she

может именно с ней глеб просыпается по утрам, не думая о предстоящем дне.

утро наступает слишком хорошо, словно кто-то специально подстроил весь этот свет и тишину. сквозь не задернутые шторы — потому что двоим вчера было слишком лень, и руки не поднялись даже на секундное движение — в комнату врываются яркие, почти наглые солнечные лучи. они золотят пыль в воздухе, ложатся теплыми полосами на пол, на смятое одеяло, на его растрепанные волосы. он еще спит, даже не шевелится, а соня проснулась уже как пять минут. не резко, не от будильника, а от этого самого света и счастливого, щекочущего изнутри чувства. она потянулась с наслаждением, хрустнув плечом, потом осторожно повернула голову и взглянула на блондина. во сне он выглядит слишком беззащитным и уязвимым: никакой привычной напряженности в челюсти, никакого контроля во взгляде, только ровное дыхание и расслабленные, чуть приоткрытые губы. солнечный блик скользит по его скуле, и соня, не в силах удержаться, та аккуратно склоняется над ним, опираясь на локоть, и начинает расцеловывать его лицо полностью — лоб, закрытые веки, переносицу, щеки, уголок губ, подбородок с легкой щетиной. каждый поцелуй мягкий, тёплый, чуть влажный. и именно тогда он просыпается: сначала чувствует её дыхание, потом прикосновения, потом открывает глаза и видит её прямо перед собой — заспанную, с растрепавшейся чёлкой, с лёгкой улыбкой. первая мысль в его голове, ещё мутная, ещё не оформившаяся в слова: «какая же она красивая». и это накрывает сильнее, чем любой утренний свет.

может именно она является его музой.

эти песни не рождались в муках творчества, за закрытой дверью студии и под гнетом дедлайнов. нет, всё вышло куда проще. намного. они были написаны легко и просто, как дыхание, как нечаянный вздох посреди тишины. обычным, ничем не примечательным вечером, когда мир за окном перестал существовать, а время замедлилось до вязкого, тёплого сиропа. просто они были рядом — настолько близко, что путалось дыхание, и не понять уже, где чьё сердце стучит.

он лежал, удобно устроившись головой на её коленях, чувствуя сквозь тонкую ткань домашних штанов тепло её бёдер. она медленно, задумчиво перебирала его светлые волосы: проводила пальцами от виска к затылку, скручивала тонкие пряди, отпускала, снова гладила. и всё это время её губы почти беззвучно шевелились — она шептала ему все нежности, какие только знала в этом мире. слова сыпались на него, как сухие лепестки с летнего дерева: ласковые, немного смущённые своей собственной хрупкостью, но совершенно искренние.

а глеб в какой-то момент не выдержал. не потому, что надоело, а потому, что стало слишком — слишком много света в её голосе, слишком много правды. он просто потянулся вверх, положил ладонь на её затылок и заткнул её самым мягким, самым медленным поцелуем, какой только мог придумать. просто чтобы она замолчала хотя бы на секунду, чтобы тишина снова стала общей. и вот именно тогда — в этом коротком зазоре между её последним шёпотом и сомкнувшимися губами — в его голове вдруг и родились те самые строки. без усилий, без черновиков, как будто кто-то невидимый просто диктовал их прямо в кровь:

«ты — мой сад, полный света и редкости,сердцу, полному боли, став крепостью»

может именно она выбирает звучание трека, который мы будем слушать.

они сидят в студии лишь вдвоем, и за толстыми стенами не слышно ничего — ни городского гула, ни чьих-то голосов, только редкое мигание лампочек на пульте да мягкое свечение экранов. глеб расположился на потертом кожаном диване, одним локтем упираясь в колено, голову положил на кулак — поза расслабленная, почти ленивая, но в глазах та самая знакомая Соне сосредоточенность. второй рукой он водит по тачпаду ноутбука, бесшумно листая папки, ища нужный трек. тот самый — «нло», который уже который день не выходит у него из головы.

он включает сначала один вариант, дает прослушать секунд пятнадцать, затем сразу же второй, почти без паузы, чтобы можно было сравнить вживую. соня сидит рядом на том же диване, но совсем иначе: упираясь спиной в высокую спинку, коленки прижимает к груди и обхватывает их тонкими ручками, превращаясь в маленький, свернутый клубочек. она слушает оба фрагмента внимательно, даже не моргая, вслушиваясь в каждый бит, каждый призрачный инструмент, каждую дрожь в басах, хотя сама совсем не разбирается в музыке — ни в аранжировке, ни в сведении, ни в том, как называется тот странный звук, похожий на вздох синтезатора.

первый вариант оказывается тяжелым, плотным, почти давящим. в нем слишком много всего: ударные наваливаются слой за слоем, какие-то струнные тянут снизу, электронные текстуры перебивают друг друга, и голос Глеба тонет в этом пёстром, богатом, но суетливом полотне. звука будто бы слишком много для той истории, которую он пытается рассказать.

второй — совсем другой. спокойный, прозрачный, почти пустой. тот самый, что в итоге слушаем все мы. здесь ничего лишнего: в основном слышно только голос Глеба — сухой, чуть уставший, но оттого ещё более настоящий. инструменты лишь намекают, подкладывают подушку под каждую фразу, но никогда не перебивают. тишина между нотами становится такой же важной, как сами ноты. и именно тогда Соня, помолчав ещё пару секунд после того, как стих и второй трек, тихо говорит: «второй». без объяснений, без «потому что». просто чувствует — и этого достаточно.

может именно она та, которую глеб только для себя нашел.

глеб очень ревнивый, хоть и не показывает этого — по крайней мере, старается не показывать. он вообще считает ревность чем-то постыдным, мелким, недостойным взрослого мужчины, который якобы давно уже должен был научиться контролировать свои инстинкты. но внутри всё кипит всегда, просто обычно он умеет это прятать за расслабленной позой, за ленивой улыбкой, за дежурным «да всё нормально». только вот когда речь заходит о Соне, этот механизм дает сбой. даже когда у неё важный диалог по телефону — по сугубо рабочим моментам, без всяких там подозрительных пауз и томных вздохов, — он всё равно лезет к ней. такой взрослый, серьёзный человек, с татуированными руками и грубоватым голосом, но ведёт себя чисто как ребёнок, которому срочно, прямо сейчас, жизненно необходимо внимание мамы.

она устроилась удобно на диване, откинувшись на подушку, с телефоном у уха. голос у неё строгий, ровный, абсолютно рабочий — ни капли той привычной ему нежности, ни той уязвимости, которая появляется только когда они остаются вдвоём. она говорит о каких-то сроках, задачах, согласованиях, и каждое слово звучит как маленький холодный кубик льда. а глеб в этот момент сидит рядом, смотрит в стену и сжимает кулаки так, что костяшки белеют. он пытается не наброситься на девушку, не вырвать у неё телефон, не прошептать в трубку что-нибудь идиотское вроде «она занята, перезвоните позже». но выходит у него это слишком плохо и неудачно.

руки действуют быстрее, чем голова. он просто обнимает её двумя руками за талию — резко, собственнически, без предупреждения — и притягивает к себе, заставляя чуть съехать по дивану. носом утыкается ей в шею, туда, где бьётся тихая, спокойная жилка, и вдыхает тот самый аромат — ненавязчивый, почти неуловимый, но сладкий, как нечто запретное. её парфюм, к которому он уже давно подсел сильнее любого табака. выдыхает горячо, обжигая нежную кожу, и по всему телу Сони мгновенно проходят мурашки — от затылка до самых пяток, несмотря на строгий голос, которым она продолжает что-то отвечать в трубку. он чувствует, как она сбивается на долю секунды, как в её дыхании возникает крошечная заминка. и только когда брюнетка наконец бросает трубку — коротко попрощавшись и нажав на красную кнопку чуть резче, чем нужно, — глеб тихо, почти неслышно выдыхает ей в макушку. горячо, хрипло, срываясь на самое дно голоса:

— ревную, блять. даже к работе...

может именно она перевернула планы глеба о том, что в его душе пусто.

глеб всегда думал, что он не способен чувствовать. всерьёз, по-настоящему, так, чтобы внутри что-то переворачивалось и уже не вставало на место. он был уверен в этом много лет, задолго до того, как в его жизни появилась она. до знакомства с Соней это казалось просто данностью, как цвет глаз или отпечатки пальцев: ну не дано, и всё. не сломался, не заржавел, не разучился — просто никогда этого механизма в себе не обнаружил.

особенно показательны были девушки до неё. одни и те же лица, одни и те же имена, которые он забывал уже через неделю. они в его жизни надолго не задерживались — только короткие, горячечные месячные интрижки, которые всегда кончались одинаково: криками, ссорами, битьём посуды. осколки на полу его собственной квартиры, звон стекла об стену, хлопок двери и тишина. и самое страшное — он не чувствовал почти ничего. ни сожаления, ни облегчения, даже злости не было. просто пустота, в которой можно было жить дальше.

а она оказалась другой. соня была спокойной и умиротворённой — нет, не в смысле вялой или безвольной, а какой-то цельной, собранной изнутри. она не повышала голос, не бросалась тарелками, не пыталась вывести его на эмоции через скандал. вместо этого она всегда говорила о том, что чувства — это хорошо, нормально, по-человечески. что любить — это правильно, а не стыдно и не слабо. что нельзя быть мудаком, который отвергает любого, кто проявляет к нему хоть немного внимания, потому что это не крутость, а обычная трусость. и Глеб, слушая её, вдруг с ужасом и надеждой одновременно понимал: она права. и этот страх — уже чувство. и эта надежда — тоже. и то, как он сейчас сжимает её в объятиях, чтобы никто не отнял — это тоже, блять, чувство. и оно не исчезает.