить внука своей домоправительницы на неопределённый срок, то что ему какой-то сад и я в нём? Хотя...

Натянув штаны, я прихватил спрятанную в чемодане пачку сигарет и, сунув её в карман, абсолютно не надеясь, что смогу выкурить хоть одну сигарету в этом шикарном доме, открыл дверь и стал красться на цыпочках по коридору.

Моих босых ног коснулся холодный сквозняк. Весь дом уже спал, я прислонил ухо к двери бабушкиной комнаты. Она-то уж точно спит, несмотря на то, что небольшой жёлтый свет струился из-под двери. Бабуля всегда засыпала с ночником.

Войдя в кабинет и стараясь не смотреть в сторону стеллажа, я прокрался к столу и включил стоящую на нём лампу. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что моего рисунка на полу нет, но неожиданно тот обнаружился на краю этого большого дубового стола. Я положил планшет, затем взял его в руки и снова подошёл к портрету. Моя ошибка была очевидна и, естественно, никуда не делась. В отчаянии смяв лист, я громко выдохнул. Не стоило выбирать уголь, кажется, я никогда не буду уметь рисовать как следует. Рука потянулась к пачке сигарет. Чёрт! Как хочется курить. Мой взгляд упал на окно за кожаным креслом.

А что если...

Повинуясь внезапному порыву, я выключил свет и подошёл к окну, приоткрыл его и уселся на высокий подоконник. Закурив, я положил руки на колени, откинул голову назад и прикрыл глаза.

Положиться теперь на своих родителей я не мог. Отношения с отцом и матерью дошли до критической точки. Я был их единственным сыном. Мои родители давно развелись. Впоследствии оба вступили в новые браки - и я стал никому не нужен. А серьезный конфликт между мной и отчимом, с привлечением полиции, вынудил бабулю забрать меня к себе из Ганновера. Вот почему я сидел сейчас на подоконнике этого окна. Кроме бабушки, по сути, у меня никого больше не было.

Что до друзей, то их было немного, и те тщательно отфильтрованные. Я строил дружбу с ними по принципу лёгкого общения, не обременяя их своими проблемами, и в свою очередь они делали то же самое.

Я сделал глубокую затяжку и стряхнул пепел в маленькую уродскую вазочку с узким горлышком, стоящую справа от меня.

- Древние греки были бы очень расстроены таким обращением с лекифом.

Резко обернувшись, я увидел в полумраке мужскую фигуру, которая неспешно приближалась ко мне.

- Ну здравствуй ещё раз, Якоб. Так тебе приглянулся мой кабинет?

Спрыгнув с подоконника, я заметался с окурком в руках, и мне ничего не оставалось, как кинуть его в ту же вазу.

- Я... вымою... её, - выдохнул я, и мой взгляд упёрся в широкую грудь герра Ауверса.

Он подошёл слишком близко, а я рванул в сторону, но резкий захват моего плеча заставил меня остановиться как вкопанного.

- Ты не ответил. Так тебе понравился мой кабинет?

- Потрясающе... - выдавил я, чувствуя, как от паники грудь начинает распирать воздух.

Мужчина снова ухмыльнулся, явно забавляясь ситуацией.

- Куришь с астмой? Такой отчаянный или просто дурак?

Повисла тишина, было слышно только моё хриплое дыхание. Эта тишина между нами в полумраке стала такой тягостной, что волей-неволей я упёрся недовольным взглядом в его глаза - глаза поразительно схожие с глазами мужчины на портрете.

- Моё имя Август, - примирительно объявил он.

Теперь, уже высоко подняв голову, я долго всматривался в это лицо, сравнивая его с портретом. Я задержался на бровях. Моя рука невольно поднялась, и пальцы прикоснулись к ним. Не сделать этого было выше моих сил.

Крупная ладонь перехватила мою руку, и я очнулся. В пронзительном взгляде серьёзных глаз читалось лёгкое удивление. Ещё один человек из множества других, который посчитает Якоба Линденау психом.

Перед тем как сдвинуться с места, я громко и хрипло выдохнул. Рука мужчины перевернула мою ладонь, и его палец прошёлся вдоль линии жизни. Мужчина поднял мою ладонь к губам и оставил на ней лёгкий поцелуй.

Я сорвался как ветер и вылетел из кабинета, забыв о планшете и старом рисунке, о пачке сигарет на широком подоконнике и грёбаной вазе, которую обещал помыть.

Влетев в комнату, я запрыгнул в кровать и накрылся одеялом с головой. Сердце грозило выскочить, всё кружилось перед глазами. Слишком много всего. Не переварить. Слишком много всего случилось за эти два дня. Что это? Что только что произошло?