г л а в а 2.14

"Я верю, что ты способен на любовь, которая заперта на пыльных перепутьях в глубине твоего сердца, а ты просто боишься выпустить ее наружу"Skylar Grey

— Алло? — раздался на том конце провода сонный голос Самюэля.

В горле пересохло, она встала в ступор. Зачем нужно было звонить? Если бы не эта записка на холодильнике... И если бы не поведение Рене, из-за которого она осталась ночевать в другой комнате. Все это было стечением обстоятельств, успокаивала саму себя она, продолжая молчать в трубку.

— Алло, — протяжно пропел он в трубку с большей настойчивостью.

"Если он сбросит, я же больше не смогу ему позвонить. Не найду в себе сил", — запереживала Софи и все-таки прошептала:

— Алло, Самюэль.

— Питерсон? — он удивленно выкрикнул, и, видимо, спать ему расхотелось в миг. — Это какая-то шутка Олистера?

— Нет-нет, Самюэль, это я. Долго объяснять, — ей не верилось, что она  разговаривала сейчас именно с ним. — Я хотела сказать. Мне надо было поговорить с тобой о... — ей не надо было поговорить с ним, ведь она позвонила ему беспричинно. Она почувствовала, что была готова к разговору с ним. Но о чем? 

— Что он сделал?! Скажи мне, и я убью этого придурка, — процедил он, наводя ужас на девушку.

— Нет, я звоню не из-за Олистера. Точнее, из-за него тоже, — она закрыла лицо ладонью, стыдясь каждой произнесенной фразы. — Я подслушала ваш разговор с Олистером, и... В общем, он сказал, что я жалею, что тебя здесь нет, но это не так. Точнее сказать, нет, мне жалко, что я здесь. А если бы не здесь, то мне было бы жаль, что тебя нет. На самом деле, Олистер все это придумал, чтобы меня разозлить, — она шумно выдохнула и опустила голову на холодное оконное стекло. А парень предательски молчал. — Я веду себя, как пятиклассница.

В ухе послышался приятный мужской смех, и ей стало стыдно, что она заговорила об этом. Можно было спросить о финале или о банальном самочувствии. Софи могла выбрать любую тему, но поступила как всегда.

— Нет, мне нравится, как ты пытаешься оправдываться за этого болвана, — с хохотом ответил он. Наконец-то она услышала его голос. Ей его не хватало. — И не только за него...

— Не бей его, ладно? Он не причиняет мне вреда.

— Ну раз ты попросила... — и повисло тягучее и противное до невозможности молчание. — Ты позвонила для этого?

Ей не понравился его вопрос, но ее звонок был действительно глупый. На часах было почти три, и парня она разбудила, о чем свидетельствовал его хриплый голос. Какой-то Олистер не стоил таких жертв со сном. 

— Я не хотела оставаться одна, ведь мне не спится, — призналась она. Ей очень хотелось домой, и здесь девушка была заперта. Здесь она ничего не решала. Только когда Рене захочет поехать обратно в город, она окажется на свободе.

— Не хотел бы я этого спрашивать, но... — он откашлялся, и его голос стал стальным. — А где Рене? Ты бы могла его разбудить, и...

— Нет, не могу, — ей так не хотелось, чтобы он спрашивал у нее что-то еще. Она не была готова об этом вспоминать.

Сколько можно было обманывать? Ей никогда не хотелось быть честной с Самюэлем. Она всегда считала, что это не его дело. Она не была готова рассказать ему о случившемся в бассейне. И никогда не будет готова, если так все продолжится. Ей нужно было найти в себе силы признаться ему хоть в чем-то. 

— Самюэль, я помню, что сказала тебе тогда в машине. Я была сильно зла на твое любопытство. Помнишь?

Как он мог забыть. 

"Давай так. Я не хочу лезть в твою жизнь и семью. Я не спрашиваю о твоем отце и матери. Меня не волнует их заработок и количество ваших домиков. Я лишь прошу, чтобы тебя также не интересовали моя семья и моя жизнь. Прошу..."

Его разозлили слова Софи, но он тогда не отступил и сказал все, что думал на своем дне рождении. Все, что в нем накопилось. Самюэлю хотелось до нее достучаться, а у него вышло только оттолкнуть ее.

— Я хочу забыть о том, что говорила тогда, и начать заново.

— Так, — засмеялся парень, прислоняя телефон ближе к губам, ведь она слышала очень отчетливо, как парень дышал в динамик, — не знаю, что ты сделала с Питерсон, но продолжай.

— Мне нужно было быть с тобой искренней тогда, когда тебя было это необходимо, — серьезно заявила она, рассчитывая на то, что он поймает ее настроение и сменит веселые ноты в своем голосе. — А теперь, когда этого захотелось мне, думаю, что стало поздно что-то менять...

Она не знала, что случайный звонок превратит ситуацию в самую драматичную. Голос дрожал, и это были остатки такого страха, который она испытала во время последнего разговора с Рене.

— Поверь, никогда не поздно, — и на душе потеплело от его слов. Губы Софи расплылись в улыбке, и она еле удержала нервный смешок. Ее рука поднялась к стеклу и нарисовала на нем круг. — Я бы хотел взять тебя сейчас за руку для поддержки. Уверена, что готова поговорить со мной? — он был возмутительно вежлив с ней, и это терзало ее сердце еще больше. 

— Если бы я была не уверена, то сбросила бы еще на первой секунде разговора.

— Ты еще можешь сбросить, — предупредил он. 

— Я хочу поговорить об этом только с тобой, — тяжело выговорила она.

— Ты хочешь, чтобы я спросил тебя сам? То, что спросил там в машине? — она зачем-то кивнула, но потом тихо согласилась, поджав губы. Правильно ли она поступала? — Кто ударил тебя, Питерсон?

— Это сделал мой папа, — обжигающие слезы потекли из глаз, и она закрыла рот рукой, чтобы Самюэль не услышал ее всхлипа.

— Что? — прошептал он. — Подожди, он бьет тебя? Как давно?

— Нет, Самюэль, это было только раз. Точнее, дважды, — она почувствовала, что должна была защитить отца от обвинений. Рене обвинил его также, и ей этого не хотелось. Он по-прежнему оставался ее папой, — Это больше не повторялось.

— Ты не врешь мне, Питерсон? Как ты вообще молчала о таком?

— Он выпил и был зол, — она посмотрела на черное небо и отыскала на нем несколько ярких звездочек, объединенных в одно созвездие.

— Плевать! Это не объяснение. Он не смел поднимать на тебя руку! — процедил он грубо, и эти слова Софи и ждала. Хоть от кого-то...

— Все это очень тяжело рассказывать. Он ушел из дома после того случая. Я не видела его с тех пор, —  она сдалась, и парень услышал ее сжатый, но режущий слух всхлип.

— Нам не стоило об этом говорить тогда.

— Нет, я захотела этого сама. Я ни с кем этого не обсуждала.

— Как это ни с кем? Рене не знает? — и по ее молчанию он все понял, тяжело выдохнув в трубку. — Прости.

— Не за что извиняться.

— Нет, есть за что, Питерсон! Ты это знаешь. Я много тебе наговорил за все время нашего с тобой знакомства. 

— И несмотря на это, из всех, с кем я могла поговорить на тему отца, мой выбор пал на тебя, Самюэль Делагарди, — она улыбалась сквозь слезы, а паршивее чувства нельзя было ощутить. Она не хотела бы ему доверять, но что-то внутри нее трепетало от мысли, что он поддерживал ее сейчас. Он один. — Скажи, я совсем глупая?

— Мои родители развелись, — неожиданно признался он. — Мне было лет четырнадцать, когда отец уехал в Мельбурн, ничего мне не объяснив. Доучивался я в своем родном городе, деля крышу над головой только с мамой. И знаешь что? Я не видел на ее лице грусти и переживаний. Ни одного дня в слезах, — его голос стал тише и менее уверенным. Совсем мягким. Она услышала, что он передвинулся, поместив телефон ближе к губам. — Отец звонил мне почти каждый день, а дважды в месяц приезжал, чтобы увидеться со мной. Но никогда не делал этого при маме. Так я и понял, что они развелись. 

Софи стало чуть легче, ей больше не хотелось плакать. Она внимательно слушала историю парня, поражаясь тому, что он говорил. Самюэль разговаривал с ней о чем-то личном, и она чувствовала себя обязанной выслушать его и помочь ему, оказать поддержку. Софи почувствовала в миг себя такой нужной.

— С каждым днем она сверкала от счастья все ярче, и это меня злило все больше. Как только мои документы были приняты, я тут же уехал от нее к отцу, чтобы учиться в Мельбурнском институте. Я врал ему, что мама переживала и спрашивала о нем. Ей же стало все равно не только на отца, но и на меня.

— Но она же звонит, — прервала его Софи. — В твой день рождения она звонила тебе, я видела.

— Ее попытки наладить наши отношения спустя три года, когда я уже оканчиваю институт, очень жалкие. Первые полгода, когда я переехал в Мельбурн, она также сбрасывала только мои звонки, посчитав меня предателем, который выбрал отца, а не ее.

— Ты ее так наказываешь?

— Я не хочу слышать ее голоса, Софи. Она разрушила нашу семью!

— Ты знаешь, почему они развелись? Они тебе сказали?

— Нет, но все кажется мне очевидным. Она его не любила, — парень сказал это огорченно, понимая, что лишился из-за этого семьи и счастливого детства. Как бы он не был зол на маму, она все равно была ему нужна, Софи это понимала. Так же, как и ей — папа. — Отец заставляет меня ехать к ней, чтобы отдать подарок на Рождество, которое он ей приготовил. Я не понимаю его. Зачем он это делает?

У Софи не было слов. Она была удивлена тем, сколько он ей рассказал. Самюэль превратился в того, кем никогда не был до этого. Но это были его самые честные признания, которых Софи от него никогда и не ждала.

— 1:1. Правда за правду, — закончил он, снова тяжело выдыхая. — Не знаю, зачем мы это рассказали друг другу. Скажи, я совсем глупый?

Софи теперь самой захотелось взять его за руку и почувствовать ее тепло. Между ними были десятки километров, но ей было хорошо на душе. Внутри не было пустоты, лишь облегчение, что она решилась на такой большой шаг в его сторону. Но это был большой шаг и в ее сторону к ней самой. Ничего уже не могло быть, как прежде. Все, что осталось позади, ее не волновало. Здесь и сейчас она поняла одно — ей хотелось его видеть. 

_ _ _

— Мои адвокаты позже с вами свяжутся, — Лукреция никогда не меняла мнение о человеке так быстро.

Еще полчаса назад, когда семья Кельманов вошла в их дом, она представляла их разговор со своим отцом и мамой, видя на лице, хоть и тревожную, но по-прежнему полную искренности улыбку Мистера Кельмана. Как же она разочаровалась. А чего девушка ожидала от семейки, торгующих лицами покруче Кардашьян?

Эти слова крикнул напоследок отец Квентина и вышел из гостиной, в которой они все собрались. Следом за ним ушла его жена, которая также Лукреции некогда нравилась. Единственный, кто из их семьи вообще смотрел на девушку, был Квентин. В его глазах было сочувствие, ведь мужчины обсуждали ее, не жалея ругательств. И нет, Мистер Лонсестон не защищал ее перед Мистером Кельманом. Он лишь обсуждал условия контракта, который был по итогу расторгнут. Лукрецию не удивило, что отец стал бороться за часть акций, обещанных ему Мистером Кельманом. Мелачно...

В окне она увидела, как трое сели в автомобиль и покинули их имение, оставив за собой лишь столбы пыли, поднявшейся с земли. Она смотрела туда, а в глазах ее метался ужас, ведь позади стоял разъяренный отец. За спиной послышался грохот, и она шарахнулась к окну, оборачиваясь к родителям. Кофейный столик был перевернут, и стопки с порочными газетами разлетелись по полу, застилая им пол вокруг них. Везде было ее лицо и слегка задранное белое платье.

"Позор семьи: в семье Лонсестон скандал!!!", — кричали заголовки.

Она облажалась по-крупному, и это была ее вина. Конечно, это был скандал и для семьи Кельманов, ведь их сына она опозорила в глазах следящих на ними горожан. Но перед Квентином она извиниться всегда успеет. Сейчас ей нужно было заговорить с родителями.

— Простите, это непростительная оплошность, я знаю. Я перестала контролировать ситуацию. Я виновата, — она пыталась говорить громче, но ничего не выходило. — Мне жаль...

— Тебе жаль?! — грозное рычание пронеслось по всему дому, и затихло не сразу, отголосками пробегая в голове несколько раз. — Жаль?! — он пнул сильно опрокинутый столик и тот затрещал. Стекляные двери задрожали.

Миссис Лонсестон стояла в стороне, опустив голову, будто корила за это и себя тоже. Наверное, она вспомнила, что ранее позволяла дочери ослушиваться отца и уезжать, куда ей только хотелось. Теперь осталось собрать плоды своего труда.

— Это грязное пятно никогда не отмоется с нашей репутации! Никогда! — он наклонился, чтобы взять газеты, и швырнул их рукой в сторону, и они разлетелись повсюду, снова оседая на пол, как та грязь, которую имел ввиду Мистер Лонсестон. Она прилипла к полу их дома и очернила его всего. 

— Я оступилась лишь единожды, — защитилась я, но это было травинкой против острой шпаги.

— И этого быть не должно было! — он приблизился к ней, и Лукреция сжалась, опуская глаза. — Не позволено, — процедил он, сминая ногами газетные листы под каблуками, на которых он развернулся и пошел к двери. — Больше никаких вечеринок! Больше никаких встреч с друзьями! Больше никаких отношений!

— Отношений? — Лукреции показалось, что она ослышалась. — У меня их никогда и не было. А из-за кого, знаешь? — огрызнулась она, почувствовав, что ее оскорбили его высокомерные слова. — А я не забыла. И никогда не забуду, — дрожь бежала по всему телу, и только оконное стекло позади нее все еще удерживало девушку от падения. —Нейт Миллер, восьмой класс, день Всех Влюбленных, приглашение в кино.

Она все помнила в самых светлых красках. Тогда она плакала в последний раз. Больше себе такой низости она не позволила. "Низостью" это назвал отец. Кто же еще? И она его послушала, и не проронила с тех пор не слезинки. Наверное, потому что в тот день она выплакала их всех без остатка...

— Лукреция! — услышала девочка знакомый голос и остановилась. Водитель, стоявший от нее в пару шагах, нахмурился. — Лукреция, — повторил парень, запыхавшись за то время, пока пытался догнать ее. Он знал, что она сядет в машину и уедет. У него не будет больше шанса признаться. — Ты забрала из шкафчика валентинку?

— Она была от тебя? — щеки парня запылали, и он отвлекся на поттягивание лямок рюкзака, чтобы не смотреть какое-то время девочке в глаза. — Я оставила ее там, — она обернулась к водителю, открывшего заднюю дверь авто для нее. — Нейт, папа запрещает мне принимать подарки и реагировать на комплименты, — отчеканила она. — Ты прости меня. За мной приехали, — ее лицо опечалилось, снова оборачиваясь к машине.

— Я настаиваю, чтобы ты меня выслушала, — не собирался отступать парень. Он взял смело Лу за руку, и пришло время краснеть ей. — Я знаю, где у тебя проходят тренировки по теннису. Я буду там за двадцать минут до конца занятия, — протороторил он заранее приготовленный свой текст и метнулся к ступеням школы.

Своему водителю Ноа она сказала, что парень, подбежавший к ней, лишь напомнил ей о гредущей контрольной, и мужчина поверил. Уже тогда Лу врала неплохо, и она не могла объяснить самой себе, зачем ей нужно было выгораживать парня. Она не хотела этого, но знала точно, что Нейт придет к теннисной школе и будет ее ждать, и она ему подыграла, уйдя с занятия под предлогом резкой боли внизу живота. Снова вранье.

И он стоял там, что поразило ее, хотя в глубине его появление было для нее очевидным. Парень говорил с ней у школы очень серьезно. Она стояла у главных дверей и ждала, когда Нейт обернется, а пока — разглядывала. Ей парень никогда не нравился. Ни тогда, ни сейчас. Но о том, что он к ней неровно дышал, она знала давно. Ей об этом сказала Доминика полгода назад. Но Нейт все не решался. А ей так хотелось ощутить, каково это, когда кто-то грезит тобой днями и ночами, разрабатывая в голове план по тому, как тебя добиться. Она еще не знала, что совсем скоро в нее будут влюблены они все.

— Нейт, — позвала она парня, и тот испуганно подошел к ней, протягивая три белых орхидеи, связанных золотой лентой. 

— С днем Святого Валентина, Лукреция, — он всегда называл ее так, хотя все называли девочку Лу — коротко и очень красиво. Но не так красиво, как Лукреция. И эта его привычка ей нравилась. 

А как пахли цветы! Словами нельзя было передать. Это были ее первые подаренные цветы, и с тех пор они стали ее любимыми. И она жалела, что в его поступках ей нравились все до единого, кроме него самого. 

— Спасибо, но не стоило, — внутри нее боролись принципы и екающее от счастья сердце. Она чувствовала теперь себя девушкой. — Тебе надо было передать их моему водителю. Если папа узнает, что ты сделал мне подарок...

— Мне все равно! — он резко приблизился к ней, и она застыла от удивления. Но Нейт не приблизился к ее губам. Он коснулся ее щеки, а потом сразу же шагнул назад с видом, будто ничего не произошло. — Завтра в кино выйдет один очень известный бестселлер, но его название — пока секрет. Сама увидишь, когда будем сидеть в зале. Сеанс в 18:30, сразу после твоей тренировки в пятницу.

Но ни в какое кино они так и не пошли. Все разрушилось в тот же день. И нет, Ноа ее не выдавал, закрыв глаза на белоснежные орхидеи, заставившие Лукрецию улыбаться всю поездку до дома. Отец узнал о ее преждевременном окончании тренировки и заставил девушку во всем признаться. И позже она пожалела об этом миллион раз. Лу разрушила все сама, когда назвала его имя и фамилию. А Мистер Лонсестон навсегда оставил шрамы в том месте, где когда-то билось сердце.

Ее отец был в роли судьи, а Мистер Холт, личный полицейский отца, стал палачом, уничтоживший "угрозу". Он запугал их семью, что они не найдут здесь работу никогда, если останутся.

— Я даже не успела влюбиться. Это чувство мне не знакомо. Но одно я ощутила очень четко. Это чувство у меня было тогда впервые... — слезы приближались, но она, как всегда, умело остановила их поток. — Я была любимой.

— Лукреция-Алексис, — остановил ее отец, наконец-таки оборачиваясь к ней, но она не собиралась давать ему слово.

— А ты не любил меня, как отец, никогда! — крикнула она, и на всем первом этаже раздалось гулкое эхо. — Тебе нужны только деньги! Ты только ими и живешь! — его лицо оскалилось. — Ты только их и любишь!

— Закончили разговор! — отрезал он, но Лукреция только разогналась.

— И ты не позволил Нейту остаться в штате, чтобы не лишиться денег, если я вдруг стану встречаться с парнем, отец которого фельдшер, а мама — учитель. Ты влез в мою жизнь тогда, но сейчас я этого не позволю тебе, — она попыталась отойти от окна, но сил не хватало. — Я больше не твоя марионетка.

Мужчина расхохотался, забыв о злости.

— Всегда была и будешь, — закончил он разговор и ушел. 

Ее мама стояла на том же месте, и ее тоже трясло. Она посмотрела на Лу, и в глазах женщины был шок. Она такого от дочери никогда не ждала. Девушка ждала, когда мама выйдет, ведь Лу тоже хотелось замахнуться ногой и ударить по чему-нибудь, но не в ее присутствии. Но Миссис Лонсестон не ушла вслед за мужем, как делала это всегда, а пошла в сторону Лукреции, смотревшую туда, куда ушел ее отец.

— Лу, — она впервые назвала ее не "Лукрецией" и не со вторым именем в приставке "Лукрецией-Алексис". И девушка удивленно посмотрела на маму. — Ты провинилась, дав себе слабину, за что должно последовать наказание, в этом Мистер Лонсестон прав.

Слушать ее дальше Лукреция не стала и пошла к двери.

— Но Лу, — остановила она дочь, и та обернулась к Миссис Лонсестон, как ей этого не хотелось, — знай, я горжусь тем, что ты сказала, — на ее губах появилась улыбка, и на душе у Лукреции потеплело.

Nataly Main