Часть I. Глава 3

Неделя пролетела в странном, двойном ритме. Школа стала скучным фоном. Уроки, взгляды одноклассников, даже насмешки — всё отскакивало от него, как от брони. Его внутренний мир был теперь сосредоточен на двух полюсах: холодная, давящая тишина дома, где Конор появлялся всё реже и позже, пахнущий порохом и усталостью, и сияющая, тёплая точка надежды — вечера на старом стадионе. Ридлер не появлялся снова. Ни в школьном дворе, ни у стадиона. Даниэль приходил туда каждый день после уроков, сидел на ржавых трибунах, сжимая кулон, и ждал. Надежда понемногу таяла, сменяясь тревогой. Может, Ридлер разочаровался в нём? Может, всё это была лишь минутная прихоть взрослого человека? Конор, заметив его странное, отрешённое поведение, однажды за ужином спросил: — Ты чего такой пришибленный? Опять в школе проблемы? — Нет, — односложно ответил Даниэль, ковыряя вилкой в тарелке. — Всё нормально. Конор пристально посмотрел на него, но, увидев знакомую стену отчуждения, лишь вздохнул и вернулся к своим бумагам. Он и сам был погружён в своё расследование. Тени под его глазами стали темнее, движения — резче. Казалось, он ищет не просто наркоторговцев, а что-то большее, что ускользает от него, оставляя лишь горький привкус бессилия. А потом, в пятницу, когда Даниэль уже почти перестал надеяться, он нашёл письмо. Не в почтовом ящике. Оно было аккуратно засунуто в щель между рамой и створкой его окна в спальне. Простой белый конверт, без марки, без обратного адреса. На нём было выведено чётким, элегантным почерком: «Даниэлю». Сердце ёкнуло. Он сорвал конверт, пальцы слегка дрожали. Внутри лежал не лист, а кусочек плотной, бархатистой бумаги, похожей на обложку старой книги. На ней было написано серебряными чернилами: «Улица Феникса, 42. Полночь. Приходи, если хочешь увидеть город без масок. Р.» И внизу, почти как детская приписка, нарисована маленькая, схематичная птичка — грач. Адреналин ударил в кровь. Полночь. Запретный час. «Город без масок». Это было приглашение в другой мир. Тот самый, о котором Ридлер говорил с такой грустью и страстью. Страх шептал: «Не ходи. Это ловушка. Скажи Конору». Но кулон на груди был тёплым, почти горячим, и это тепло говорило громче страха. Оно говорило о доверии. О том понимании, которого он так жаждал. Он соврал Конору с поразительной для себя самого лёгкостью, сказав, что ночует у Марка, готовясь к проекту. Конор, с телефонной трубкой у уха и пустыми глазами, лишь махнул рукой: «Делай что хочешь, только будь осторожен». Эта отстранённость ранила, но в то же время давала желанную свободу. Улица Феникса находилась в Старом Городе, районе, где величественные, обветшавшие особняки петёркской знати соседствовали с пустырями и полузаброшенными складами. Дом №42 не был ни особняком, ни складом. Это был бывший частный клуб, массивное здание из тёмного кирпича с высокими, узкими окнами, затянутыми изнутри чёрной тканью. Ни вывески, ни света. Даниэль, прячась в тени напротив, сжимал в кармане кулаки. Было без пяти двенадцать. Город вокруг затих, лишь где-то вдалеке гудели машины. Ровно в полночь тяжёлая дубовая дверь со скрипом приоткрылась, выпустив наружу узкую полоску тёплого, медового света и обрывки приглушённой музыки — не современной электроники, а старого, медленного джаза, с хриплым саксофоном. Из двери вышел не Ридлер, а высокий, худощавый мужчина в безупречном чёрном костюме, с лицом, напоминающим учтивого дворецкого. Его глаза, цвета тёмного ореха, оценивающе скользнули по Даниэлю. — Мистер Браун? Пожалуйте. Вас ждут. Даниэль пересёк улицу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулким эхом в его груди. Он переступил порог, и мир перевернулся. Внешняя обшарпанность была обманчива. Внутри его охватило тёплое, почти физическое волнение. Это был огромный зал с высоким, кессонным потолком, который сейчас тонул в полумраке. Свет исходил от множества старинных ламп, бра и канделябров, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные не картинами, а… странными артефактами. Старые карты с несуществующими землями, чучела невиданных зверей, изящное, но смертоносное на вид оружие. В центре зала под низким сводом располагалась основная зона: несколько уютных полукруглых диванов вокруг низких столиков, бар с целой стеной бутылок причудливых форм и цветов. И люди. Не такие, как в школе или в полицейском участке Конора. Здесь была смесь стилей и, что было очевидно даже Даниэлю, расс. Он увидел несколько явных петёркцев — мужчину с орлиным профилем и холодными глазами, женщину с плавными, кошачьими движениями. Но были и другие. Люди без явных звериных черт, но от которых веяло такой сосредоточенной, внутренней силой, что воздух вокруг них словно вибрировал. Анжестцы. Здесь, в этом подпольном клубе, они смешивались с петёркцами, нарушая все неписаные законы города.И все они выглядели… своими. Расслабленными, но настороженными. Говорили негромко, смеялись сдержанно. Здесь пахло дорогим табаком, старым деревом, кожей, магией и опасностью. Опасностью, которая была не угрозой, а частью атмосферы, как озон после грозы. — Нравится? — знакомый голос прозвучал прямо у его уха. Даниэль вздрогнул и обернулся. Ридлер стоял рядом, прислонившись к косяку двери. На нём был тёмный, почти чёрный шелковый жилет поверх рубашки с расстёгнутым воротом, подчёркивающий его подтянутую фигуру. В полумраке его,  теперь золотые, глаза светились, как у большого кота. В них не было усталости, которую Даниэль видел в саду школы. Была живая, хитрая, магнитная энергия. — Это… невероятно, — выдохнул Даниэль, не в силах оторвать взгляд от окружающего его зрелища. — Это — реальность, — поправил его Ридлер мягко. — Та, которую прячут за фасадами школ, полицейских протоколов и благопристойных гостиных. Здесь нет масок. Здесь есть только суть. Сила. Интерес. Выгода. — Он положил руку на плечо Даниэля, лёгким движением направляя его вглубь зала. — Пойдём, представлю тебя некоторым нашим… единомышленникам. Они прошли мимо бара. Бармен, огромный мужчина с шрамами на лице и медленными движениями медведя, кивнул Ридлеру, бросив на Даниэля беглый, оценивающий взгляд. Кто-то окликнул Ридлера по имени, и тот, улыбнувшись, ответил какой-то шуткой, которая заставила смеяться небольшую компанию у одного из диванов. Даниэль чувствовал себя как в сказке — странной, немного пугающей, но невероятно притягательной. Он был среди изгоев, среди тех, кто отвергал правила, и они… принимали его. Вернее, принимали его из-за того, с кем он шёл. Ридлер подвёл его к более уединённому уголку, где за большим столом из тёмного дерева шла игра в карты. Игроков было четверо. Среди них Даниэль узнал того самого мужчину с орлиным профилем — Харлан, как назвал его Ридлер. И женщину, которая представлялась просто Серафиной; её пальцы, перетасовывавшие карты, были невероятно длинными и гибкими, а взгляд фиалковых глаз казался способным заглянуть в самую душу. — Коллеги, это Даниэль, — представил его Ридлер, и в его тоне звучала лёгкая, но твёрдая собственность— Мой новый… протеже. Подающий надежды. Харлан медленно поднял глаза от карт. Его взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по Даниэлю, будто взвешивая на невидимых весах. — Браун, — констатировал он. — Младший. Слышал. Нестабильный парень. Даниэль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но Ридлер лишь рассмеялся, мягко положив руку ему на затылок. Прикосновение было успокаивающим, ободряющим. — Каждый алмаз до огранки выглядит невзрачным камнем, Харлан. Я вижу потенциал.

Серафина улыбнулась, и её улыбка была загадочной, как у Мона Лизы. — Добро пожаловать в нашу скромную обитель, Даниэль. Не обращай внимания на ворчуна. Он просто проигрывает. — Она ловко выложила на стол выигрышную комбинацию. — Надеюсь, твой наставник научит тебя не только скорости, но и хитрости. Остаток вечера пролетел как сон. Ридлер водил его по залу, иногда оставляя одного, чтобы поговорить с кем-то, иногда включая в беседы. Даниэлю налили какой-то безалкогольный, игристый напиток с терпким, древесным вкусом. Ему показывали некоторые из артефактов на стенах — кинжал, который, как утверждали, мог резать тень, карту с маршрутами контрабандистов через Демастскую стену. Здесь говорили о вещах, которые в школе называли бы преступлениями или ересью, — о несправедливости распределения магических ресурсов, о коррупции в Верховном Суде, о бедственном положении Демастцев. Но говорили не с нытьём жертв, а с холодным, расчётливым анализом и готовностью действовать. И через всё это, как золотая нить, проходило присутствие Ридлера. Он был центром этого маленького, опасного мира. К нему прислушивались, с ним советовались, на него смотрели с уважением, граничащим с благоговейным страхом. И этот могущественный, загадочный человек уделял всё своё внимание ему, Даниэлю. Спрашивал его мнение (пусть и наивное), поправлял его, когда тот ошибался, смотрел на него таким тёплым, одобрительным взглядом, от которого у Даниэля таяло всё внутри. В какой-то момент, когда они стояли у одного из высоких окон, слегка раздвинув чёрную ткань и глядя на спящий город внизу, Ридлер спросил тихо: — Что чувствуешь? — Я… не знаю, — честно ответил Даниэль. — Как будто я наконец-то проснулся. Как будто до этого я жил в чёрно-белом мире, а сейчас всё обрело цвет. Страшный цвет, но… настоящий, реальный. Ридлер повернулся к нему. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь ткань, его лицо было в полутени, но глаза горели. — Это и есть свобода, Даниэль. Видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотят показать. И решать, что с этим делать. — Он помолчал. — Ты хочешь быть частью этого? Частью чего-то большего, чем твоя школа, твой дом, твоё горе? Вопрос повис в воздухе. Даниэль посмотрел в эти золотые глаза, почувствовал тепло кулона на груди, вспомнил чувство полёта на стадионе школы и унизительную беспомощность в лесу. Он хотел этой силы. Хотел этого понимания. Хотел быть рядом с человеком, который давал и то, и другое. — Да, — прошептал он. — Больше всего на свете. Ридлер улыбнулся — медленной, глубокой улыбкой, в которой была и печаль, и удовлетворение. — Тогда добро пожаловать в семью, мальчик мой. Он проводил Даниэля до выхода уже под утро. На пороге, в предрассветной серой мгле, Ридлер снова поправил ему воротник, его пальцы ненадолго задержались на кулоне. — Возвращайся домой. Будь осторожен. И… готовься. Настоящее обучение только начинается. Даниэль шёл по пустынным улицам, его тело пело от усталости и восторга. Он был частью тайны. Он был избран. Он был… любим? Мысль была пугающей и сладкой. Он не заметил, как из тени подъезда напротив его дома вышла высокая, подтянутая фигура. Конор. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на брата. Его лицо в сером свете зари было каменным. — Где ты был? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Даниэль замер, восторг моментально сменился ледяным ужасом. — Я… у Марка. Готовились… — Ври лучше, — резко оборвал его Конор. — Марк звонил час назад. Искал тебя. Говорит, ты уже неделю с ним не общаешься. — Он сделал шаг вперёд, и Даниэль инстинктивно отпрянул. — Где. Ты. Был. В голове у Даниэля пронеслась паническая мысль: «Он всё знает!» Но это было невозможно. — Гулял! — выпалил он, отчаянно защищая свой новый, хрупкий мир. — Просто гулял! Мне нужно было подышать! Может, тебе всё равно, но мне ещё тяжело! Конор смотрел на него долго, болезненно долго. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны усталого разочарования и чего-то ещё… страха? Нет, не может быть. — Заходи в дом, — наконец сказал он, обрывая взгляд. — И снимай эту штуку. — Он кивнул на шею Даниэля, где из-под ворота футболки виднелся кожаный шнурок. Даниэль схватился за кулон, защищая его. — Нет! Это… это подарок! — Я сказал, сними! — голос Конора прогремел, нарушая утреннюю тишину. В нём впервые за много месяцев прозвучала неподдельная, животная ярость. — Я не знаю, от кого он, и знать не хочу! Но он воняет чужим! Сними его сейчас же, или я сам сорву! Они стояли друг против друга, два брата, разделённые внезапно выросшей между ними пропастью недоверия и лжи. Даниэль чувствовал, как внутри него поднимается волк, готовый защищать свою новую, самую ценную собственность. Но в глазах Конора он увидел не просто злость. Он увидел боль. И это обезоружило. — Хорошо, — прошептал он, снимая шнурок через голову.— Я сниму. Конор, увидев камень, нахмурился. Он ничего не сказал, лишь развернулся и вернулся в дом. Даниэль остался на ступеньках, решительно сжимая в руке кулон. Боль от потери, от предательства (своего собственного по отношению к брату и брата по отношению к нему) была острой. Но рядом с этой болью, глубоко в сердце, теплилась тайная, запретная радость от пережитой ночи. И твёрдая решимость. Он не откажется от этого. От Ридлера. От нового мира. Ни за что. Даниэль сбежал.