О ГРАЖДАНСКОМ НЕПОВИНОВЕНИИ

Мне по душе девиз: "То правительство хорошо, которое правит меньшевсего" (*) -- хотелось бы, чтобы этому следовали если не постоянно, то какможно чаще. Но хорошо подумав, можно сказать: "То правительство лучше всего,которое вовсе не правит", -- лично я в этом уверен. И когда люди осознаютэто, именно такое правительство у них и будет. В лучшем случае,правительство всего лишь практически целесообразно, но, к сожалению,большинство правительств, если не все, -- нецелесообразны. Многочисленныепротесты против содержания постоянной армии заслуживают поддержки, но онидолжны быть выдвинуты также и против постоянной армии чиновниковправительства. Постоянная армия -- это руки постоянного правительства. Самоправительство, которое есть лишь способ, выбранный людьми для исполнениясвоей воли, в равной степени склонно как обманывать, так и быть обманутымлюдьми, действующими с его благословения. Нынешняя мексиканская война, этопример действий сравнительно немногих людей, использующих постоянноеправительство как свое орудие, потому что народ с самого начала несогласился бы на эту меру. Что такое американское правительство, как не традиция, хотя и возникшаясовсем недавно, но уже закостеневшая, каждое мгновение теряющая часть своейцелостности и в таком виде стремящаяся передать себя будущим поколениям?Если один человек может подчинить его своей воле, значит, у правительстванет жизненности и силы. Для народа это что-то вроде деревянного ружья. Хотяот этого правительство не становится для него менее необходимым, потому чтолюдям хочется реализовать свою идею правительства. Именно это даетправительству возможность успешно надувать людей, и даже самих себя к своейже собственной выгоде. Не правда ли, замечательно. К тому же, правительство,как правило, никогда само ничего не делает, а лишь с готовностью уклоняетсяот работы. Не оно хранит свободу страны. Не оно заселяет Запад. Не оно даетобразование. В характере американского народа -- доводить любое дело дозавершения, и он бы делал больше, если бы правительство не становилось унего на пути. Правительству выгодно, когда люди разобщены, а еще лучше оносебя чувствует, когда об управляемых можно вовсе не думать.Предпринимательство и торговля, если бы они не были подобны резиновому мячу,никогда не смогли бы перепрыгнуть через препятствия, непрерывно воздвигаемыезаконниками на их пути; и если бы этих людей судили по результатам ихдействий, а не только по намерениям, то пришлось бы рассматривать их инаказывать как злоумышленников, устраивающих аварии на железных дорогах. Рассматривая все с позиции здравого смысла, я, как гражданин, неявляюсь противником вообще правительства, но призываю уже сейчас подумать олучшем правительстве. Если каждый человек начнет размышлять о том, какоеправительство будет вызывать у него уважение, -- это уже явится шагом к егопоявлению.

Практика показывает, что причиной прихода к власти народа, когдабольшинству позволено, и довольно долго, управлять, является не правотабольшинства и не мнение меньшинства, что это справедливо, а лишь то, чтобольшинство физически сильнее. Поэтому, в любом случае, правительство,которым управляет большинство, основано не на справедливости, как бы нипонимали ее люди. Разве не может существовать правительство, в которомбольшинство решает, что верно, а что нет, не в соответствии с делом, а всоответствии с совестью; правительство, в котором большинство решает толькоте вопросы, к которым применимо правило разумной целесообразности? Может лигражданин хоть на секунду передоверить свою совесть законодателю? Зачемтогда каждому человеку совесть? Я думаю, что мы прежде всего должны бытьлюдьми, и только потом -- подданными. Нежелательно воспитывать такое жеуважение к закону, как к справедливости. Единственная обязанность, которую ямогу принять на себя -- это в любое время делать то, что я считаюсправедливым. Довольно точно сказано, что у общества нет совести, нообщество совестливых людей -- это общество с совестью. Закон не делает людейни на йоту более справедливыми, а поскольку они чтут его, то дажедоброжелательные ежедневно становятся вершителями несправедливости.Результатом всеобщего заблуждения из-за чрезмерного почитания законаявляется то, что вы можете видеть колонны солдат, рядовых и полковников,капитанов, капралов и всех прочих, марширующих стройными рядами через горы идолы на войну против своей воли и, увы, против здравого смысла и совести,что делает их марш, в самом деле, невероятным и вызывает сердечную боль.Внутри себя каждый из них не сомневается, что дело, которым их принуждаютзаниматься -- отвратительно, ибо миролюбие -- естественное свойствочеловека. Так кто же они теперь? Люди или маленькие подвижные крепости исклады на службе какого-то бесчестного человека у власти? Посетите военныйпорт и взгляните на морского пехотинца, -- вот человек, какого может создатьамериканское правительство или черный маг, -- просто тень и воспоминание очеловеке, -- еще живой, еще на ногах, но уже, можно сказать, погребенный подпохоронный марш и прощальный залп, хотя бывает и иначе... Над той могилой в барабан не били, И залп прощальный не звучал, Его мы тут же спешно и зарыли На поле боя, где он пал (*).

Массы людей служат таким образом правительству не как люди, а какмашины, -- своими телами. Они составляют постоянную армию, милицию,тюремщиков, констеблей и posse comitatus (*). У большинства из них нетнравственного чувства, они не способны к свободному суждению и этим ставятсебя на уровень бессловесного дерева или камня. Если бы можно было сделатьдеревянных людей, они бы также хорошо служили этим целям. Эта командазаслуживает уважения не больше, чем соломенное чучело или чурбан. Они такоеже имущество, как лошади и собаки. Однако они обычно считают себя добрымигражданами. Другие -- в большинстве своем законодатели, политики, юристы,священники и чиновники -- служат государству, главным образом, головой, и,поскольку они редко делают какие-либо моральные разграничения, кажется, чтоони служат скорее дьяволу, чем Богу, не затрудняясь даже скрывать это. Лишьнемногие люди -- герои, патриоты, мученики, подлинные реформаторы -- служатгосударству на совесть, и поэтому, зачастую, в силу необходимости,сопротивляются его искажениям, и за это их обычно считают врагамигосударства. Мудрец может быть полезен только как человек и не потерпит,чтобы его превратили в затычку для дыры, "чтобы не дуло" (*), в крайнемслучае, он отойдет в сторону: ... так высок мой род, Что не могу я быть ничьим слугой, Приказы получать, как подчиненный, Как подданный, и быть слепым орудием Какой-нибудь державы (*). Тот, кто отдает всего себя на служение своим собратьям, кажется имбесполезным и эгоистичным, а тот, кто отдает лишь часть себя, --провозглашается благодетелем и филантропом. Как должен человек в наше время относиться к такому американскомуправительству? Я отвечу: он не может связаться с ним, не запятнав себяпозором. У меня в голове не умещается, что такая политическая организациякак мое правительство, является также правительством рабов. Все признают право на революцию, т. е. право отказать в лояльности иоказать сопротивление правительству, когда его тирания или неспособность куправлению велики и невыносимы, но почти все говорят, что сейчас не такойслучай. Они думают, что такой случай был в Революцию 1775 года. Если мнескажут, что то правительство было плохое, потому что оно облагало налогаминекоторые заграничные товары, привозимые в порты, то я скорее всего не сталбы поднимать шума: ведь можно обойтись без этих товаров. У всех механизмовесть трение, и возможно сама машина приносит достаточно пользы, чтобыуравновесить это зло. В любом случае неправильно акцентировать на немвсеобщее внимание. Но когда трение само становится машиной, производящейугнетение и грабеж, не хватит ли нам терпеть такую машину, спрашиваю я.Другими словами, когда шестая часть нации, провозгласившей себя прибежищемсвободы, остается рабами, а целая страна завоевывается и разграбляетсяармией захватчиков и управляется по военным законам, то я думаю, что сейчассамое время для честного человека оказать сопротивление и неповиновение. Ачто делает это необходимым и настоятельным, так это то, что разграбленнаястрана не наша собственная, и мы являемся армией захватчиков (*). Пейли (*), признанный авторитет в моральных вопросах, в своей книге, вглаве "Обязанность подчинения гражданскому правительству", сводит всегражданские обязанности к рассудочной целесообразности и говорит следующее:"Пока интересы всего общества требуют этого, т. е., пока назначенномуправительству нельзя оказать сопротивление или сменить его, не вызываяобщественного беспокойства, в воле Божьей повиноваться такому правительству,но не дольше... Применяя этот принцип, следует свести справедливость каждогочастного случая сопротивления к расчету количества опасности ущерба сдругой." Об этом, считает он, каждый человек будет судить самостоятельно. НоПейли, кажется, никогда не размышлял о случаях, к которым неприложимоправило рассудочной целесообразности, когда и народ, и отдельный человекдолжны вершить справедливость, во что бы то ни стало. Если я несправедливовырвал опору у тонущего, то я должен вернуть ее ему, хотя бы сам и утонул(*). Согласно Пейли, это не совсем так, не стоит так горячиться. Но тот, ктохочет подобным образом душу свою сберечь, потеряет ее (*). Наш народ долженположить конец рабовладению и войне с Мексикой, хотя бы это стоило емусуществования как народу. В своей обыденности народы согласны с Пейли, но мог ли ктопредположить, что Массачусетс сделает именно то, что нужно при нынешнемкризисе? Несете яркий шлейф на шлюхе-государстве, Когда душа его волочится в грязи.

В сущности, противниками реформы в Массачусетсе является не сотня тысячполитиков на Юге, а сотни тысяч лавочников и фермеров на Севере, которыхбольше волнуют вопросы торговли и хозяйства, чем проблемы гуманности, -- онине готовы совершить справедливость по отношению к рабам и Мексике, во чтобыто ни стало. Так что я выступаю не против далеких врагов, а против тех, ктоздесь, дома, своей пассивностью пособляет им, без чего те, далекие, не имелибы той силы. Рассуждения о том, что реформы медленны, потому что массы неготовы, не делают меньшинство умнее и лучше, чем большинство. И не стоитплевать на все вокруг, только потому, что где-то есть абсолютное добро, нафоне которого люди выглядят непривлекательно. Как много тех, которые толькона словах являются противниками рабства и войны, но ничего не делают, чтобыположить этому конец; тех, которые, считая себя последователями Вашингтона иФранклина, сидят сложа руки, говоря, что они не знают, что делать, и неделают ничего; тех, которые поднимают вопрос о свободе только в связи сосвободой торговли и спокойно читают послеобеденную газету с сообщениями опоследних ценах и новостями из Мексики, и после этого спокойно засыпают. Чтозначат последние цены для честного человека и патриота? Эти многие сожалеют,раскаиваются и иногда негодуют, но ничего не делают всерьез и надолго. Онивыжидают, предпочитая, чтобы другие устранили зло и избавили их от муксовести. Самое большое, на что они способны, это отдать свой дешевый голос,хилую моральную поддержку и пожелание успеха правому делу. 999 покровителейдобродетели приходятся на одного добродетельного человека. Но легче иметьдело с одним настоящим владельцем вещи, чем с ее временным хранителем. Все голосования -- это род игры, вроде трик-трака, с легким моральнымоттенком, игры в правильное и неправильное с вопросами морали, и заключениепари, естественно, сопровождают ее. Причина этого в том, что у избирателейнет кровной заинтересованности. Я отдаю свой голос случайно, за то, чтосчитаю правильным, но я не заинтересован жизненно в том, чтобы эта сторонапобедила. Я полагаюсь на волю большинства. Поэтому обязательностьголосования никогда не выходит за пределы рассудочности. Проголосовать засправедливость -- еще не значит что-то сделать для нее. Это лишь слабоепроявление перед людьми вашего желания победы справедливости. Мудрец неоставит справедливость на произвол случая и не пожелает ей победы силойбольшинства: в действиях большинства слишком мало добродетели. Когдабольшинство, в конце концов, проголосует за отмену рабства, то это случитсяили потому, что они безразличны к рабству, или потому, что от рабства ужепочти ничего не останется, и поэтому станет возможным отменять егоголосованием. Они будут тогда единственными рабами. Лишь голос того можетускорить отмену рабства, кто отстаивает таким образом собственную свободу. Я слышал о конференции (*), которая пройдет в Балтиморе или еще где-то,для выбора кандидата в президенты, и что на ней будут присутствовать,главным образом, редакторы и профессиональные политики, и я подумал: какоезначение будет иметь решение, к которому они придут, для любогонезависимого, разумного и почтенного человека, каковыми большинство себясчитает? Почему же, несмотря ни на что, подобный человек не воспользуетсяпреимуществами ума и чести? Неужели мы не в состоянии подсчитать независимыеголоса? Разве мало людей в стране, которые не посещают конференций? Но вот явижу, что, так называемый, почтенный человек уже сменил под их влиянием своюпозицию и потерял веру в свою страну, хотя у страны гораздо больше основанийпотерять веру в него. Он уже принял одного из кандидатов, избранного такимобразом, как единственно перспективного, доказывая тем самым, что он самперспективен, как цель для любой демагогии. Его голос не намного лучше, чемголос любого беспринципного иностранца или продажного обывателя. О, где жечеловек, что был бы Человеком, и которого, как говорит мой сосед, нескрутить, не подкупить! Наша статистика заблуждается, сообщая, что населениеочень велико. Сколько Человек приходится на тысячу квадратных миль в этойстране? Едва ли один. Почему бы Америке не придумать какой-нибудь стимул,чтобы в ней рождались Люди? Американец выродился в чудака (*), известногоразвитым органом стадности, недостатком интеллекта и неунывающейсамоуверенностью, чья первая и главная мысль, по пришествии в мир, --убедиться, что богадельни в полном порядке, и, еще не облачившись законно вмужской костюм, собирать фонд для поддержки вдов и сирот; в нечто такое, чторискует жить только с помощью страховой компании, которая обещает похоронитьего благопристойно.

Разумеется, в обязанности человека не входит искоренение любого, дажесамого вопиющего, зла, -- здесь каждый волен руководствоваться своимивзглядами на этот счет, но необходимо, по крайней мере, умыть руки, чтобыесли уж отстраняться от борьбы, то хотя бы никак не поддерживать зло. Если ярешил, что борьба со злом -- это не мое дело, а мое дело -- совсем в другом,то, по меньшей мере, необходимо понять, что не следует делать это другоедело, сидя у кого-нибудь на шее. Сначала я должен отпустить его, чтобы и онмог заняться своим делом. Посмотрите, какое огромное противоречиеполучается! Я слышал как один из моих земляков сказал: "Приказали бы они мнеучаствовать в подавлении восстания рабов или маршировать в Мексику, --только б они меня и видели". Но, между тем, эти же самые люди либонепосредственно своей лояльностью, либо опосредованно, по крайней мере,своими деньгами, обеспечивают себе замену. Солдату, который отказываетсяучаствовать в несправедливой войне, аплодируют те, кто не отказываетсяподдерживать несправедливое правительство, ведущее эту войну; те, чьидействия и власть он, на словах, не признает; это все равно, как если быгосударство, раскаиваясь, наняло кого-нибудь, чтобы бичевать его за своигрехи, но умеренно, ибо оно не может перестать грешить хоть на мгновение.Приходится констатировать, что прикрываясь именем Порядка и ГражданскогоПравительства, все мы, в конце концов, воздаем уважение и поддержкусобственной низости. После первой краски стыда за грех приходит безразличие,и из аморального это становится, как уже бывало, внеморальным и,следовательно, не слишком необходимым для той жизни, какую мы ведем. Одно из самых больших заблуждений -- это рассчитывать на бескорыстие идобродетельность. Благородного человека чаще всего могут упрекнуть внедостатке патриотизма. Тот же, кто хоть и осуждает меры правительства, но,тем не менее, лоялен и поддерживает его, несомненно делает это сознательно,-- именно эти люди чаще всего являются наиболее серьезным препятствием дляреформ. Некоторые требуют, чтобы штаты распустили союз и игнорировалиполномочия президента. Так почему бы им не распустить самих себя -- союзмежду собой и штатом -- и отказаться платить свою долю в его казну? Развеони не в том же положении по отношению к штату, как штат -- к союзу? И развене одни и те же причины вызывают сопротивление штата по отношению к союзу, имежду людьми и штатом? Разве может человек найти удовлетворение и радость в затаенной мысли?Разве может быть радость от мысли, вызванной обидой? Если сосед надул вас наодин доллар, то ведь вы не удовлетворитесь только осознанием этого, иливысказыванием этого вслух, или обращением к нему с требованием вернутьпричитающееся; вы примете решительные меры, чтобы получить все сполна ипозаботитесь, чтобы вас не надули снова. Действия в соответствии с основами,понимание и следование справедливости, -- именно это изменяет сущность иобстоятельства, -- они истинно революционны, а не слеплены из обломковпрошлого. Это разделяет не только государства, церкви и семьи, увы, эторазделяет и человека, отделяя в нем дьявольское от божественного. Существуют несправедливые законы. Должны ли мы их просто соблюдать илинужно пытаться изменить их, соблюдая существующие, пока не добьемся своего,а может, лучше сразу отменить их? Обычно люди, при таком правительстве, какнынешнее, считают, что они должны ждать, пока не завоюют большинства, чтобысменить правительство. Они думают, что если станут сопротивлятьсясуществующему, то средство может оказаться хуже самого зла. Это оченьустраивает правительство. Но именно само это суждение и есть худшее зло.Почему правительство не может предвидеть и провести реформы? Почему оно незаботится о мудром меньшинстве? Почему оно вопит и возмущается еще до того,как его оскорбили? Почему оно не заботится о том, чтобы граждане имеливозможность указать на его ошибки, для их исправления? Почему всегдараспинают Христа, отлучают Коперника и Лютера, а Вашингтона и Франклинаобъявляют бунтовщиками? Можно подумать, что сознательное несогласие с политикой правительстване является правонарушением, но тогда почему за это предусмотрено вполнеопределенное и соответствующее наказание? Если человек, у которого нетсобственности, хотя бы раз откажется заработать 9 шиллингов для штата -- егопосадят в тюрьму на не определенное никаким, насколько я знаю, закономвремя, по усмотрению того, кто посадит его туда, но, если он украдет у штата90 раз по 9 шиллингов -- его достаточно быстро выпустят на свободу. Если несправедливость -- это часть необходимого тренияправительственной машины, то и пусть его; понятно, что машина будетснашиваться. Если же несправедливость становится всем механизмом,действующим только для себя, то вы, вероятно, можете подумать: не будет лилекарство хуже болезни, а, если этот механизм к тому же требует, чтобы высовершали несправедливость по отношению к другим, то я посоветую разбитьего. Пусть ваша жизнь станет тем, что остановит подобную машину. Во всякомслучае, я должен следить за тем, чтобы не служить тому злу, которое яосуждаю. Что же касается методов, которыми государство обеспечивает устранениезла, то я таковых не знаю. Все это отнимает слишком много времени, ачеловеческая жизнь коротка. У меня же много других дел. Я пришел в. этот мирне для того, чтобы превратить его в место, сносное для жизни, но для того,чтобы жить в нем, хорош он или плох. Нельзя объять необъятное, но то, чточеловек не в состоянии сделать все, вовсе не означает, что что-то можноделать плохо. У меня нет желания обращаться с прошениями к губернатору или взаконодательный орган штата, ведь они же не обращаются подобным образом комне, но если они не прислушиваются к моим аргументам, то что я тогда долженделать? Для этого случая государство не предоставляет линии действия: самаего конституция есть зло. Это может показаться резким, упрямым инепримиримым, но нужно с крайней доброжелательностью и вниманием рассмотретьсам дух этого и оценить его по достоинству. Все изменяется к лучшему именноподобным образом, -- рождение и смерть одинаково сотрясают тело. Я не сомневаюсь, что все, кто называет себя аболиционистами, должнысразу, решительно отвергнуть поддержку правительства Массачусетса какморальную, так и материальную, и не ждать, пока получат большинство,позволяя закону господствовать над ними. Я убежден, что Бог на их стороне, ачто еще надо. Можно утверждать, что эти люди более правы, чем их соседи,составляющие большинство.

Непосредственно, лицом к лицу, я встречаюсь с американскимправительством или правительством штата не более раза в год, в лице ихпредставителя -- сборщика налогов; это единственный случай, когда всем намприходится, по необходимости, встречаться с ним. Правительство четкозаявляет: "Признавай меня". Так вот простейший и наиболее эффективный, вданных обстоятельствах, необходимейший способ обращения с ним -- это,выказав минимум радости и признательности, отказать ему в этом. Хочурассказать вам о моем соседе: он, по воле случая, является как раз тем самымсборщиком налогов и был выбран исполнителем воли правительства произвольно,но мне-то приходится дискутировать не с бумагой, а с ним. Как могу я узнать,кто он, и в какой мере он действует как должностное лицо и в какой -- какчеловек; мне нужно подумать: относится ли он ко мне, своему соседу, которогоон уважает, как к ближнему, благоразумному человеку или как к маньяку инарушителю спокойствия, и посмотреть, сможет ли он преодолеть добрососедскиечувства из грубого и опрометчивого намерения выступать в соответствии сосвоим положением. Я убежден, что если бы тысяча или сотня, даже десятокуважаемых людей, которых я мог бы назвать поименно, -- всего лишь десяток,-- да, если бы хоть один уважаемый человек в штате Массачусетс отказался быиметь рабов и был бы по этой причине изгнан из общества и посажен в тюрьмуграфства, то это и было бы отменой рабства в Америке. В таких делах, какимбы незначительным не показалось начало, действует закон: что сделанооднажды, то сделано навсегда. Но мы предпочитаем рассуждать об этом, сетуя,что такова наша судьба. Реформе служит множество газет, но ни одногочеловека. Если бы мой почтенный сосед, член палаты представителей штата,посвящающий свои дни обсуждению в палате вопроса о правах человека иподвергающийся опасности попасть за решетку в штате Каролина (*), сидел бы втюрьме в Массачусетсе, том штате, что так яростно приписывал грех рабствасвоей соседке, -- хотя ныне предметом спора с ней может стать лишь закон онеукрытии беглых рабов, -- то тогда законодательное собрание штата не смоглобы этой зимой отложить обсуждение вопроса на неопределенное время. При правительстве, которое судит только несправедливо, настоящее местодля такого человека именно в тюрьме. Сегодня единственное подходящее место,какое Массачусетс может обеспечить своим свободным и наименее подавленнымдушам, -- это его тюрьмы, куда они могут быть брошены по закону штата, икуда они сели бы в соответствии со своими принципами. Именно здесь должныбыли бы найти их и беглый раб, и мексиканский военнопленный, и индеец,выступающий против угнетения своего народа, в том изолированном, но болеесвободном и почтенном месте, куда государство помещает тех, кто не с ним, апротив него, -- единственном доме в рабовладельческом государстве, гдесвободный человек может пребывать с честью. Кто-то может решить, что так ониутратят влияние, и их голоса больше не достигнут ушей правительства, что их,запертых в этих стенах, уже не будут учитывать как врагов, но онизаблуждаются и не понимают, что куда более убедительно и решительносражается с несправедливостью тот, кто хотя бы немного испытал ее на себе.Отдайте не просто листок бумаги, не просто голос, но устремите все вашиусилия. Меньшинство бессильно, пока оно соглашается с большинством, -- тогдаоно даже не меньшинство, но оно непобедимо, когда препятствует чему-либовсеми своими устремлениями. Если государство будет поставлено перед выбором:либо посадить в тюрьму всех таких людей, либо положить конец войне ирабству, -- то оно не станет колебаться. Если бы тысяча человек не заплатилиналоги в этом году, это не было бы такой жестокой и кровавой мерой, нежели,заплатив их, дать возможность правительству совершать насилие и проливатьневинную кровь. По сути дела, это решающий фактор в мировой революции, еслитакая возможна. Если сборщик налогов или любой другой государственныйслужащий спросит меня, как было однажды: "Но, что же мне делать?" -- яотвечу: "Если вы действительно хотите что-нибудь сделать, откажитесь отсвоей службы". Когда подданный отказался от лояльности, а офицер отвергслужбу -- революция свершилась. Но предположим, что даже прольется кровь.Разве это та кровь, что течет, когда ранена совесть? Из этой раны вытекаетподлинная человечность и бессмертие, а агония длится бесконечно. Я вижу, кактечет сейчас такая кровь. Я пришел к выводу, что заключение в тюрьму подобного нарушителя законапредпочтительнее, чем конфискация его имущества, хотя и то, и другое служитодной цели, потому что те, кто отстаивает высшее право и, следовательно,наиболее опасны для продажного государства, обычно не тратят много временина накопление собственности. Таким людям государство дает сравнительнонебольшие должности, а необременительный налог не представляется чрезмерным,особенно, если они должны отработать его своими руками на особых работах. Аесли бы нашелся тот, кто жил бы вовсе не пользуясь деньгами, то государствосамо постеснялось бы требовать их у него. Но богатый человек -- не делаяникаких оскорбительных сравнений -- всегда запродан тому строю, которыйделает его богатым. Говоря проще, -- чем больше денег, тем меньшедобродетели, ибо деньги становятся между человеком и его предназначением иобеспечивают его, а получать -- это, конечно, не великая добродетель. Ониустраняют многие проблемы, которые, в ином случае, ему бы пришлось решать,но с ними возникает главная проблема, которая ставит вопрос, трудный, но неизлишний: на что их потратить. Поэтому его моральная опора уходит из-подног. Возможность жизни уменьшается в той пропорции, в какой увеличиваются,так называемые, средства. Лучшее, что может сделать человек для своей эпохи,когда он богат, -- это постараться осуществить те замыслы, которые онлелеял, будучи бедным. Как Христос ответил иродианам о такой ситуации?"Покажите мне монету, которою платится подать" (*), -- сказал он, и один изних достал пенни из своего кармана. Если вы пользуетесь деньгами сизображением кесаря, которые он выпускает и устанавливает ценными, т. е.,если вы люди государства и счастливо наслаждаетесь преимуществами правлениякесаря, то платите ему часть его собственности, когда он потребует. "Отдайтекесарево кесарю, а Божие Богу" (*), -- и остались они не мудрее, чем прежде,ибо они не хотели знать. Когда я разговариваю с самым свободомыслящим из своих соседей, яубеждаюсь, что, чтобы они не говорили о важности и серьезности вопроса исвоем отношении к общественному спокойствию, суть дела в том, что они немогут обойтись без защиты существующего правительства и боятся последствийсвоего неповиновения ему из-за своих семей и имущества. Что касается меня,то я не думаю, что когда-либо буду нуждаться в защите государства. Но если яотрицаю право государства предъявлять мне налоговую декларацию, то онобыстро отберет и продаст всю мою собственность и будет при этом без концавыматывать меня и моих детей. Это трудно. Невозможно человеку жить честно ив то же время благополучно, пользуясь уважением окружающих. Тогда стоит линакапливать имущество, если уверен, что снова потеряешь его. Нужно илинаняться, или поселиться где-нибудь, чтобы можно было вырастить хотя бымаленький урожай и быстро употребить его. Необходимо жить самостоятельно изависеть только от себя, не иметь много дел и всегда быть готовым сняться сместа. Человек может стать богатым даже в Турции, если он будет во всехотношениях добрым подданным турецкого правительства. Конфуций сказал: "Когдагосударство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда; когдагосударство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатство ипочести" (*). Когда я хочу, чтобы защита властей Массачусетса простираласьна меня в каком-либо далеком южном порту, где моя свобода подвергаетсяопасности -- это одно, но, когда я склонен заниматься дома мирнымхозяйством, я могу позволить себе отказать в лояльности Массачусетсу и егоправу на мою собственность и жизнь. В любом случае, это обойдется мнедешевле: лучше подвергнуться наказанию за неповиновение государству, чемподчиняться ему. В последнем случае я бы чувствовал себя ничтожеством. Несколько лет назад государство явилось ко мне от имени церкви иповелело платить определенную сумму для поддержки священников, чьи проповедипосещал мой отец, но никогда -- я сам. "Плати, -- было сказано, -- илипопадешь в тюрьму". Я отказался платить. Но, к несчастью, другой человексчел нужным заплатить за меня. Я не понимаю, почему школьный учитель долженплатить налог на нужды священника, а не священник -- учителя; я не былгосударственным школьным учителем, но я собирал себе средства по свободнойподписке. Я не понимаю, почему бы школе не предоставить собственныепретензии на налог и не заставить государство удовлетворить ее потребноститакже, как и церкви. Однако, по просьбе некоторых близких, я унизился досоставления некоего заявления в следующих выражениях: "Настоящим заявляю ковсеобщему сведению, что я, Генри Торо, не желаю считаться членом любогокорпоративного сообщества, в которое я не вступал". Я вручил это городскомуклерку, и он хранит его. Государство, извещенное таким образом, что я нежелаю считаться членом этой церкви, с тех пор никогда не предъявляло мнеподобных требований, хотя оно и заявило, что будет строго придерживатьсясвоих положений. Если бы у меня был полный перечень, я бы отказался отчленства во всех обществах, в которые не вступал, но я не знал, где найтиего.

Я не платил подушный налог шесть лет. Однажды из-за этого меня посадилив тюрьму на одну ночь (*), и, пока я находился там, рассматривая каменныестены двух или трехфутовой толщины, деревянную дверь толщиной в фут,окованную железом, и железную решетку, заслонявшую свет, я не мог непоражаться глупости того общественного устройства, что рассматривало меняпросто как кусок плоти с кровью и костями, который можно запереть. Яполагаю, они наконец-то решили, что нашли мне наилучшее применение, но жаль,что они не додумались воспользоваться моими услугами каким-либо инымобразом. Я думал о том, что если бы между мной и моими согражданами была быдействительно каменная стена, то им бы пришлось с большими трудностямиперебираться или пробиваться через нее, чтобы стать такими же свободными,как и я. Ни на мгновение я не чувствовал себя заключенным, а стены являлисобой пустую трату камней и раствора. У меня было ощущение, что я один извсех моих сограждан заплатил налог. Они просто не знали, что делать со мной,и вели себя как невежды. В каждой угрозе и в каждой похвале была грубаяошибка, потому что они думали, что мое главное желание -- быть по ту сторонуэтой каменной стены. Я не мог не улыбаться, глядя как старательно запиралиони мои мысли, которые однако не испытывали никаких помех, а ведь именно онии были опасны. Что ж, поскольку мысли им не доступны, они решили наказатьмое тело, как мальчишки, обижающие собаку человека, на которого они затаилизло. Я понял, что государство страдает слабоумием, что оно отжило свой срок,как старая дева со своими серебряными ложками, и уже не отличает друзей отврагов, и тогда я потерял к нему остатки уважения и пожалел его. Вот почему государство не в состоянии что-либо предпринять противчеловеческого сознания, интеллектуального или морального, а только противего тела и его чувств. Оно не обладает верховной мудростью и честностью, аимеет только превосходящую физическую силу. Но я не рожден для принуждения.Я хочу жить на свой собственный лад. Посмотрим, кто сильнее. Разве толпаобладает силой? Она может лишь физически уничтожить меня, того ктоповинуется высшему закону. Она хочет вынудить меня стать подобным ей самой,но я не слышал о Людях, которых толпа заставила бы жить тем или инымобразом. И что это за жизнь? Когда я сталкиваюсь с правительством, котороезаявляет: "Кошелек или жизнь", -- почему я должен торопиться отдать ему своиденьги? Может быть, оно в большом затруднении и не знает, что делать, но мненечем ему помочь. Оно должно учиться само себе помогать: как это делаю я. Ине стоит причитать по этому поводу. Я не отвечаю за успешную работуобщественного механизма. Я не сын инженера. Ведь понятно, что, когда желудьи каштан падают рядом, то ни один не может уступить дорогу другому, но оба,повинуясь собственной природе, пускают корни, растут и расцветают, покакто-нибудь из них, случайно, не затенит другого. Если растение не может житьв соответствии со своей природой -- оно умирает. Точно также и человек. Ночь в тюрьме была для меня делом новым и довольно интересным. Когда явошел, заключенные, в одних рубашках, наслаждались болтовней и вечернимвоздухом у входа. Но тюремщик сказал: "Идите ребята, пора запирать", --поэтому они разошлись, и я слышал звук их шагов, когда они возвращались впустые камеры. Тюремщик представил мне моего сокамерника как "умника ивыдающуюся личность". Когда дверь заперли, этот умник показал мне, гдеповесить шляпу и расположиться. Камеры ежемесячно белили и наша, хотя ипредельно просто меблированная, была, вероятно, самым белоснежным и опрятнымпомещением в городе. Естественно, что он захотел узнать, откуда я, и чтопривело меня сюда. Рассказав ему, я, в свою очередь, тоже спросил, как онсюда попал, не сомневаясь, конечно же, в его порядочности и честности, --поскольку у меня все было в порядке, то я верил, что и у него также. "Онипочему-то считают, -- сказал он, -- что я сжег амбар, но я не делал этого".Насколько я мог понять, он, вероятно, уснул пьяным в амбаре и курил тамтрубку, -- вот амбар и сгорел. Здесь у него репутация умного человека и онуже около трех месяцев ждет суда и готов ждать сколько угодно, так как он --человек легко привыкающий и вполне доволен тем, что живет на всем готовом ис ним хорошо обращаются. Он устроился у одного окна, а я у другого, сообразив, что если остатьсяздесь надолго, то главным моим делом станет смотрение в окно. Скоро я прочелвсе оставшиеся здесь надписи, узнал о случившихся прежде побегах и о том,как подпиливалась решетка; услышал рассказы о бывших обитателях этой камерыи обнаружил, что даже здесь есть своя история, сплетни и светская хроника,никогда не выходящие за стены тюрьмы. Вероятно, это единственный дом вгороде, где сочиняющиеся стихи передаются из уст в уста, но не печатаются.Мне показали довольно длинный список стихов, сочиненных какими-то молодымилюдьми, уличенными в подготовке побега, которые распевали их, вымещая такимобразом свою досаду. Я выкачал из моего сокамерника все, что он знал, боясь, что никогда неувижу его снова, но, в конце концов, он показал мне мою постель и поручилзадуть лампу. Все это напоминало путешествие в далекую страну, несколько неожиданноедля меня, -- одна ночь в тюрьме. Мне казалось, что никогда прежде я неслышал ни боя городских часов, ни вечерних звуков поселка, ведь мы спали сокном, открытым по эту сторону решетки. Мой родной поселок представился мнев свете средневековья, а наш Конкорд превратился в Рейн, -- образы рыцарей изамков проходили передо мной, а голоса, доносившиеся с улицы, принадлежалистарым бюргерам. Я был невольным наблюдателем и свидетелем того, чтопроисходило по соседству, в кухне поселковой гостиницы, -- это былисовершенно новые и необычные для меня впечатления. Это был болеепроникновенный и пристальный взгляд на мой родной городок. Я был полностьювнутри него. Никогда прежде я не видел этих заведений. А это было -- одно изособых, ведь городок был центром графства. И я начал понимать, чтопредставляют собой его обитатели. Утром наш завтрак подали через отверстие в дверях в маленькихпрямоугольных жестяных чашках, вставляющихся одна в другую, и содержащихпинту какао с серым хлебом. Когда забирали посуду, я оказался настольконеопытным, что собирался вернуть оставшийся хлеб, но мой товарищ вовремяперехватил его, сказав, что я должен оставить хлеб для ленча и обеда. Скороон отправился работать на сенокос в ближайшее поле, куда ходил ежедневно, идолжен был вернуться не раньше полудня, поэтому он пожелал мне всегохорошего и сказал, что не думает увидеть меня снова. Выходя из тюрьмы, -- потому что кто-то вмешался и уплатил этот налог(*), -- я и не подозревал, какие огромные изменения произошли в обычноммире: как если бы кто-то расстался с юношей, а встретил его потом ужетрясущимся и седым стариком, -- правда, изменения в городе, государстве истране, представившиеся моему взору, были большими, чем производит время. Яболее ясно стал все видеть. Например, что люди, среди которых я жил, могутсчитаться добрыми соседями и друзьями, но дружба их -- лишь на один сезон.Еще я увидел, что они не слишком расположены вершить справедливость, и чтоони, со своими предубеждениями и предрассудками, были чуждым мне народом,как китайцы или малайцы. Я увидел, что они легко приносят в жертвугуманность ради собственности, и что, кроме всего прочего, они не столь уж иблагородны, ибо поступают с вором также, как и он с ними, но при этомрассчитывают спасти свои души исполнением нескольких внешних ритуалов,молитвами и, иногда, правильным жизненным путем, -- правда, в ложномнаправлении. Раньше в нашем поселке был такой обычай: когда бедный должник выходилиз тюрьмы, его знакомые спрашивали его: "Как поживаешь?" -- и делалипальцами решетку. Мои соседи не приветствовали меня таким образом, носмотрели на меня и друг на друга так, будто я вернулся из долгогопутешествия. Кстати, меня забрали в тюрьму, когда я собирался идти ксапожнику, чтобы починить башмаки. Когда же на следующее утро менявыпустили, я поспешил закончить это дело и, обув починенные башмаки,присоединился к компании, собравшейся за черникой и ждавшей, когда я ихповеду; уже через полчаса -- лошадь быстро оседлали -- я был в гуще зарослейчерники в двух милях от городка, на одном из самых высоких холмов, откудаможно было увидеть весь штат. Вот и вся история "Моих темниц" (*). Я никогда не отказывался платить дорожный налог, потому что я так жежажду быть добрым соседом, как и плохим подданным; и что касается поддержкишкол, то я тоже делаю свой вклад в образование моих сограждан. Но яотказываюсь платить подушный налог, потому что в налоговой декларации неуказано, на что он идет. Я просто хочу отказать в лояльности государству,отойти и, действительно, стоять в стороне от его дел. При всем желании, я немогу проследить путь моего доллара до того момента, когда его выплатятнаемнику или купят на него мушкет, чтобы застрелить из него кого-нибудь, --доллар анонимен, -- но я в состоянии отследить действие своегонеповиновения. По сути дела, я по-своему, тихо объявляю войну государству инадеюсь, что это принесет если не преимущество, то хотя бы некоторую пользу. Если другие платят тот налог, что требуют с меня, из симпатии кгосударству, то этим они делают больше, чем нужно, ибо они подпитываютнесправедливость в большей степени, чем того требует государство. Если ониплатят налог из-за ошибочного понимания налогообложения, или из-за боязнипотерять свою собственность, или из страха перед тюрьмой, то это лишьпотому, что не рассудили достаточно мудро, позволив своим чувствампереплестись с общественным мнением. Такова сейчас моя позиция. Но это не означает, что нужно жестко стоятьна своей позиции, -- необходимо следить, чтобы действия не определялисьупрямством или предвзятым отношением к мнению окружающих. Нужно понять, чтоследует делать только то, что соответствует человеку и данному моменту. Я думаю иногда: ведь эти люди тоже хотят добра, они простоневежественны, они поступали бы лучше, если бы знали как, -- зачем жепричинять боль своим ближним, обращаясь с ними так, как они того не желают?Но между тем, я понимаю, что это не причина, чтобы мне поступать так же, какони, или причинять другим различные страдания. И вновь я говорю себе: когдамиллионы людей, без всякого умысла, злой воли или какого-либо личногочувства, поддерживают законность претензии на несколько ваших шиллингов и неиспользуют возможность, которую дает им конституция, чтобы отменить илиизменить это положение, тем самым лишая вас возможности аппелировать кдругим миллионам, то почему вы должны уступать этой подавляющей грубой силе?Вы не проявляете неповиновение холоду или голоду, ветру или волнам, -- выспокойно воспринимаете тысячи подобных естественных обстоятельств. Вы несунете голову в огонь. Ибо, в сравнении с тем, о чем я говорил, это неявляется проявлением грубого насилия, это -- естественные вещи, и, какчеловек, которому все это не безразлично и который не относится ко всем этиммиллионам людей как к грубым и неодушевленным предметам, я вижу, чтонеобходимо: во-первых, обратиться к Создателю, и, во-вторых, -- к самимсебе. Но уж если я сам сую голову в огонь, то нужно только на себя иобижаться, а не предъявлять претензии огню и Создателю. Если я убежден, чтонеобходимо принимать людей такими, какие они есть, а не в соответствии сосвоими требованиями и желаниями, то, подобно доброму мусульманину ифаталисту, я должен тогда удовольствоваться тем, что есть, и говорить, чтотакова воля Божья. Конечно, последствия неповиновения могут быть разные, и яне могу, как Орфей, менять природу скал, деревьев и животных. Я не хочу спорить ни с одним человеком или народом. Я не хочу вдаватьсяв детали, чтобы проводить тонкие различия или ставить себя выше своихсоседей. Я, можно сказать, даже ищу повода, чтобы подчиниться законамстраны. Я слишком готов подчиниться им. У меня, действительно, есть причинаподозревать себя в этом. Каждый год, при очередной встрече со сборщикомналогов, я готов вновь рассмотреть действия и позицию центральногоправительства и правительства штата, сам дух народа и найти основания дляподчинения. К отчизне надобно иметь сыновнее почтенье, И если мне когда-нибудь случится Священным этим долгом пренебречь, Пусть это будет только по веленью Души моей и совести, и веры, Но не затем, чтоб выгоды искать (*). Я верю, что в скором времени государство будет в состоянии принять всемною накопленное, что, впрочем, вряд ли сделает меня большим патриотом нафоне моих соотечественников. С обычной точки зрения большинства,конституция, несмотря на ее огрехи, достаточно хороша; закон и суд весьмапочтенны, даже нынешнее американское правительство, как и правительствоштата, -- замечательные и редкие явления, и за все это следует бытьблагодарными, но, глядя с несколько более возвышенной точки зрения, онитаковы, как я их описал; глядя же с наивысшей позиции, кто может сказать,что они такое, и стоят ли они вообще взгляда и размышления? Однако,правительство не слишком занимает меня, и я не буду тратить на него инескольких мыслей. Лишь в редкие моменты я жил под властью правительства вэтом мире. Человек свободомыслящий, с независимыми взглядами ипредставлениями, не будет долго обольщаться недолженствующим инесущественным, и недалекие правители и реформаторы не смогут фатальноповлиять на него. Я знаю, что большинство людей думает иначе, чем я, но те, чьяпрофессиональная жизнь посвящена изучению подобных или близких к нимпредметов, менее всего согласятся со мной. Государственные деятели изаконодатели, полностью находясь внутри организации, никогда не смогут четкои ясно увидеть ее. Они говорят о развивающемся обществе, но не оставляютникакого места для развития. Они могут быть людьми известного опыта ипроницательности и несомненно придумали благородные, хитроумные и дажеполезные системы, за которые мы им искренне благодарны, но вся ихпремудрость и полезность лежит в определенных и не слишком широких пределах.Они хотели бы забыть, что мир управляется не политикой, а разумнойнеобходимостью. Уэбстер (*) непоследователен в отношении правительства ипоэтому не может авторитетно говорить о нем. Его слова -- мудрость для техзаконодателей, которые не в состоянии предпринять серьезных реформ всуществующем правительстве, но для мыслящих и для тех, кто следует вечнымзаконам, он слишком поверхностен. Я знаю тех, чьи сокровенные и мудрыеразмышления на эту тему смогли бы быстро проявить пределы и глубину его ума.Однако, по сравнению с низким уровнем большинства реформаторов и столь желегковесной мудростью и красноречием вообще всех политиков, его словаявляются единственно разумными и ценными, и мы благодарим Небеса за то, чтоон есть. По сравнению с другими, он всегда силен, оригинален и, кроме того,практичен. И все же, главное его качество не мудрость, а рассудительность.Истина законников не есть Истина, а только некая логичность или логичнаяцелесообразность. Истина всегда в гармонии с собой и не озабоченаустановлением справедливости, которая может являть и неправильные действия.Он заслуженно получил имя -- Защитник Конституции. Он не наносил ударов, алишь защищал. Он -- последователь, но не лидер. Люди 1787-го (*) года не егоидеалы. "Я никогда не делал попыток, -- говорит он, -- нарушитьпервоначальное соглашение, по которому различные штаты входят в Союз, иникогда не поощрял их". Но все же, размышляя о санкции, которую Конституциядает рабству, он говорит: "Раз это часть первоначального договора, то пустьона остается". Не обольщаясь его особой интуицией и талантом, необходимоотметить, что он не может рассмотреть явление вне его политической стороны иувидеть его со стороны разума или хотя бы рискнуть дать открыто ответ, пустьи невозможный, как частное лицо, например, на такой вопрос: как надлежитсегодня человеку в Америке относиться к рабству? Или на такой: из чегодолжен быть выведен новый и единственный принцип социального долга? "Способ,-- говорит он, -- которым правительства штатов, где существует рабство, егорегламентируют, руководствуясь ответственностью перед своими избирателями,это: собственное разумение, общие законы собственности, гуманность исправедливость перед лицом Бога. Возникшие где-либо организации, основанныена чувстве человечности, или по другой причине, не должны вмешиваться в это.Они никогда не получали от меня никакой поддержки, да они и не хотят ее". Те, кто не ведает более чистых источников истины и не может поднятьсявверх по их течению, придерживаются Библии и Конституции, приникая к ним сблагоговением и смирением, но те, кто усмотрел, откуда они струятся в этоозеро или в этот пруд, препоясывают свои чресла и совершают паломничествовплоть до истоков. В Америке не появился еще человек с талантом законодателя. Такие людиредки в мировой истории. Есть тысячи ораторов, политиков и простокрасноречивых людей, но еще не заговорил тот, кто способен определить самыебольные вопросы современности. Мы любим красноречие ради него самого, а неза ту истину, которую оно может открыть, или за тот героизм, который ономожет вдохновить. Наши законодатели еще не усвоили всей ценности для народасвободной торговли и свободы, согласия и нравственности. У них не достаетспособностей и таланта для сравнительно простых вопросов налогообложения ифинансов, торговли, промышленности и сельского хозяйства. Если бы мыруководствовались только премудрыми речами законодателей из Конгресса, безучета повседневного опыта и действенного недовольства народов, Америка несмогла бы сохранить своего места среди других народов. Восемнадцать столетийназад был написан Новый Завет, но, -- возможно, у меня и нет права судить обэтом, -- где же тот законодатель, у которого хватило бы ума и талантаиспользовать свет, отбрасываемый этим Заветом на науку законодательства? Сила правительства, -- даже такого, которому я с готовностью быподчинился, такого, которое знает и может действовать лучше, чем я, а уж,тем более, такого, которое не слишком хорошо знает и действует, --совершенно недостаточна, если у правительства нет поддержки и согласияуправляемых. У него нет никаких прав на мою личность и собственность, крометех, которые я ему передам. Развитие от абсолютной монархии к ограниченной иот ограниченной монархии к демократии -- это развитие в направленииподлинного уважения к человеку. Китайский философ (*) был очень мудр, считаячеловека основой империи. Является ли демократия, какой мы ее знаем,последним возможным усовершенствованием формы правления? Разве нельзясделать еще один шаг к признанию и упорядочению прав человека? Никогда небудет подлинно свободного и просвещенного государства до тех пор, пока ононе начнет признавать личность как высшую и независимую силу, из которойслагается могущество государства. Я с восторгом представляю себегосударство, которое обращалось бы справедливо со всеми людьми и относилосьбы к личности с уважением, как к ближнему, не беспокоясь, что кто-то живетотдельно от него и не участвует в его делах, и, в тоже время, честновыполняло бы все свои обязанности ближнего и соотечественника. Государство,которое выносит подобный плод и терпеливо дождется его созревания, можетприготовить путь для еще более совершенного и удивительного государства,которое я тоже, могу вообразить, но, увы, нигде не наблюдаю.

КОММЕНТАРИЙ

Генри Дэвид Торо (Henry David Thoreau, 1817-1862). "О ГРАЖДАНСКОМНЕПОВИНОВЕНИИ". Эссе было написано в 1848 году. Впервые опубликовано виздававшемся Элизабет Пибоди "Журнале эстетики", под названием"Сопротивление гражданскому правительству". ..."То правительство хорошо, которое правит меньше всего"... -- Тороимеет в виду слова Эмерсона из второй серии его "Очерков" (1844): "Чемменьше у нас правительства, тем лучше". Первая строфа стихотворения английского поэта Чарлза Вулфа (1791-1823)"На погребение сэра Джона Мура" (1817). Перев. И. Козлова. posse comitatus -- свидетели шерифа ..."затыкать дыру, чтобы не дуло"... -- В. Шекспир. "Гамлет", V, 1. В. Шекспир. "Король Иоанн", V, 2. Перев. Н. Рыковой. Речь идет о мексиканской войне 1846-1848 гг. Пейли, Уильям (1743-1805) -- английский богослов и философ. Из егокниги "Принципы моральной и политической философии" (1785). Пример взят из трактата Цицерона "Об обязанностях". Лк, IX, 24. Имеется ввиду съезд демократической партии США, состоявшийся в 1848году. Имеются ввиду члены тайного масонского общества "Чудак", возникшего вАнглии, а в 1806 г. основанного в США. Имеется ввиду обстоятельства поездки известного адвоката С. Ховарда вКаролину для защиты прав негров из Массачусетса. Матф., XXII, 19, 21. Конфуций. Лунь-юй, XIV, 1. Речь идет о случае с Торо в июле 1846 г., описанном также в его книге"Уолден, или Жизнь в лесу" (гл. "Поселок"). Семейная легенда приписывает этот денежный взнос, освободивший Торо изтюрьмы, его теткам. ..."моих темниц" -- имеется ввиду книга итальянского поэта-карбонарияСильвио Пеллико (1789-1854) "Мои темницы" (1832). Из трагедии "Битва при Алькагаре" (1589) английского драматурга ДжорджаПиля. Перев. З. Е. Александровой. "Эстетика американского романтизма". М.,1977. Уэбстер (Вебстер), Даниэль (1782-1852) -- американский государственныйдеятель, сенатор от штата Массачусетс, госсекретарь (1841-1843 и 1850-1852),прославившийся как оратор. Торо далее цитирует его речь 12 августа 1848 г. В 1787 г. была принята конституция США. То есть Конфуций (551-479 гг. до н. э.), в основе учения которого лежитидея подчинения подданных государю.