Глава 5. Интерлюдия: Тени прошлого и света будущего

«Каждая история имеет три стороны: твою, мою и истину. Но правда — это то, что мы выбираем помнить.»— из дневника Алекса

Часть 1. Пролог: чего не было в книге

Авторское примечание: эта глава состоит из сцен, которые остались за кадром основного повествования. Здесь вы узнаете, о чём молчали герои, что происходило во дворце, пока Ярослава искали, и что случилось после эпилога. Некоторые события покажутся вам знакомыми, но под другим углом. Некоторые — совершенно новыми. Приятного (или горького) чтения.

Сцена первая. Дворцовый переполох (за 2 часа до похищения)

Император Нарухито пил зелёный чай и делал вид, что слушает доклад министра иностранных дел.

— ...и поэтому мы предлагаем перенести визит принца Ярослава в Бразилию на ноябрь, — монотонно вещал министр, пожилой мужчина с лицом, напоминающим сморщенную хурму.

— Хорошо, — сказал император. — Сделайте.

Он не слушал. Он думал о сыне.

Вчера вечером он зашёл в комнату Ярослава — не стучась, что делал редко — и увидел, как наследник сидит на подоконнике и смотрит на звёзды. В руках у него была книга. Не свиток, не официальный документ, а потрёпанный томик стихов. Есенина. По-русски.

— Ты читаешь русских поэтов? — спросил император.

Ярослав вздрогнул, но не обернулся.

— Это тебя не касается, — ответил он.

Грубо. По-хамски. Император мог бы приказать наказать его, лишить привилегий, вызвать наставника по этикету. Но он только вздохнул.

— Ты слишком много времени проводишь один, сын.

— А с кем мне проводить время? С советниками, которые кланяются и врут? С матерью, которая смотрит сквозь меня? С тобой, который говорит только о долге?

Император промолчал. Он знал, что сын прав.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал он тихо. — Но я не знаю как.

— Никто не знает, — ответил Ярослав. — Даже ты.

Он спрыгнул с подоконника и вышел из комнаты, оставив отца одного с холодным чаем и чувством вины, которое копилось годами.

Через два часа Ярослава похитят. И император будет винить себя до конца жизни.

Сцена вторая. Как Алекс выбирал жертву (неделя до похищения)

Алекс не был охотником. Он был собирателем.

Он бродил по Токио уже месяц, спал в парках, воровал еду в супермаркетах, прятался от полиции. Идея похитить кого-нибудь пришла случайно — он увидел по телевизору в витрине магазина репортаж о наследном принце.

«Какой скучный, — подумал Алекс. — Как все эти богатые. У него даже глаза грустные».

Но грустные глаза зацепили. Алекс стал следить.

Он узнал расписание кортежа, привычки охраны, места, где принц появлялся без защиты. Оказалось, Ярослав иногда выходил из дворца тайком, через старую калитку в саду, и бродил по городу в кепке и тёмных очках. Без охраны. Без свиты. Один.

Впервые Алекс увидел его близко в парке Ёёги. Ярослав сидел на скамейке, ел мороженое и смотрел на уток. Он был красив — даже в кепке и дырявых джинсах. Алекс сел рядом на другую скамейку, наблюдал.

«Зачем принц ест мороженое в парке один? — думал он. — У него же есть повара, кондитерские, всё что угодно».

Но потом понял: принц хотел быть обычным. Хотел есть дешёвое мороженое и смотреть на уток, как все. И не мог. Потому что даже в кепке его выдавала осанка, выправка, то, как он держал ложку — тремя пальцами, как учили во дворце.

В тот день Алекс решил: он украдёт этого мальчика. Не ради выкупа. Ради того, чтобы увидеть, как тот сломается. Или — расцветёт.

Сцена третья. Мать и сын (разговор, которого не было)

Императрица Масако не спала третью ночь после похищения.

Она сидела в своей спальне, перед зеркалом, и смотрела на себя — на седые волосы, на морщины, которые появились за эти дни. Ей было пятьдесят семь, но она чувствовала себя на сто.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала она.

Вошел Ярослав. Не настоящий — дворецкий, который принёс поднос с чаем. Она уже видела его призрак сто раз за эти дни. Каждый шорох казался шагами сына.

— Ваше величество, вам нужно поесть, — сказал дворецкий.

— Оставьте.

Он ушёл. Масако осталась одна с чаем, который стыл.

Она вспомнила, как Ярослав родился. Крикливый, красный, с кулачками, сжатыми в кулаки. Она боялась взять его на руки — казалось, что она сломает его, такая хрупкая. Кормилица делала всё. Няньки одевали, учителя учили. Масако только смотрела со стороны.

«Я не знала, как быть матерью, — думала она. — Моя мать не знала. Её мать — тоже. Это семейное проклятие. Но я хотела... я хотела обнять его. Хотя бы раз».

Она не обняла. А теперь, возможно, уже никогда не обнимет.

Масако встала, подошла к окну. За окном был Токио — миллионы огней, миллионы жизней. Где-то там, в темноте, её сын.

— Вернись, — прошептала она. — Я обещаю, я научусь. Научусь обнимать. Научусь говорить «я люблю тебя». Только вернись.

Слёз не было. Императрицы не плачут.

Сцена четвёртая. Письмо, которое не отправили

Найденный черновик письма императора Нарухито сыну, датированный пятым днём после похищения. Письмо не было отправлено — император сжёг его в камине.

«Ярик.

Я пишу это письмо, зная, что ты, возможно, никогда его не прочитаешь. Твоя мать сказала, что это слабость — писать тому, кто не может ответить. Но я старый человек, и мне плевать на слабость.

Ты был трудным ребёнком. Ты плакал, когда я брал тебя на руки — я думал, ты чувствуешь мою неуверенность. Ты не хотел учиться этикету, ты рисовал на полях свитков динозавров, ты убегал от учителей. Я злился. Я думал, что ты не готов быть императором.

Теперь я понимаю: я боялся, что ты слишком человечен. Слишком живой. Слишком похож на меня в молодости — до того, как дворец высосал из меня душу.

Я хотел для тебя лучшей жизни. Но я не знал, что лучшее — это свобода. Прости меня.

Если ты жив — знай: я горжусь тобой. Не принцем. Человеком.

Твой отец».

Император сжёг письмо, но слова остались. Он никогда не скажет их вслух, но Ярослав однажды прочитает их в дневнике матери, куда она переписала их тайком.

Сцена пятая. Алекс и его демоны (ночь в бункере, сон)

Алекс не спал уже вторые сутки.

Ярослав лежал рядом, дышал ровно, но цыган боялся сомкнуть глаза — во сне приходили они. Его отец, дядя, дед. Все, кто умер от проклятия. Они стояли в кругу, смотрели жёлтыми глазами и шептали: «Ты следующий».

— Я не боюсь, — сказал Алекс в пустоту бункера.

— Врёшь, — ответил отец. Он был молодым, красивым, с такими же чёрными волосами, как у Алекса. — Ты всегда боялся. С детства. Боялся, что мать уйдёт. Боялся, что сестра умрёт. Боялся, что тебя поймают. Теперь боишься любви.

— Я не боюсь любви. Я боюсь потерять.

— Одно и то же, сын. — Отец шагнул ближе. — Посмотри на него. На принца. Ты думаешь, он останется с тобой, когда узнает, что ты — вор, бродяга, никто?

— Он знает. И остаётся.

— Пока остаётся. — Отец усмехнулся. — Но когда ты начнёшь кашлять кровью, когда твоё тело начнёт гнить заживо — он сбежит. Они все сбегают.

— Ты ошибаешься, — сказал Алекс, но голос дрогнул.

— Проверим, — отец растаял в темноте.

Алекс проснулся с криком. Ярослав тут же сел, обнял его.

— Что? Что случилось?

— Ничего. — Алекс тяжело дышал. — Кошмар.

— О чём?

— О тебе.

Ярослав помолчал, потом поцеловал его в лоб.

— Я не сбегу, — сказал он. — Даже если ты будешь кашлять кровью. Даже если твоё тело будет гнить. Я останусь. Потому что я люблю тебя. Не за тело. За душу.

Алекс заплакал. Впервые в жизни — от счастья.

Сцена шестая. Дневник Ярослава (запись из Токио, через месяц после возвращения)

Найдено в блокноте, который принц вёл тайком от всех. Орфография и пунктуация сохранены.

«Сегодня Алекс чинил стиральную машину. У него это заняло три часа, он вымазался в масле и ругался на цыганском. Я сидел на кухне, чистил картошку (всё ещё плохо) и смотрел на него. И вдруг понял: я счастлив.

Раньше я думал, что счастье — это когда у тебя есть всё: деньги, власть, уважение. Теперь я знаю: счастье — когда кто-то чинит твою стиральную машину, а ты чистишь для него картошку. Когда вы ругаетесь из-за того, кто будет мыть посуду. Когда вы лежите в обнимку на узком диване и смотрите дурацкое кино.

Я не знаю, сколько это продлится. Алекс иногда кашляет, и у меня холодеет внутри. Врачи говорят — всё в порядке, но я не верю. Проклятие — это не то, что видят врачи. Это то, что живёт в крови.

Но даже если завтра он умрёт — я благодарен каждому дню. Каждой минуте. Каждой ссоре. Каждому поцелую.

Мама звонила сегодня. Сказала, что скучает. Спросила, не нужны ли нам деньги. Я сказал, что всё есть. Она помолчала, потом сказала: «Я люблю тебя, Ярик». Впервые в жизни.

Я не ответил. Не смог. Слишком много лет обиды. Но я запишу это здесь: я люблю её. И папу. И Алекса. И эту дурацкую жизнь, в которой я — никто. Просто человек.

Шало.»

Сцена седьмая. Как Алекс получил гражданство (сцена в миграционной службе)

Очередь была длинной — человек пятьдесят. Алекс сидел на пластиковом стуле, сжимая в руках папку с документами. Рядом — Ярослав, в дешёвом костюме, который они купили на распродаже.

— Не волнуйся, — сказал принц. — Всё будет хорошо.

— Ты не знаешь этих людей, — ответил Алекс. — Они ненавидят таких, как я.

— Таких — кого?

— Без документов. Без дома. Без денег.

— Теперь у тебя есть всё это, — Ярослав взял его за руку. — И я рядом.

Чиновник оказался молодым мужчиной с усталыми глазами. Он листал бумаги, сверял данные, иногда поглядывал на Алекса.

— У вас нет образования, — сказал он. — Нет профессии. Нет налоговой истории. Почему мы должны дать вам гражданство?

— Потому что я люблю этого человека, — сказал Алекс, кивнув на Ярослава. — И он любит меня. Этого достаточно?

Чиновник посмотрел на Ярослава. Тот сидел с прямой спиной, как на приёме во дворце — привычка, от которой он не мог избавиться.

— Вы тот самый... — начал чиновник.

— Я тот самый, — сказал Ярослав. — И если вы не дадите гражданство моему мужу, я позвоню отцу. Императору. Вы хотите, чтобы император узнал, что вы отказали его сыну?

Чиновник побледнел.

— Гражданство будет оформлено в течение двух недель, — сказал он.

На выходе Алекс обнял Ярослава так сильно, что у того затрещали рёбра.

— Ты угрожал императором!

— Я учился у тебя, — усмехнулся принц. — Шантаж — это искусство.

Сцена восьмая. Письмо от сестры (которой не было)

Спустя год после переезда Алекс получает письмо. Оно приходит без обратного адреса, конверт мятый, пахнет дымом.

«Алекс, брат.

Я не знаю, дойдёт ли это письмо. Я не знаю, жив ли ты. Но я должна попробовать.

Меня зовут Лала. Я твоя сестра. Та самая, которую забрали из приюта, когда мне было десять. Они сказали, что ты сбежал. Я искала тебя много лет. Потом перестала — решила, что ты умер.

Но на днях я увидела твою фотографию. В интернете. Ты стоял рядом с каким-то японцем, и вы улыбались. Я заплакала. Ты жив. Ты счастлив.

Я тоже. Меня удочерила семья в Канаде. Я закончила университет, работаю врачом. Я замужем, у меня двое детей. Я хочу, чтобы ты знал: я не виню тебя. Ни в чём. Ты был ребёнком. Ты не мог меня защитить. Но ты пытался. И я помню каждую ночь, когда ты обнимал меня и говорил: "Всё будет хорошо".

Теперь всё хорошо. У нас обоих.

Если хочешь — ответь. Мой адрес: ...

Люблю тебя. Твоя Лала».

Алекс читал письмо и плакал. Ярослав сидел рядом, гладил его по спине, не спрашивая ни о чём.

— Она жива, — прошептал цыган. — Моя сестра жива.

— Ты ответишь?

— Да. — Он вытер слёзы. — Завтра. Сегодня я просто... побуду с этим.

Они лежали на диване, смотрели в потолок, и молчали. Это было лучшее молчание в их жизни.

Сцена девятая. Десять лет спустя (расширенная версия)

Они сидели на той же крыше, но теперь она была их — они выкупили квартиру, поставили кресла-качалки, маленький столик. Ярослав пил виски, Алекс — сок (бросил пить три года назад, после того как чуть не умер от панкреатита — старое цыганское наследство).

— Ты седой, — сказал Алекс, глядя на виски принца.

— Ты тоже.

— Я — благородная седина. У тебя — просто старость.

— Мы ровесники, идиот.

Они засмеялись. За десять лет они стали старше, спокойнее, толще (Ярослав отрастил живот — сказалась любовь к пиву), но их любовь не угасла. Она стала другой — ровной, тёплой, как печь в хижине.

— Помнишь, как мы бежали через лес? — спросил Алекс.

— Помню. Ты споткнулся о корень и упал лицом в грязь.

— Это ты упал.

— Врёшь, — сказал Ярослав. — Ты всегда врал красиво.

— Учился у тебя.

Они чокнулись. Внизу шумел Токио — их город, который стал им домом. В соседней комнате спал их приёмный сын — мальчик-цыган, которого они взяли из приюта два года назад. Его звали Мико. Он был шустрым, черноволосым, с жёлтыми глазами — точная копия Алекса в детстве.

— Он вырастет, — сказал Алекс. — И спросит, как мы встретились.

— Что ты ему скажешь?

— Скажу, что я украл принца. И принц не захотел возвращаться.

— Идиот, — сказал Ярослав, но беззлобно.

Он посмотрел на звёзды. Те же звёзды, что и десять лет назад. Только теперь они не казались чужими.

— Шало? — спросил Алекс.

— Шало, — ответил Ярослав.

Они поцеловались, как в первый раз — неумело, трепетно, будто всё ещё боясь проклятия. Но проклятия больше не было. Была только любовь. И крыша. И город внизу.

И бесконечное, бесконечное шало.