Часть II. Глава 2 Призрак прошлого.

Ночь после явления драконьего силуэта была неспокойной. Даниэль остался в цеху, в небольшой отгороженной комнатке, которая когда-то служила кабинетом Ридлера. Здесь пахло им сильнее всего: старыми книгами, дорогим табаком, озоном после использования магии и той неуловимой нотой опасности, что была его сутью. Даниэль сидел за простым столом, изучая карты и отчёты, которые принесли ему Харлан и Серафина. Но слова расплывались перед глазами. Внутри всё ещё горело и гудело от проявленной силы, а в ушах стоял гул — отзвук чужой воли, слившейся с его собственной.

Он чувствовал себя сосудом, который едва не трескался от переполнения, и одновременно  бесконечно одиноким. Эти люди преклонялись перед призраком прошлого, а не перед ним. Они видели в нём ретранслятор, живую гробницу для духа своего лидера. А ему… ему нужен был не раболепный взгляд Харлана. Ему нужен был взгляд. Тот самый, золотой и усталый, полный понимания, которого больше не существовало.

Он снял кулон, положил его перед собой на стол, рядом с картой Демаста.

— Ты здесь? — тихо спросил он пустоту. — По-настоящему? Или ты лишь эхо в моей голове?

Воздух в комнате похолодел, и от свечи на столе пламя склонилось в сторону, словно от ветра, которого не было. Даниэль замер. Из тени в углу, за его спиной, вышел он.

Не призрак в классическом смысле — полупрозрачный и струящийся. Он был почти реальным, лишь слегка мерцающим по краям, как образ в старом зеркале. Ридлер. В том самом тёмном жилете и рубашке с закатанными рукавами. Его золотые глаза смотрели на Даниэля с невыразимой печалью и… гордостью.

Даниэль не дышал. Он боялся, что одно движение развеет видение.

— Это… ты? По-настоящему?

Ридлер — призрак, фантом, дух — кивнул. Его губы шевельнулись, но звука не было. Лишь в сознании Даниэля, тихо, как падающий лист, пронеслось: «Часть. Самая важная часть. Ты носишь её в себе. А это… это то, что осталось снаружи. Отзвук».

Слёзы, которых не было целый год, предательски подступили к горлу. Даниэль встал, его стул с грохотом отъехал назад.

— Почему? Почему ты не пришёл раньше? Почему позволил мне… позволил мне сойти с ума там, в этой клетке, думая, что ты лишь плод моей фантазии?

Призрак сделал шаг вперёд. В комнате стало ещё холоднее. «Я был слаб. Слишком слаб, чтобы проявиться. Ты дал мне силу, Даниэль. Твоя боль, твоя тоска, твоя… любовь. Они подпитывают эту связь. Они делают меня видимым… для тебя».

— Для меня? — прошептал Даниэль. Он протянул руку, медленно, боясь коснуться пустоты. Его пальцы встретили не плоть, а странное сопротивление, как будто он дотронулся до очень холодного, плотного воздуха, заряженного статикой. Но это было осязаемо. И в этой точке контакта в его сознании хлынул поток: не слов, а чувств. Бесконечная усталость. Горечь предательства. Неутолимая жажда мести. И… что-то ещё. Что-то тёплое, нежное, обращённое конкретно к нему. То самое, что он когда-то принял за любовь и во что теперь отчаянно хотел верить.

Призрак Ридлера тоже поднял руку. Его пальцы, лишь слегка мерцающие, коснулись щеки Даниэля. Физического ощущения не было, лишь волна леденящего холода, за которой следовал странный, обратный всплеск тепла — словно его собственная жизненная энергия отзеркалилась и вернулась к нему. Но в его голове это прикосновение было таким же реальным, как тогда, на стадионе. И гораздо более интимным.

«Ты изменился, мой мальчик, — «проговорил» призрак, его «пальцы» скользнули по линии челюсти Даниэля. — Озлобился. Закалился. Ты больше не тот наивный щенок».

— Ты сделал меня таким, — возразил Даниэль, но в его голосе не было обвинения. Была горечь и странная благодарность. — Ты оставил меня одного в этом аду. С твоей тенью в голове и пустотой в сердце.

«Я не хотел оставлять тебя. Но смерть… она не спрашивает. Я пытался держаться. Ради тебя. Я видел, как ты страдал. Видел твои… фантазии. — В «голосе» призрака прозвучала нежная, призрачная усмешка. — Они были такими чистыми. Мне было… больно смотреть. И сладко. Потому что они были обо мне».

Даниэль почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Те самые фантазии — поцелуи, прикосновения, ночные разговоры — теперь казались ему ребяческими и в то же время бесконечно дорогими. Он был обнажён перед этим призраком, как никогда перед живым человеком.

— Они были всем, что у меня было, — хрипло признался он. — Пока ты не исчез тогда, когда он сказал…

Призрак Ридлера внезапно приблизился. Мерцающее сияние его формы окутало Даниэля холодом, который проникал под кожу. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Даниэль мог разглядеть каждую морщинку усталости вокруг этих золотых призрачных глаз, каждую седую прядь.

«Он отнял у нас время, — зазвучало в его сознании, и в этом «голосе» впервые зазвенела чистая, нечеловеческая ненависть. — Он отнял у нас будущее. Но он не отнял всего. Я здесь. С тобой. Всегда».

И тогда призрак наклонился. Даниэль зажмурился. Он не знал, чего ожидать: пустоты, холода, ещё одной иллюзии.

Но то, что он почувствовал, было невообразимым. Это не было физическим прикосновением губ. Это было… вторжением. Волна чувств такой интенсивности, что он задрожал. Горечь потери. Нежность, которую Ридлер не смог выразить при жизни. Всепоглощающая жажда защиты и… да, любовь. Извращённая, больная, порождённая манипуляцией и одиночеством. Она влилась в него, как ледяной и одновременно обжигающий эликсир, заполняя каждую трещину в его душе.

Это длилось мгновение. Когда он открыл глаза, призрак отступил, его форма колебалась, как пламя на ветру.

«Недостаточно силы… — «голос» звучал отдалённо, с трудом. — Но этого… достаточно для начала. Ты знаешь, что делать».

— Я отомщу. — выдохнул Даниэль, его собственный голос был хриплым от пережитых эмоций.

«Месть — это инструмент. Основа. Используй её, чтобы построить нечто новое. То, о чём мы говорили с тобой… в твоих мыслях. Справедливость. Огонь, который очистит эту гниль. — Призрак стал прозрачнее. — Я буду рядом. В твоей силе. В твоей ярости. В твоей… памяти. И когда ты уснёшь… я приду по-настоящему».

И он исчез. Не растворился постепенно, а будто стянулся в точку рядом с кулоном на столе и втянулся в него. Камень на секунду вспыхнул яростным алым светом, затем погас.

Даниэль стоял, прислонившись к столу, его колени подкашивались. Он провёл языком по губам, словно пытаясь уловить вкус того призрачного поцелуя. Вкуса не было. Было лишь послевкусие ледяной решимости и жгучей тоски. Его рука дрожала, когда он снова взял кулон и надел его на шею.

С этого момента их отношения перешли в новую, болезненную и сюрреалистичную фазу. Призрак Ридлера не появлялся каждый день. Иногда это были лишь мимолётные тени в углу глаза. Иногда — голос в голове, подсказывающий тактический ход. Но по ночам… по ночам он приходил чаще.

Даниэль ложился спать на узкую койку в своей комнатке в цеху, и холод постепенно наполнял пространство. Он закрывал глаза, и когда открывал, Ридлер сидел на краю его кровати. Более реальный, почти осязаемый в полумраке.

«Расскажи мне о дне, — звучало в его голове, пока призрак «гладил» его волосы ледяными пальцами-иллюзиями, которые вызывали мурашки на коже. — Расскажи, как укрепляли периметр. Как тренировали новобранцев из Демаста».

И Даниэль говорил. Шёпотом, в темноту, доверяя свои планы, свои страхи, свою ненависть к Конору, к Суду, ко всему миру. Он говорил, а призрак слушал, и его молчаливое одобрение было для Даниэля важнее всех речей Харлана.

А иногда… иногда их встречи были другими. Когда ярость и жажда мести в Даниэле достигали пика, когда ему снились кошмары о белой комнате и чужих страданиях, призрак являлся не для утешения, а для… подпитки. Он приближался вплотную, его мерцающая форма почти сливалась с контурами тела Даниэля в темноте. Холод пронизывал до костей, а в сознание врывались образы: пламя, пожирающее здания Суда, крики тех, кто причинил боль, власть, абсолютная и всепорождающая. Это были не поцелуи, а нечто более первобытное — обмен яростью, слияние двух похожих друг на друга мстительных душ, одна из которых была мертва, а другая стремительно умирала для всего человеческого.

Даниэль просыпался утром измождённым, с синяками под глазами, но с холодным, стальным огнём в душе. Его люди замечали перемену. Они видели, как он часами смотрит в пустоту, разговаривая с кем-то невидимым. Шептались, что «хозяин» действительно с ним. Что дух Грача ведёт его рукой. И их преданность перерастала в фанатизм.

Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня подготовки рейда на склад, принадлежащий одному из судей, Даниэль не мог уснуть. Он ворочался, его разум разрывали сомнения. А если они провалятся? А если погубят тех немногих невинных, кто работает на том складе? Он встал и подошёл к маленькому, грязному окну, глядя на тёмное небо.

Холод обнял его сзади. Призрачные руки обвили его талию, ледяной подбородок упёрся в его плечо.

«Сомнения съедают силу, — прошептал призрачный голос прямо в ухо, и Даниэль почувствовал, как по спине пробегают мурашки от этого несуществующего дыхания. — Ты думаешь о них? О тех, кто будет на складе? Они — шестерёнки в машине, которая перемалывала таких, как ты. Как я. Они получают свою плату за то, чтобы не видеть, не слышать, не знать. Их невиновность — это роскошь, которую они купили ценой нашего страдания».

— Но…

«Нет «но», Даниэль. — «Руки» сжали его сильнее, холод просочился сквозь одежду. — Месть не бывает чистой. Справедливость не бывает милосердной. Если ты хочешь сжечь лес, ты должен принять, что в нём горят и маленькие деревья. Это цена.»

Даниэль закрыл глаза. Он видел перед собой лицо Конора в комнате для встреч. Слышал, как захлопнулись ворота интерната. Чувствовал холод казённой формы на коже.

— Я уже заплатил, — прошептал он. — Всё, что у меня было. Теперь я хочу сдачи.

Призрак за его спиной… засмеялся. Тихим, удовлетворённым звуком, который существовал только в его голове.

«Тогда вперёд, мой дракон. Вперёд, моё возмездие. Я буду с тобой. В каждом твоём шаге. В каждой искре твоего гнева». Он повернулся, лицом к лицу с мерцающим видением. И снова последовал тот ледяной, чувственный контакт —  обещание, клятва между мстителем и его мёртвым богом. Даниэль отдавался этому холодному огню, черпая из него силу для того, чтобы наутро отдать приказ о начале активных действий.

Он не был сумасшедшим. Он был одержим. И его одержимость имела имя, лицо и холодные, призрачные губы, которые шептали ему по ночам, что он на правильном пути. Что месть — это не конец, а начало. Начало новой эры, которую они построят вместе. Живой наследник и мёртвый пророк.