По педагогическим соображениям

Вивьен наконец-то решилась выйти всего на пять минут, чтобы прикупить снеков для фильма на вечер. И именно в эти пять минут на город обрушился ливень, который, по обещаниям синоптиков, должен был отбушевать ещё в первой половине дня.

Две минуты ходьбы, отделяющих магазинчик для студентов и здание университета, становятся для Престон спринтерским забегом: она срывается прямо из-под навеса, увидев на тротуаре следы первых крупных капель, и добирается до дверей в корпус уже в мокром пальто и с безнадёжно испорченной укладкой. Без того мокрыми рукавами девушка вытирает воду с лица, пальцами путается в распушившихся волосах, прерывисто дышит, бросает завистливый взгляд на идущих ей навстречу студентов — последних, кто сегодня покидает стены университета, не считая её. И в тишине, что нарушается их топотом, терпения чудом хватает, чтобы не в голос, а одними губами ещё раз проклясть этот день: усталость, погоду, себя — за то, что впопыхах не взяла зонт, — и мистера Райли, встреча с которым была назначена на это время ещё на прошлой неделе.

Всё было бы намного лучше, если бы — для начала — утром Вивьен не опоздала на автобус, из-за чего пришлось влететь в аудиторию прямо перед носом Райли и получить вслед едкое замечание. На обеденном перерыве пролитый коктейль испачкал капроновые колготки и оставил пятно на новой юбке вишнёвого цвета, на самом краю подола, если быть точнее, — благодаря тетради с конспектами на коленях, которая приняла весь удар на себя. И неудачи на сегодня могли бы закончиться на сломанном правом наушнике, если бы не предрешённая повторная встреча с этим блюстителем прилежности. И никак не хочет испаряться уверенность в том, что он не откажется с укором намекнуть на недобросовестное, по его мнению, отношение девушки к учёбе.

Сумка кочует из руки в руку, пока Вивьен по пути к лестнице снимает отяжелевшее пальто. Толстые каблуки в усталом ритме цокают по ступенькам, юбка натягивается на бёдра, выбившиеся пряди лезут в глаза и рот... Престон упрямо глядит вперёд исподлобья, терпеливо мирится с сегодняшней участью неудачницы и обещает себе добраться до общежития на такси и хорошенько расслабиться перед сном — сегодня она это заслужила. Неважно, как сильно Райли будет ею недоволен и как долго он собирается стыдить её за оплошности в ходе промывки мозгов.

Вивьен стискивает зубы. Да, точно — промывка и никак иначе. У бывших солдат только так. Особенно у таких, как Райли, когда в прошлом — офицер, а теперь — с почётом приглашённый преподаватель предметов с военным уклоном, по которым требования с его приходом стали выше, чем у самых душных педагогов. Дёрнул же чёрт... Сидел бы с такими же вояками и игрался с винтовкой, а не глядел с презрением на всю студенческую челядь, как пошутила бы любимая подруга.

Отсутствие рядом этой хохотушки больно кусает и без того обглоданное терпение. Общая поддержка, пара сплетен, грязное словцо, разделённое девичье восхищения его незаслуженной привлекательностью и немножко шуток про секс как логичный бонус — тревоги бы значительно поубавилось. Но, как истинная жертва обстоятельств, Вивьен вынуждена добираться до нужного этажа в одиночестве, про себя подбирая Райли лаконичное описание. Эгоист? Мудак? Нет — просто индюк, умный и напыщенный. И, как бы он ни был горяч, это не перекроет его заносчивости.

Преодолев последнюю ступеньку, Вивьен останавливается у ближайшей скамьи. Взвалив на неё пальто и сумку, достаёт распечатанное эссе, которое положила подальше от высохшей, но всё ещё испачканной тетради, — то, что Райли на днях получил по электронной почте, не дав ответного комментария и тем самым разогрев её тревогу. Скреплённые листы подрагивают в руке, пока девушка напоследок пробегает глазами по тексту и перечитывает тему.

«Механизмы формирования корпоративной культуры в вооружённых силах».

Раздражение уверенно перерастает в тошнотворное предчувствие.

Ладно, если он с самого начала одобрил выбор темы, то признавал даже для себя: она справится. По крайней мере, ничего сложного Престон не увидела — не то, что сейчас, когда каждый термин вдруг видится не к месту упомянутым и неверно раскрытым, а общее изложение — слабым и неестественным для научной работы. Она с ужасом осознаёт, что, пожалуй, самое время ругать себя за отсутствие излишней, как казалось до, старательности.

«Надеюсь, не совсем бред. Ну, не съест же», — мелькает в голове, прежде чем, сверившись со временем, Вивьен кидает заблокированный телефон в сумку и, нагруженная вещами, разворачивается и неуверенно приближается к кабинету. Старается дышать ровно, пока картинка в глазах постукивает в такт сердцебиению, а проникший в здание осенний холод пробирается через плотную чёрную водолазку к спине и плечам. Страшно — при всех остатках раздражения, при всей поверхностной симпатии к Райли, при том, что этот день закончится, — сейчас ей страшно.

У двери Престон приходится собраться с силами, чтобы постучать и не свалиться на пол из-за подкашивающихся ног. После раздавшегося глухого «заходите» она подрагивающими пальцами дёргает за ручку; стоит двери открыться — тут же вдыхает запах книг и дорогой мебели и вдруг застывает — не понятно, от возросшего страха или чего-то ещё.

С их первой и последней встречи здесь, что продлилась чуть больше минуты и ограничилась его ёмкими общими рекомендациями, ничего не изменилось: на столе — аккуратно сложенные в углу листы бумаги, стаканчик с канцелярскими принадлежностями, раскрытая папка перед компьютером; вокруг — многочисленные книжные стеллажи, впереди — скрытое опущенными жалюзи окно с видом на соседний корпус. Рабочая атмосфера напряжённая и невероятно давящая, но сам мистер Райли выглядит ничуть не уставшим: ровная осанка, сосредоточенный взгляд в светящийся монитор, светлые волосы уложены, как утром, — ни одна прядка не выбивается. И одежда свежая, будто только надел; внимание особенно притягивает белоснежная рубашка — до того чистая и гладкая, что Престон в стыде прижимает пальто к животу, пряча пятно на юбке.

— Вы не на вокзале. — Внутри всё холодеет: тяжёлый взгляд обращается к ней. — Закрывайте.

Вивьен спешит захлопнуть дверь с мягким стуком. Скрыть дрожь в вымученно медовом голосе получается на удивление легко:

— Добрый вечер, сэр.

— Оставляйте вещи и садитесь.

Стерпев игнорирование приветствия, она вешает пальто на один из крючков в углу кабинета и, помедлив, сверху добавляет сумку; на ватных ногах подходит к стулу с противоположной от мужчины стороны и неуверенно опускается. Скреплённые листы кладёт перед собой на тёмный лакированный стол, рваным вздохом пытается сбросить напряжение. Проводит ладонями по бёдрам — скользит по тонким колготкам, невзначай задирая юбку.

Через несколько долгих секунд мистер Райли лёгким движением отодвигает — почти отбрасывает — мышь; прокатившись на стуле, оказывается прямо напротив девушки, чем заставляет затаить дыхание. Не даёт времени среагировать — молча протягивает руку и по-хозяйски забирает эссе.

— Это вы мне присылали? — спрашивает, не отрывая критического взгляда от текста.

— Да, сэр, всё то же самое. — Дрожь в голосе уже неподвластна контролю.

Внимание, как назло, притягивают мужские оголённые предплечья — ниже закатанных рукавов. Престон мысленно даёт себе пощёчину — не время замечать такую красоту. Не заслужил. Не сейчас.

— Прелестно, — отшвыривает бумагу обратно на стол и откидывается в кресле. Внешне он спокоен, но в карих глазах Вивьен видит то, что он бы с удовольствием высказал ей при иных обстоятельствах.

— Прокомментируете?

Осознание всей тяжести ситуации бьёт с новой силой. Спрашивает не о выборе тезисов или терминов, не о конкретном источнике, откуда взят аргумент; одно слово — но по нему предельно ясно, насколько всё плохо.

Мокрые руки отнимаются, прекращают разглаживать юбку, оставляя последний влажный след на ткани, и принимаются нервно мять пальцы друг друга.

— Ну... Наверное, получилось не очень... правильно. — Вивьен чувствует расползающийся по щекам румянец. Вечера домашней работы, прерывающиеся болтовнёй с подругой и перекусами, она мысленно хоронит, предвкушая бессонные ночи работы над ошибками с приближающимся дедлайном.

Райли в притворном восхищении качает головой.

— Поразительная лесть. Мне сразу перейти к конкретике, или вы позволите поделиться мнением?

Выбор без выбора. А мнение его уже видно, слышно, ощутимо — пробирается к закоулкам разума, приглушает остальные мысли, ещё не прозвучав, заставляет язык заплетаться.

— К-как считаете нужным, сэр.

С ледяным презрением он смотрит на неё несколько секунд, смакуя неловкую тишину. Злится, раздражён, в бешенстве — она не может понять, что больше, но точно знает, что сама умрёт и воскреснет несколько раз, прежде чем покинет кабинет.

— Я считаю нужным не постесняться сказать, — оттягивает, голос его сочится ядом — в меру, насколько может себе позволить педагог, — что ваша работа — это плевок в сторону научного ремесла.

Участившийся пульс отбивает в ушах, тонет в противном шуме — начавшаяся экзекуция отрезает от всего мира, каждое произнесённое слово тяжелит конечности, пригвождает к стулу... А ведь он только начал.

— Сожжение таких опусов никогда не входило в академическую моду, — комментирует он, с пренебрежением глядя на покоящиеся в центре стола листы. — Очень жаль.

Вивьен в панике цепляется за мысль: при всём усердии студентов, у него наверняка была бы гора пепла прямо в кабинете, из требовательности или снобизма — не успевает подумать. Рот работает быстрее головы, не оставляя времени на то, чтобы собраться с мыслями:

— Я использовала источники...

— Я сказал, что дело в них? — перебивает, не оставляя ей смелости закончить. — Источники вы выбрали правильно. Проблема в ином.

Престон телом ощущает подкрадывающуюся сонливость по вечерам, пока она будет вынуждена перечитывать абзацы, растягивать аргументы и с ненавистным ожиданием скорейшего ответа по несколько раз в неделю отправлять ему исправленную работу, чтобы с замиранием сердца читать ответные письма.

— И, раз вы безвозвратно потратили чернила, мы будем разбираться.

Она не успевает среагировать: резким выпадом мужчина снова хватает распечатку и бросает перед собой; берёт ручку — металлическую, с виду дорогую, отчего вдруг текст начинает казаться ещё ничтожнее, — и глухо щёлкает. Строгий голос режет уши:

— Помимо подбора нужных источников, вы перечислили подходящие термины во введении, — констатирует он, делая пометку на первом листе. — На этом достоинства заканчиваются, и я не смею относить к ним приведённую цитату Джорджа Вашингтона«Дисциплина — душа армии. Она превращает немногочисленное войско в могучую силу, приносит успех слабым и уважение всем»..

Чистая критика профессионала — прямо в лицо, без щадящей неторопливой подводки, и оттого она звучит ещё унизительнее. Его молчание слишком затягивается, чтобы быть просто паузой, вынуждает Вивьен переступить через сдавивший горло стыд.

— Почему? — Во рту страшно сохнет — глотать пыль было бы приятнее.

Райли оставляет линию сбоку от абзаца.

— К вашему сожалению, я умею определять, родился текст в голове студента или из запроса к нейросети.

Сердце проваливается за желудок. Престон ёжится, молча проклинает себя: замечание — удар в точку, вопреки её уже исчезнувшей стойкой уверенности в том, что лёгкого перефразирования было достаточно.

— Догадываетесь, что вас выдало?

Сопротивление — онемевшим языком, из последних сил:

— Размер?

Мужчина даёт слову раствориться в воздухе, после зачитывает с громкостью, что подошла бы для переполненной студентами аудитории:

— «Интеграционная связанность коллектива детерминируется степенью его интегрированности в единый социальный организм». Как это понимать?

Вивьен продолжает мять пальцы, уже не чувствуя их. Хочется вырвать листы из его рук и разодрать в клочья — уничтожить свой позор, избавиться от неизбежных мучений, которыми Райли её щедро одаряет.

— Я имела... Имелось в виду, что члены коллектива настолько сплочены, насколько развита система.

Испугавшись своих же слов, бегает взглядом от стола к застывшему лицу мужчины. Ответ — не столько глупость, сколько собственная пытка: новый взгляд на написанное, свежий, трезвый, не искажённый усталостью и ленью и потому замечающий каждый изъян.

— Дело не только в том, что машина сгенерировала глупость, а вы её бездумно поместили в текст. Вы не раскрываете цитаты великих умов и тут же прыгаете в другую плоскость, — Райли делает ещё одну пометку. — «Синергетическая конвергенция групповых динамик в экстраординарных условиях института армии детерминирует формирование феномена устойчивых корпоративных идентичностей всех участников установленной иерархии», — переведите мне это на простейший научный язык.

Её мечта — никогда не заговаривать в этом кабинете, по возможности — никогда в нём не появляться.

— Групповые процессы п-помогают пониманию своих ролей, — бормочет.

— Гениально. Как видите, адекватность формулировки не зависит от её длины.

Попытка возразить — с игнорированием ничтожности своего отрицания:

— Сэр, я пыталась посмотреть хорошие варианты введения. Я старалась не копировать целик... — Она столбенеет, стоит Райли прищурить взгляд и наклониться вперёд.

— Мисс Престон, сколько бы вы ни копировали, всё должно быть связано по смыслу и содержанию. — Мужчина приподнимает бумагу и, ведя ручкой по предложению в конце листа, сухо зачитывает: — «Одним из ключевых факторов формирования идентичности является стремление к достижению своих целей». — Хлопок бумаги по столу заставляет девушку вздрогнуть. — Я не верю в необходимость объяснять вам, что существование группы — любой, не только в рамках вооружённых сил — невозможно, если участники пренебрегают её общими целями в угоду личным.

Вивьен не может дышать сгустившимся воздухом, лицо — нет, вся её уставшая за день голова — пылает от пронзительного взгляда, в котором теперь читается не прикрытое сдержанностью возмущение. И никакие «я поняла», «я всё переделаю» и прочие обещания не уберегут от преподавательского гнева.

— Даже не копируя целиком, вы не разбираетесь, где должны быть утверждения: в актуальности или, упаси боже, среди основных тезисов.

Она пялится на складки юбки, на обтянутые колготками колени, не смея пошевелиться. Жар растекается по немеющему телу, прикрытые волосами уши пылают от стыда и злости на саму себя. Отвратительное чувство: настолько неприятно, насколько справедливы замечания.

— За свою недолгую педагогическую карьеру я впервые встречаю столь ленивого третьекурсника.

Кровь резко отливает от её лица. Она впивается взглядом в поверхность стола, выискивает на ней замысловатые узоры — мыслительное отвлечение, что не спасает от неминуемого позора.

— Это — халтура, — заключает он пестрящим отвращением голосом, — нелогичная и мёртвая. Мы выбрали для вас одну из легчайших тем, а вы используете искусственный интеллект как дойную корову, вместо того чтобы опираться на материал первого курса.

Она заставляет себя проглотить гордость, опять сжимает в кулаках подол юбки. Мечтает не об отдыхе, а о том, чтобы вылететь из кабинета и убраться подальше, а лучше — больше никогда не проходить мимо него.

— У вас есть знания, — отзывается он. — И вот что я думаю. Проблема не в сложности материала, а в вас. В конце концов, как можно рассуждать о дисциплине и при этом регулярно опаздывать на занятия?

— Я не опаздываю! — вырвавшиеся слова звучат громче, чем хочется, и Вивьен застывает, ошеломлённая собственной смелостью. Обида от несправедливости всё ещё клокочет внутри, девушка не отступает, но добавляет уже тише, будто пытаясь загладить вину за тон: — Это редкость... Я не специально.

Мужчина со снисходительной улыбкой ссылается на её же слова, затерявшиеся где-то в середине тексте:

— Принадлежность к социальному институту означает следование его нормам. Это, кстати, могло быть хорошим вариантом главного тезиса, который вы так и не развили.

Она стискивает зубы, уставившись на него, терпит — сгорает от стыда и терпит.

— В вооружённых силах суть лежит не в слепом подчинении, — продолжает он, — а в интеграции в систему своего «Я». Это то, на чём строится общая дисциплина и внутренний стержень солдата. У вас не хватило усердий даже на то, чтобы связать это с цитатой Вашингтона. Смею сказать, что прямое следствие отсутствия у вас внутренней дисциплины — леность.

— Я не ленивая, — пытается возразить она с возродившимися нотками прежней дерзости, пока внутри всё трепещет от стыда и злости. Она понимает, что уже не оправдывается — а защищается.

Мужчина выгибает бровь.

— Нет? — мягко переспрашивает. — Не верю, что вы осознаёте модель своего поведения. Как вы отвлекаетесь на моих и, уверен, чужих занятиях. Болтаете с подружками, не выпускаете из рук телефон, заглядываетесь на парней и часто смотрите не туда, куда нужно.

Вивьен застывает, к щекам вновь приливает жар: неужели видел её взгляды, пока она шутила с подругой? Или, что ещё хуже, всё слышал — сам или от болтливого студента?

Райли даёт молчанию повиснуть между ними, наслаждается неловкой тишиной и — Вивьен клянётся — её реакцией и немым вопросом.

— Вы должны смотреть преподавателю в глаза, а не на его руки, — сухо поясняет. — И уж тем более — не ниже пояса. Это даже не внутренний стержень, а элементарная вежливость.

Реальность сдавливает со всех сторон. Девушка опускает голову, подрагивающие руки тянет к лицу и трёт его, будто пытаясь себя стереть из пространства; скользит ладонями по коленям, понимает, что не может дышать — в груди пусто и сжато. И так сильно хочет провалиться — с грохотом, что заглушил бы все мысли, пролететь через все этажи и... просто исчезнуть.

Позор — несмываемый, незабываемый, материализовавшийся, чтобы придушить в момент уязвимости.

— М-мистер Райли, — проговаривает она не своим голосом — хриплым и дрожащим. Заставляет себя посмотреть на него и тут же жалеет, ощутив, как тяжёлый взгляд снова пригвождает её к стулу и вырывает остатки смелости. — Извините, я не... мы не хотели смутить...

Уголок рта дёргается, будто он сдерживается от широкой улыбки.

— О, не волнуйтесь. Чтобы меня смутить, вам потребовалось бы гораздо больше усилий, — мужчина откидывается на спинку кресла.

— Должен признать, для меня огромное облегчение, что вы не собираетесь строить карьеру в военной социологии. Однако, если вы продолжите в том же духе, — делает ещё одну — многозначительную — паузу, — я не поставлю вам зачёт.

Трусость на мгновение испаряется, Вивьен в гримасе удивления поднимает брови, в тихом отчаянии подаётся вперёд. Слова вырываются сами:

— Я перепишу! Мистер Райли, я всё исправлю, обещаю! Я могу!

— Не сомневаюсь, что можете. Но мы снова возвращаемся к внутренней дисциплине — вернее, к её отсутствию у вас.

Он упирается локтями в поверхность стола, кладёт подбородок на сцепленные пальцы.

— Всё начинается внутри нас. То, что есть там, отражается вовне. Вы согласны? — Девушка часто кивает. — Чудно. Тогда скажите, что не так прямо сейчас.

Вивьен ловит его взгляд, скользящий по её фигуре. Сбитая с толку, часто моргает, неуверенно оглядывает себя: рукава, грудь, юбку, пятно на ней, которое не может быть заметно с его ракурса. Инстинктивно выпрямляется, расправляет плечи, не переставая искать видимые изъяны.

— Забудьте про осанку и посмотрите на стол.

Она подчиняется, изучает всё, что в её поле зрения: её несчастное эссе, стопка бумаг в углу, отложенная в сторону папка, переполненный ручками и карандашами стаканчик... Да и в целом с её стороны даже сама поверхность чиста — без единой пылинки или капли воды.

— Перед тем, как сесть ко мне за стол, — вкрадчиво подсказывает Райли, — вы не взяли ручку. С расчётом на то, что я дам свою.

Мелкое замечание — точечный удар, от которого почти отнимается голос.

— Извините...

— Это полбеды, — не прекращает мужчина. — Вы изначально думали в другом, но тоже верном направлении. Вы попали под дождь и не потрудились привести себя в порядок перед встречей с преподавателем. Первое, что бросается в глаза, — ваш безобразный внешний вид.

Оскорбление укалывает больнее предыдущих замечаний. Престон мгновенно устремляет полный недоумения и обиды взгляд на мужчину, и от его спокойного лица внутри всё переворачивается. Вместо выкрика в возмущении трусливо произносит:

— Я очень спешила.

— Мне безразлично, — ледяной тон — дополнительный удар по достоинству, без времени на возражение. — Это неопрятность. Вам не стыдно так заявляться ко мне в кабинет?

— Я хотела побыстрее обсудить работу, — выдыхает она и прикусывает язык.

— Вот именно — «побыстрее». — Резким движением мистер Райли отодвигает стул, заставляя девушку вздрогнуть; снова хватает её эссе — она сбивается со счёта, в который раз, — и машет им между ними: — Выполнение задания второпях создаёт видимость деятельности и помогает избежать реального труда.

Вивьен шевелит губами, пытается найти слова — они слипаются в тугой, колючий комок, застревающий в горле. Сползла бы на пол и спряталась от его глаз под столом — но она лишь сильнее вжимается в спинку стула.

Молчание растягивается, играет на нервах, на терпении, на эмоциях — на всём, заставляя держать испуганный взгляд прикованным к суровому лицу, несмотря на навязчивые мысли опустить его ниже и скользнуть по обнажённым предплечьям. С близкого расстояния Райли испепеляет душу, вызывая желание свернуться в комок и раствориться. И если это не чувствуется в воздухе, то иначе не объяснить, почему он, медленно обходя стол, продолжает над ней издеваться.

— Вот оно — ваше отношение. Пренебрежение к себе, к моему предмету, к нормам — оно здесь, — он бросает листы прямо перед ней. — Вы отказываетесь включаться в работу даже при наличии хорошего стимула. Смотрите на мои руки, — протягивает их к ней и демонстративно пожимает пальцами, минуя первый угол стола, — но никогда не слушаете.

Неловко, напряжённо, странно — как угодно, чёрт подери, но он не должен стоять здесь. С клокочущим сердцем, с мокрыми ладонями, охватывающими выглядывающие из-под юбки колени, Вивьен не может понять, краснеет от его упрёков или близости: ни он, ни кто-либо из профессоров-мужчин никогда так не стоял рядом с ней.

Длинные пальцы маячат на периферии — Престон упорно отказывается смотреть на них. Несмотря на то что мистер Райли уже озвучил свои наблюдения относительно её взглядов во время занятий, глазеть на любую часть его тела сейчас кажется ещё более постыдным. Потому девушка пялится на свой текст, нервно перечитывает строчки, не понимая значения слов.

— Вивьен. — Её имя бархатным голосом — точный удар по её самоконтролю. — Посмотрите на меня.

Она прикрывает глаза — собирается с силами; выдохнув, подчиняется и застаёт его нависшим сбоку. Невероятными усилиями заставляет себя установить зрительный контакт и замирает — от незнакомой, неприличной близости. Видит мелкие неровности рубца у правой брови, выбивающиеся из светлых прядей волоски, каждый оттенок тёмной радужки, отрастающую щетину — скручивающая узел в животе запретная интимность. Обойдёт последний угол — и окажется к ней вплотную.

Неправильно, но так красиво — и оттого странно приятно.

— Проблему невозможно решить, не осознав её.

Вивьен чувствует, что вот-вот рухнет со стула: жвачка, леденец, конфета — что-то было у него во рту и оставило острый аромат мяты, смешивающийся с запахом одеколона — терпкое, пьянящее сочетание, наполняющее мысли густым туманом.

Неправильно — взрыв тепла в груди от язвительной полуулыбки, призванной унизить её, ленивую студентку.

— У вас два варианта, — говорит мистер Райли размеренным тоном. — Первый — официальное дисциплинарное взыскание со всеми вытекающими последствиями. Письменный выговор, занесение в личное дело, лишение стипендии, возможно — испытательный срок.

Возросший в разы страх примешивается к поглотившему тело напряжению. Престон приходится заглушить все догадки, чтобы выдохнуть:

— А второй?

— Второй — вы признаёте свою ошибку и вместе со мной — здесь и сейчас — принимаете меры, — отвечает он, и в повисшей тишине выбор оседает на её плечах тяжким грузом. — К вашему счастью, я всё ещё в состоянии помочь — как педагог, видящий сильные и слабые стороны студентов. Особенно — ваши.

Глаза — в её, пронзительно и беспощадно, не разрешая переключить внимание и тем более — отвернуться. А Вивьен всё же опускает, не в силах выдержать зрительный контакт, и чем дольше Райли стоит так близко, тем труднее удерживать остатки самообладания. Стыдно, страшно, до невозможности унизительно — сидеть вот так перед тем, кто является предметом похабных шуток и в то же время раздражает и пугает.

Странный жар продолжает упрямо разливаться внутри. Вивьен не замечает, как чуть сгибает спину — попытка спрятаться от него и собственных ощущений.

— Мистер Райли, — жалкий шёпот, сотрясающий тишину, — пожалуйста...

Натянутая нить между ними готова лопнуть.

Неправильно...

— Мисс Престон, — она вздрагивает — от тихого обращения, от дыхания, всколыхнувшего волосы у виска. В страхе дрожат губы, холодок вновь пробегает по коже, контрастируя с пламенем внутри. Она ждёт — следующих слов, которые от её достоинства оставят одни щепки.

— У вас грязная юбка.

Неправильно.

Прохлада на спине, жар на щеках, тёплое тянущее ощущение в животе — тревога или нечто, сопряжённое с унижением, в которое её окунают с головой. Обморок не станет доступным, голова не отключится, а будет обрабатывать каждое действие, каждую мысль — как бы долго ни держалась ослепляющая дымка. Судьба посмеивается — наказание за леность, безответственность, скользящие в сплетнях обсуждения возможного персонального внимания со стороны сурового преподавателя, презирающего отсутствие старательности.

— Простите, — беспомощным шёпотом.

Стол потрескивает под его пальцами — опёршись, он наклоняется, дыханием обжигает кожу:

— Я жду.

Худший исход или возможность исправить положение, что до конца не ясна по содержанию, но пестрит опасностью — скрытой за неизвестностью и такой манящей. Вивьен молчанием оттягивает неизбежное — ибо знает свой ответ. Выбор без выбора. Плохое против менее плохого, но хотя бы обещающего выход из ситуации и — интуиция кричит — прикосновение к тому, о чём можно было только шутить.

Но он не шутит.

Вивьен шумно сглатывает, скользит взглядом по сомкнутым коленям, по его пальцам, цепляется им за пояс его брюк и складки заправленной в них рубашки. Разум отделяется от языка, глушит признание, отсрочивая его, но не прогоняя и не уничтожая, — так нужно, чтобы произнести ответ, который ждёт он.

И она.

— Второе.

Шаг на запретную, неизведанную территорию, где пощады не будет. Он не станет мягким, не пожертвует своими методами и принципами, лишь бы ей было комфортнее, легче. Он — не про безопасный подход и чуткость; провинилась — ответит сполна.

Мистер Райли с грохотом отодвигает стул, поднимается.

— Вставайте.

Неправильно.

Реальность превращается в густой туман, сливая в неразборчивый фон предметы, погоду, отголоски всевозможных слов, что не находят выхода. Нет её потребностей — есть неизбежное исправление, которому невозможно сопротивляться.

Скрип стула под ней — глухой стон где-то далеко. Вивьен встаёт на ватных ногах, дрожащими ладонями упирается в поверхность стола, чувствуя отдающий в них подскочивший пульс.

— Вам известно, что нормы закрытого сообщества отличаются от повседневных правил, — Райли сдвигает всё, что находится на столе, на его край — к бумагам, освобождая место. — В вашем случае игнорирование — проблема не столько академическая, сколько личностная. Теория здесь бессильна.

Предвкушение — покалывание в кончиках отнимающихся пальцев, щекочущие спазмы в животе — больше, ощутимее, всё ниже и ниже, превращаясь в горячий тянущий узел. Мужчина обходит стол, скрывается за спиной девушки; услышав щелчок замка, она с подпрыгнувшим сердцем торопливо облизывает губы.

— Моя задача как педагога — работа над вашей слабостью. Это требует индивидуального подхода.

Она ощущает себя нагой даже в одежде, стоит ему встать позади неё. Недопустимое, бесстыдное тепло продолжает растекаться, волнами томления топит мысли о правилах и этике, оставляя разум на растерзание лишь одной из них: если педагог так считает нужным, она не смеет противиться — ради своего же блага... и настойчивого, взвывающего ожидания чего-то, ранее недоступного.

— Ещё раз обратите внимание на свой внешний вид — на пятно, причёску, мятую одежду. — Взгляд прожигает спрятанный за волосами затылок. — Вы будто не бежали по улице, а вышли из сарая.

Грязь — не то, что льётся на неё, а она сама: растрёпанные волосы, изношенные за день тряпки, постыдное напряжение, не отпускающее живот. Опустив глаза, она продолжает стоять, но ощущает себя мельче, ничтожнее, будто уже давно валяется у его ног.

— Поднимите юбку.

Вивьен усилиями удаётся остаться на ногах. Ладони отрываются от стола, пальцы захватывают подол, ткань медленно ползёт вверх и останавливается — полы юбки обнажают половину ягодиц, обтянутую тонкими колготками кожу обдаёт холодом.

— Задерите и упритесь руками в стол.

Разум отказывается быть в реальности, отдаёт тело в подчинение ровному голосу за спиной. Руки отправляют юбку обнимать талию — и после пальцы вновь касаются лакированной поверхности.

— Вам стыдно? — Насмешка, любопытство, а глубоко в них — уверенность, убеждение в правильности действий. Всё — неоспоримое, твёрдое и выворачивающее внутренности наизнанку. Престон клянётся, что чувствует его дыхание на кончиках волос.

— Да, сэр, — признание шёпотом, не её голосом — возвращая к немыслимой, унизительной действительности, поигрывая на натянутых нервах. Как мерзко и грязно от собственной дрожи, выдающей реакцию.

— Вы стыдитесь того, что хотите выставить при любом удобном случае, а не своей беспечности. Какая жалость.

Ахнув, Вивьен пружиной выпрямляется: мужские пальцы врезаются в кожу на спине, грубо лезут под задранную юбку, снуют по бокам — чтобы найти пояс колготок и зацепить его с обеих сторон. Первый рывок — и под её опущенным взглядом оказывается вся их верхняя часть.

— Нет ничего дешевле пошлой, ленивой женщины. — Ещё один — холод вгрызается в уже обнажённые округлости. — Она стремится получить внимание, но никогда — уважение.

Взгляд её мечется, цепляется за детали: корешки книг на полках, неровная стопка бумаг у окна, неровности на спинке кресла и на столе, который... Мысль — электрический разряд: над которым он нагнёт её.

Жар ударяет в голову, слабыми волнами накрывает дрожащее тело: это всё по-настоящему, как бы разум ни пытался выключиться, как бы тело ни снижало чувствительность к прикосновениям, — и осознание на этот раз острее, ярче. Не жалкие комплименты худощавого однокурсника, не мерзкие сообщения от женатого старика с сайта знакомств, не девичьи приколы про жёсткий секс, скрывающие собственное притупленное желание... И мистер Райли — не в аудитории перед студентами, а за её спиной, в своём кабинете, такой же строгий, заносчивый и непростительно горячий.

Престон снова смачивает высохшие губы. Да. Да, чёрт подери.

— Хотите прыгнуть на красивого мальчишку, — с отвращением произносит мужчина — она слышит — сквозь зубы. — И воротите нос, разглядев в нём тряпку.

Крепкая рука придерживает колготки, пока вторая грубыми движениями по очереди окончательно высвобождает ягодицы.

С учащённым дыханием Вивьен вздёргивает голову, не смеет повернуться или смотреть вниз; прерывисто вздыхает, когда тёплая ладонь ложится на плавный изгиб.

— Дисциплина ума начинается с дисциплины тела, — размеренным тоном произносит Райли, лениво двигая рукой по коже. — Древнейший метод её развития — телесное наказание.

Удар обрушивается без предупреждения — глухой, тяжёлый шлепок, заставляющий вздрогнуть и вновь ахнуть от неожиданности. След — ещё не отпечаток, а незнакомое, пугающее ощущение, разливающееся по телу.

Второй удар — чётче, жёстче. Боль превращается в густое тепло, что растекается и просачивается вглубь, обжигая внизу живота, и от приятного покалывания между ног так хочется, чтобы кожа горела сильнее. В слабой провокации Вивьен едва вертит бёдрами, умоляя о следующем ударе... И вызывает безрадостный смешок.

— Что и требовалось доказать.

Вторая рука отпускает колготки, задирает водолазку, ложится на оголённую кожу над поясом трусов, придерживая и тем самым усиливая томление. Шлепок — губы размыкаются в нещадно растущем грязном возбуждении, тяжёлый выдох почти срывается в стон. Престон выгибает спину, жаждая ещё; в разгорающемся постыдном желании хочет быть перед ним именно такой — дрожащей и выпоротой.

Рука неторопливо, почти нежно поглаживает, прежде чем подарить новый удар. Ещё один, ещё — Райли осыпает ими, иногда прерываясь на мягкие прикосновения, будто изучает оставленные следы. Зуд между ног нещадно усиливается, медленно, но верно становится невыносимым — настолько, что она готова умолять прикоснуться к ней там, но всё ещё лишь сквозь зубы шипит от ударов.

Касания на спине и ягодицах резко исчезают. Открыв глаза, Вивьен застывает: позади звенит пряжка.

— Степень наказания должна соответствовать цели, — поясняет мужчина, вынимая ремень и складывая его с громкими хлопками, — и может быть изменена в зависимости от реакции. Ваше виляние бёдрами — прекрасный сигнал.

Костяшками пальцев он проводит по оставленным следам.

— Напомните, на что я не единожды обратил внимание?

Она сглатывает. Голос — почти шёпот, срывающийся и дрожащий:

— Н-на ошибки. На искусстве... — Хлёсткий удар ремнём заставляет вскрикнуть. Она медленно опускает голову, справляясь с внезапно острой болью там, где секунду назад так хотела её.

— Я обратил внимание на ваш внешний вид, — сухо поправляет он. — Запомните: неухоженность молодой женщины вдвойне оскорбительна, если она является к мужчине. Втройне — если он старше.

Ремень с громким звуком врезается в другую ягодицу, оставляя жгучую боль, от которой Престон шипит по-настоящему. Томительное тепло возвращается с новой силой, едва не заставляет простонать мольбу ударить сильнее.

— М-мистер Райли... — Новый шлепок заставляет слова оборваться судорожным вдохом.

Вивьен опирается на локти, взмахом головы отбрасывает волосы; краем глаза видит, как рука снова поднимается, — и предвкушение отдаёт новым скручиванием внизу живота.

Непристойные, громкие хлопки разрезают тишину один за другим. Ещё один — и кожа пылает с новой силой. Ещё — параллельно предыдущему, сильнее, усиливая запретное возбуждение.

— За неорганизованность. — Вивьен вздрагивает, сильно прикусывает губу: удар приходится почти между ягодиц.

— За леность. — Шлепок по без того воспалённой коже оставляет болезненную пульсацию.

— За неуважение. — Тяжёлый, размашистый хлопок посылает сильную вибрацию, выбивая глухой вскрик. — Ко мне и моему предмету.

Горячие слёзы неумолимо подступают, щипая, размывая картинку. Влага собирается в уголках глаз, грозясь пролиться на стол и расставленные пальцы. Престон глядит в разноцветную туманность, стараясь не моргать и чувствуя, как томление становится всё более нестерпимым.

Ремень с грохотом откидывается на край стола. Ладонь врезается в затылок, настойчиво давит, вынуждая Вивьен подчиниться и прижаться щекой к лакированной поверхности. Руки слабо, беспомощно водят по ней и резко замирают: трусы рывком срываются к колготкам и вместе с ними спускаются ниже.

На бёдра обрушивается пара невесомых хлопков, прежде чем из горла вырывается бесстыдный стон: пальцы мужчины уверенно проводят по складкам, движением вниз задевают клитор, подушечки неспешно поглаживают чувствительную плоть, растирая влагу. Резника колготок давит на кожу, не позволяя расставить ноги шире, и Вивьен лишь мысленно умоляет касаться её плоти ещё и ещё, не в силах податься бёдрами навстречу из-за усилившейся хватке на затылке.

Внутри — ещё жарче: в тяжёлом выдохе сзади едва слышен тот же презрительный смешок.

— Так я и думал. — Пальцы перестают терзать клитор, медленно поднимаются к складкам, кончиками проникают меж них, дразня вход. — Распутная девица...

Резким движением Райли проталкивает палец внутрь, заставляя девушку вскрикнуть; хрипло рыкнув, неторопливо двигает им, с каждым толчком погружает глубже.

— Предсказуемая реакция, — комментирует он, не сбавляя темпа. — На вас поводок надеть — вы будете счастливы.

С обмякшими на столе руками Вивьен прерывисто стонет, водит щекой по холодной поверхности, всё ещё не имея возможности податься навстречу движениям. Чувствует, как мужчина добавляет второй палец, проникает ими резче, задевая чувствительные точки, разжигая грязное удовольствие. И... он прав в уничижительных словах — боже, как он прав...

— Об этом мечтаете на занятиях? — надменно спрашивает, не замедляясь. — Разлечься на моём столе и раздвинуть ноги?

— Да-а, — тело жаждет его прикосновений, толчков, слов — чего угодно, лишь бы он не прекращал.

— Вот так? — переспрашивает, и рука его двигается особенно резко.

— Да! Да, сэр!..

Стоит ему вынуть пальцы — Престон жалобно стонет и приоткрывает глаза. Вздрагивает, чувствуя, как он размазывает на бёдрах её же влагу и напоследок шлёпает по всё ещё горящей после ударов заднице.

— Руки за спину.

В слабом движении она подчиняется, терпит легкую боль, когда костяшки собственных пальцев задевают там, где его ладонь оставила последний, невидимый след. Пытается откинуть с лица растрепавшиеся пряди и то ли с последними остатками протеста, то ли с накатившей новой волной возбуждения издаёт ещё один невнятный стон: мужчина фиксирует её руки в крепкой хватке. Ремень отрывается от стола, шумно скользнув по нему пряжкой, и грубая кожа обвивается вокруг тонких запястий. Вивьен не смеет даже игриво сопротивляться — в ужасе глушит этот порыв, стоит ему возникнуть.

Мужские пальцы работают уверенно, завязывают натирающий кожу узел. Стыд, смущение — всё сметается: мистер Райли — всё ещё грубый, не церемонящийся, чёрт побери, связывает её. Да, блять, да.

Без предупреждения он хватает её за скованные запястья и рывком отрывает от стола, хваткой за локоть разворачивает к себе; вынуждает её, тяжело дышащую и с трудом удерживающуюся на ногах, встретиться с его взглядом — злым, полным не до конца скрытой похоти, выдающим его намерения.

Боже, пусть он её трахнет сейчас же.

— Боль — метод, но не результат, — произносит он, будто на лекции, не прерывая зрительного контакта. Дыхание его слишком близко — Престон вновь чувствует головокружительный мятный аромат. — Что она вам даёт?

Взгляд её скользит по передним прядям волос, что так хочется тронуть в дразнящей, наглой провокации; по тёмным глазам, по этим чертовски привлекательным сжатым губам, которые прямо сейчас должны ощущаться на ней — всё равно, где.

— Я... — в голове всё путается — от абсолютно грязных картин до череды логических мыслей, — н-наказание, сэр.

Взгляд напротив ожесточается.

— Она даёт понимание того, где была допущена ошибка. А теперь ответьте: где вы допустили первую?

— В-внешний вид, — отвечает она и чувствует лёгкое облегчение, встретив кивок.

— Что надо сказать?

— Простите меня, сэр, — произносит, но взгляд его не смягчается. — Простите меня за... неопрятность. Этого больше не повторится, я обещаю...

— Ещё, — не отстаёт он. — За что вы хотите моего прощения?

Воцарившееся молчание в ожидании хуже любого ядовитого слова. Немеющий язык выталкивает слова сам — все те, что мужчина произносил несколько минут назад и что отпечатались в её памяти.

— З-за лень, за неуважение, — отвечает, борясь с неотступающими ощущениями в теле. — За всё, сэр, простите меня за всё!..

Он ещё раз в удовлетворении кивает. Оставив юбку задранной на талии, колготки и трусы — спущенными на бёдра, тянет её вниз за связанные руки.

— На колени.

Престон послушно опускается, следя за действиями мужчины. Дыхание перехватывает: Райли, не медля, расстёгивает ширинку, обхватывает член и вытаскивает его из чёрных боксеров. Налитая кровью, возбуждённая плоть оказывается перед её лицом — оплетённая сеткой вен, с багровеющей головкой, сухая и оттого просящаяся оказаться во рту.

Придерживая себя за основание, Райли зарывается пальцами в её волосы — не наклоняет, но держит, оставляет за собой контроль.

— Открывайте.

Вивьен исподлобья смотрит в потемневшие глаза, медленно приближается. Касается кончика легко, почти невесомо — нежно целует головку, проводит по ней языком, заставляя мужчину зашипеть в удовольствии. С усилившимся на затылке давлением опускает взгляд и обхватывает головку целиком, засасывает, втягивая щёки.

— Глубже, — рука его сжимается, почти сгребает волосы.

Её выдох срывается на стон. Головка проскальзывает дальше, ствол давит на язык, проникая глубже в горячий рот.

Вивьен касается носом отрастающих лобковых волос, заходится слабым кашлем — конец почти упирается в заднюю стенку горла. В неторопливом движении назад скользит губами по всей длине, оставляя во рту лишь головку, вновь заглатывает целиком, справляясь с рвотным рефлексом.

Колени скользят по полу, пальцы стискивают друг друга в сосредоточении... Тепло между ног управляет не хуже приказов: Престон двигает бёдрами, трёт их друг о друга, ища нужную стимуляцию. Поднимает нарочито жалобный взгляд, похабно, глухо стонет — провоцируя, играясь с его терпением, выжимая из его груди рычание.

Болезненный вскрик, шипение — и лёгкая пощёчина обжигает кожу.

— Убрать зубы. Вы не карандаш грызёте, — прежняя строгость в голосе Райли отзывается новой горячей волной в теле. Она разевает рот шире, с гортанным звуком принимает весь член, чем вызывает довольное мычание. Обеими руками мужчина сгребает её волосы. — Сконцентрируйтесь.

«Сконцентрируйтесь» — не на задании на паре, не на тесте с десятками вопросов, а здесь, в его кабинете, за закрытыми дверями — на его плоти и её собственных движениях. С этой опьяняющей, разжигающей похоть мыслью Вивьен скользит языком по всей длине, задерживается на головке, чувствуя солоноватый привкус, снова вбирает член в себя, не отрывая взгляда от искривляющегося в удовольствии лица сверху.

Мистер Райли... Он злит — нет, бесит, — самодовольством, эгоизмом, справедливым лишь для педагога, требованиями, умелыми уколами в самые уязвимые места... и как же он, блять, он этим заводит. До того, что Престон не может и не хочет сопротивляться этому унизительному очарованию — потому, хлопая ресницами, берёт глубже и наслаждается ощущением наполненности.

— Вот так, — протягивает Райли, и уголок его рта дёргается. — Наконец-то, образцовое рвение... Похоже, вы ошиблись со специальностью.

Она не отвечает — не может — на его укол, на гадкий намёк на её развращённость. Влажные, непристойные звуки — всё громче, заполняя кабинет.

— Испорченная девчонка, — шипит с холодной насмешкой — чувствует, знает, как она хочет, чтобы отодрал её. — Твоё место — между ног мужчины и нигде более.

В ответ она томно стонет: да. Слюна стекает по подбородку, густыми нитями свисает с него, капает на пол — и ей нравится. Бездарная студентка, законченная лентяйка, шлюха у его ног — она будет для него кем угодно.

— Целиком, — ещё одна пощёчина. Райли ускоряет ритм, вбиваясь в заднюю стенку её горла, заставляя шире распахнуть слезящиеся глаза.

Вивьен подстраивается под его ритм, игнорируя текущие по щекам слёзы; сосёт старательнее, неразборчивыми стонами умоляя хотя бы подразнить её прикосновениями, выпрашивая у него хотя бы ещё слово. Голос, которым он вещает о теориях и грамотно приводит примеры из личной практики, сейчас предназначен лишь для неё — и она отдаст себя на растерзание, лишь бы слушать его.

Райли вытаскивает возбуждённый член из её рта, наконец даёт вдохнуть полной грудью. Тонкая нить соединяет головку с распухшими, мокрыми губами — мужчина неспешно, с прикованным к девичьему лицу взглядом проводит кончиком по её покрасневшей от ударов щеке, размазывая смешанные слюну и предэякулят.

— Достойный применения энтузиазм. Ваш рот годится лишь для работы ниже пояса, — произносит и легонько хлопает стволом по её скуле, отчего девушка жмурится. — Подъём.

Не дожидаясь, Райли хватает её за локоть и грубо поднимает — она шатается, но стоит на ногах, с разгорячённым и влажным от слюны и слёз лицом едва не врезавшись в широкую грудь.

Мужские пальцы поддевают водолазку, беспорядочными движениями задирают её, открывая чёрный хлопковый лиф, грубо дёргают его ниже, поддевают почти обнажённые груди снизу и вытаскивают их. Вивьен тут же с обрывочным стоном задирает голову: подушечки мучительно медленно очерчивают ореолы, скользящими движениями терзают вставшие соски.

— При любой ошибке последовательность всегда одинакова: осознание — раскаяние — коррекция, — сухо произносит мужчина. Палец задерживается на чувствительной вершинке, в круговом движении надавливает, срывая с уст девушки очередной стон. — Для чего нужен последний этап?

— Мистер Райли, — лепечет она, задыхаясь, и выдаёт первое пришедшее в голову, — д-для усвоения...

Так приятно отвечать верно. И так сладко — ошибаться.

— Это закрепление, — режет он. — Когда в следующий раз вы найдёте меня в лекционном зале, вы вспомните, какой стимул вам подходит. Вспомните, как я был вынужден дотронуться до вашей грязи ради вашего же блага.

Она скулит от нетерпения, трёт колени друг о друга, прикусывает нижнюю губу, не в силах сдержать дрожь от его... от него всего. От этого пронзительного взгляда, твёрдого голоса, умелых рук, каждого уничижительного слова, беспощадно вытаскивающего всё, что существовало лишь в её мыслях; от его вопросов, заставляющих всё внутри замирать.

Жар кусает опухшие складки, заставляет бёдра в безрезультатной попытке потереться друг о друга — всё ещё без такой нужной стимуляции. Вивьен изнемогает от возбуждения, от которого ноги начинают заметно трястись, и готова кричать: она больше не может терпеть, она жаждет того, чтобы он взял её немедленно. Стоя, на полу, на диване у книжного шкафа или его рабочем столе — где и как угодно, но она просто должна почувствовать его член в себе.

— Да... Да, сэр...

Райли прижимается к ней, заставляет опереться задницей о край стола, почувствовать его напряжённый член на голом бедре. Она вскрикивает громко и бесстыдно, откидывает голову, почти касаясь волосами поверхности: ловкие пальцы снова находят клитор, в медленном движении мягко проводят по нему.

— Глаза на меня, Престон.

Вивьен распахивает веки и встречается с его не отрывающимся от её лица взглядом, с распахнутых в удовольствии губ срываются тяжёлые, протяжные стоны. Она касается кончика его носа своим, сквозь пелену в глазах наблюдает, загипнотизированная, отдавая себя каждому его прикосновению. Снова прикрывает веки: его дыхание слишком близко — обжигает щёки, подбородок, пока не смешивается с её.

Престон стонет ему в рот: поцелуй — мокрый, властный, с уверенно проникающим его языком, в грязной ласке скользящим по её. Тёплые губы оттягивают её по очереди, захватывают, лишают мыслей обо всём, оставляют лишь желание углубить поцелуй и ощутить долгожданную разрядку — и она, млея, отвечает. Край стола больно врезается в бёдра, пока мужские пальцы уверенно работают на клиторе, дразнящими прикосновениями растягивая мучительное удовольствие.

С влажным звуком Райли разрывает поцелуй.

Скользкие от её влаги пальцы методично врезаются в плоть, с точностью задевают чувствительные точки, скользят по складкам, приближаются к входу, всё ещё не проникая. Ритм заставляет её бёдра двигаться навстречу, искать большей стимуляции, срываться на прерывистые вздохи...

Мужчина наблюдает за её нетерпением и вдруг ускоряет движения пальцев. Мокрые, непристойные звуки заполняют пространство, смешиваются с его тяжёлым дыханием и её стонами.

— Ваше тело управляет разумом, — произносит полушёпотом, но с прежней строгостью. — Насколько вы испорчены, если ждёте ещё одного удара или проникновения, — два его пальца резко проникают в неё, выбивая особо громкий стон, — вместо того, чтобы стремиться к завершению наказания.

Престон скулит в нетерпении, вяло вертит головой, прежде чем утыкается лбом в мужское плечо. Аромат его одеколона пьянит, туманит голову, заставляет забыть обо всём, что было до, и терпеть прикосновения, оставляющие в подвешенном, сводящем с ума предвкушении разрядки.

— Я не вижу отдачи, — выдыхает ей в щёку, посылая мурашки по телу. — Язык проглотили?

— Пожалуйста... Прошу вас, сэр...

Она скажет ему что угодно, будет двигаться по одному его слову, выслушает каждое замечание, стерпит сотни шлепков, проглотит остатки гордости — она сделает всё. Мистер Райли — единственная её реальность, мужчина, управляющий состоянием, погружающий в ощущения; тот, кто берёт над ней контроль, не спрашивая.

Пальцы выходят из истекающего влагой входа, лениво перебирают складки, изредка задевают чувствительный клитор, продлевают тяжкое ожидание беспощадной стимуляции.

— Прекратите ныть, — раздаётся над ухом. — Возьмите себя в руки, Вивьен. Немедленно.

С закрытыми глазами она снова встряхивает головой, извиваясь на его руке. Жарко, томительно — так сильно, что хочется заорать, вцепиться в его плечи и опрокинуть на себя. В бессилии запястья тянут связывающий их ремень в стороны, трутся о грубый материал, покрываются новыми краснеющими отпечатками...

— Учитесь контролировать себя, в этом кроется дисциплина. Вы никогда не сдадите мой предмет, если не выработаете её.

Она будет молиться на то, как он произносит её имя. Упадёт на колени, заглотит член до рвотного рефлекса, подставит задницу под удары, после которых ещё долго не будет сидеть — сделает всё, что он прикажет, лишь бы он не останавливался.

— Вы меня слышите?

Престон клянётся, что вот-вот теряет сознание.

— М-мистер Райли! — она пытается насаживаться на его пальцы, вобрать в себя всю их длину. К чёрту гордость, к чёрту эссе, опоздания, шутки, её проглоченные слёзы — она сойдёт с ума, если он не даст ей кончить.

— Вы слышите, я спрашиваю?

— Да!

Пальцы водят по бокам клитора, касаются чувствительного кончика.

— Вы возьмётесь за голову, Вивьен. Вы сядете и напишите то, что я от вас требую.

Всё, что он пожелает, мыслимое и немыслимое. Любой приказ, любой его каприз — она сделает это без вопросов, без сопротивления.

— Да, сэр!..

— Вы прекратите опаздывать на мои занятия. И чтобы я больше не видел на вашем столе телефон. Вам это понятно, бесстыдница?

Ладонь громко хлопает по чувствительным складкам, выбивая из девушки крик, в котором смешаны боль и удовольствие. Подушечки пальцев вновь резко касаются входа, обещают желанное проникновение. Вивьен вгрызается в ткань рубашки на мужском плече, глухо стонет в него вместо ответа.

— И вы больше никогда — слышите? — никогда не позволите себе подобное пренебрежение.

— Да!

Сознание полностью суживается до его мягких, умелых пальцев. Стоны превращаются в капризное мычание, внизу всё сжимается в отчаянной потребности почувствовать больше. Престон почти обмякает, поддаваясь прикосновениям, трётся щекой о плечо мужчины, задевает его ключицу, бьётся виском в подбородок. Она дышит ему в шею, неразборчивыми звуками, срывающимися с её губ, молит о большем.

И вдруг ощущает, как с резким вдохом он напрягается. Стоит его руке оторваться от её плоти — последняя мысль растворяется в поглощающем её желании: сейчас.

Райли разворачивает её спиной к себе, опрокидывает на стол, отчего она со вскриком бьётся о поверхность обнажённой грудью. Держа её за талию, второй рукой он обхватывает член, головкой проводит по мокрым складкам.

Вивьен без стеснения подаётся бёдрами навстречу, ощущая приставленную к входу головку — он не погружается, дразнит — она клянётся — в последний раз, перед тем как уничтожить её. В мучительном спазме внизу всё сжимается, огонь становится нестерпимым — сжигает все мысли, оставляя её трепещущим, изнемогающим созданием.

Ладонь ложится на её распухшие от поцелуя губы, широкая грудь опускается, давит на её спину, зажимая связанные запястья. И тогда — только тогда — одним резким, глубоким толчком Райли входит в неё до упора.

Вивьен кричит в его руку — от этой сладкой, долгожданной наполненности; плоть сжимается вокруг члена, болезненные ощущения от жёсткости его вторжения утопают в грязном наслаждении. Застывшими голыми бёдрами она чувствует ткань его одежды, как её мягкие, разгорячённые складки покрываются влагой, пачкающей его брюки и стекающей к её спущенным колготкам. Он вошёл в неё — наконец-то взял прямо здесь, на своём столе, раздразнив настолько, что она превратилась в жалкий комок желания.

Медленным движением мужчина выходит из неё, оставляя внутри лишь головку, чтобы грубым толчком вновь погрузиться до основания и сильнее вдавить ладонь в её губы. Вторая его рука отпускает талию и ложится на грудь, пальцы находят затвердевший сосок, оттягивают и сминают его, заставляя девушку закатить глаза и приглушённо завыть.

Её мир сужается до жгучего трения, мучительно приятной полноты, сокрушительных, ритмичных фрикций, заставляющих плоть растягиваться и податливо принимать член. Боль от грубого напора, жар от дыхания на затылке, давление пальцев на груди — всё смешивается в пленяющий вихрь ощущений. Неумолимый ритм не даёт ей опомниться, оставляет в ожидании следующего толчка, что выбьет всё, кроме него самого, из затуманенной головы.

Его лицо перемещается, щека касается её виска, зажимая тонкие пряди её волос.

— Феноменальное терпение, мисс Престон, — шепчет он, губы касаются её скулы. — Похвально.

Ладонь сильнее давит на раскрытый рот, вынуждает запрокинуть голову, встретиться с его пронзительным, полным чистой похоти взглядом. Её спина выгибается, бёдра сильнее вдавливаются в край стола, пока Райли пригвождает её к месту каждым беспощадным ударом.

— Какое отчаяние... Нравится учиться дисциплине на члене преподавателя?

В ответ она бессвязно мычит — Райли усмехается, с глухим рычанием выдыхая ей в кожу. Рука отпускает грудь, скользит к шее, задирает голову выше, почти придушивая.

— Смотри на меня.

Сознание разбивается о скручивающийся узел, жар неумолимо растекается от живота по телу, отнимая и без того дрожащие ноги. И, будто чувствуя это, мужчина ускоряется — не продлевает пытку, не оттягивает удовольствие, а врывается в неё со всей грубой силой. Ритм сбивается, превращается в беспорядочные, жёсткие толчки, шипение над ухом становится прерывистым, утробное рычание перекрывает мокрые шлепки плоти.

Он больше не собирается тянуть.

В полубреду Престон мычит в ладонь, терпит боль от сковывающих ноги колготок и пытается раздвинуть бёдра, дать больше пространства для толчков. Рука отпускает шею, и девушка приглушённо взвывает, стоит пальцам вновь начать медленно терзать её грудь; жалобно глядит на мужское лицо исподлобья — не в провокации, а в беззвучной мольбе.

Мысль будоражит, вгоняет в дрожь натянутое до предела тело: она не может терпеть дальше.

Её тело взрывается прежде, чем приходит понимание этого. Сладкое тепло расцветает внизу живота, заставляет плоть в неконтролируемом спазме сжиматься вокруг долбящего её члена. Закатившимися глазами Вивьен смотрит на мужчину, в нарастающем припадке ревёт в его ладонь, чувствуя каждый чёртов сантиметр. Частые пульсации гасят сознание, вынуждают извиваться, выгибаться под его напором в чистом наслаждении. Каблуки глухо стучат по полу, пока её ноги не ослабевают окончательно из-за продолжающихся толчков.

Райли срывается на гортанный стон, член резко выскальзывает из сжимающейся плоти, головкой упирается в выпуклость ягодицы. Рука отпускает грудь девушки, тянется к члену, костяшки обхвативших его пальцев в судорожном трении задевают не сошедшие после порки красные следы. Горячее семя вырывается пульсирующими потоками, ствол в замедляющихся движениях трётся об оголённую кожу, растирая соки, — пока Райли наконец, переводя дух, не утыкается лбом в прогнутую спину.

Какое-то время в повисшей тишине слышны лишь его сбитое дыхание и её приглушённые ладонью затихающие стоны. Затем мужчина медленно освобождает её рот, проводя рукой по линии челюсти, в последнем прикосновении задевая подушечками пальцев её раскрытые губы.

Вивьен тяжко выдыхает, устало прижимается щекой к столу, слышит тихое шуршание штанов и вдруг чувствует что-то нежное и мягкое там, куда Райли излился. Уверенными движениями он вытирает сперму с её кожи, и спустя несколько секунд в той же тишине Престон различает глухой удар скомканной ткани о пол.

Мужчина берёт затянутый вокруг запястий ремень, ловко ослабляет его.

— Одевайтесь, — твёрдый приказ сотрясает воздух в кабинете. Освобождённые руки устало падают на поверхность стола по бокам. — У вас две минуты.

Она кое-как нащупывает спущенную одежду. Пальцы едва слушаются, пока она слабо натягивает на себя трусы и расправляет на бёдрах колготки; опускает и разглаживает подол юбки — и лишь после этого, опёршись о стол, на трясущихся ногах поднимается. Выпрямившись, замечает брошенный на пол белый платок.

В трезвеющем разуме звенит осознание произошедшего. Она только что лежала под ним. Позволила себя выпороть, заглотила его член, подставила себя, истекающую влагой, и с жадностью отдалась ему. Секс — с самодовольным, требовательным и привлекательным преподавателем, и не в шутке, а на самом деле...

— Даю вам время до понедельника, чтобы отправить исправленный вариант мне на почту. — Она оборачивается на его голос и едва не роняет прилетевшие в грудь пальто и сумку, слышит глухой щелчок замка на двери. — Увижу сгенерированную строчку — оставлю без аттестации.

Вивьен кивает, окончательно выравнивая дыхание. Надевает потяжелевшее, ещё мокрое от дождя пальто, старается не смотреть на мужчину в возрождающемся стыде, пока его пристальный взгляд почти осязается. Застегнув последнюю пуговицу, надевает сумку на плечо и несмело поворачивается к нему. На шаг пятится назад — когда он размеренными шагами сокращает расстояние между ними. Но, остановившись, мужчина лишь тянет руки к её голове. Она застывает: поправляет ей волосы.

— Вынужден вас взять под личное наблюдение, мисс Престон, — откидывает волосы за её плечо и приглаживает выбивающиеся локоны. Методично — не нежно — по очереди проводит пальцем по щекам, вытирая остатки влаги. — Не наделайте и не наговорите глупостей, если вам дорого образование.

Слова укалывают, поднимают неприятное напряжение. Вивьен в пугливом недоумении смотрит в его тёмные глаза, прежде чем заставить себя кивнуть и хрипло проговорить:

— Да, мистер Райли.

Он опускает руки, оценивающим взглядом окидывает её с головы до ног, прежде чем вновь посмотреть ей в глаза. Тишина глушит ещё несколько секунд, прежде чем вновь разорваться от его голоса.

— Возьмитесь за ум и перестаньте лениться. Может быть, тогда следующая встреча будет для вас куда приятнее.

Она снова кивает, следит, как он спокойным шагом обходит её и стол и занимает своё рабочее кресло. На брошенный платок он даже не смотрит — тот всё ещё остаётся валяться без внимания; он смотрит на неё.

— Ещё раз, мисс Престон: что я сказал?

Вивьен тяжело сглатывает, собирает все силы, чтобы произнести не шёпотом:

— Не лениться. И не делать глупостей.

— Чудесно.

Райли лёгким жестом указывает на дверь позади неё, и ей остаётся только усталой походкой пройти через весь кабинет. Она останавливается у двери, всё ещё едва слушающимися пальцами дёргает ручку; переступив порог, оборачивается — но мужчина глядит в монитор с той же сосредоточенностью, что читалась в его глазах, когда она пришла.

Дверь мягко закрывается.

На лестнице Престон приходится держаться за перила, пока второй рукой она вызывает такси; парадная дверь вовсе с трудом поддаётся её толчку и, едва она успевает проскочить, с грохотом захлопывается за спиной. Холодный вечерний воздух немедленно врезается в лицо, пробирается под пальто, обдавая собой ноги. Дождь продолжает хлестать, и Вивьен, оставшись под навесом, опирается спиной о колонну, следя за иконкой подъезжающей машины на экране телефона, пока её мысли ещё будто остаются в кабинете мистера Райли.

«...если вам дорого образование».

Девушка тяжело сглатывает, прикрывает глаза. Ощущения не изменились — она точно устала, а потому за эссе сегодня не сядет. Может, завтра. Но ни сегодня, ни завтра, ни через неделю не озвучит то, что только что произошло. Она просто откроет ноутбук, ответит подруге лаконичным «нормально, не съел», скажет, что пристыдил за их шутки о нём... А потом приступит к работе.

«Может быть, тогда наша следующая встреча будет для вас куда приятнее».

Усталость, к счастью, глушит новое тревожное предчувствие. Определённо, она возьмётся за ум. И будет молчать.

Что бы все его слова ни значили.