Глава 4

Аль-Кахира, её Нил, её долгая ночь,

Её песни, её маввалы и её рассказы, — как они прекрасны!

В Аль-Кахиру ты приехал, ты тоскуешь,

Ты не можешь её забыть и продолжаешь говорить о ней!

القاهرة ونيلها وطول ليلها

وأغانيها ومواويلها وحكاويها آه يا جمالها

القاهرة تجيلها تحنّلها

وتهواها ما تنساها وتتحاكى بأحوالها

© Amr Diab (feat . Mohamed Mounir) — Al Qahira

Неспокойно спалось Паймону во покоях дворца Калиф-эль-Кахир, во кровати роскошной да мягкой под балдахином бордовым. Долго уснуть мэр поначалу не мог, ибо думы одолевали тяжкие, никак не смирить их было под впечатлением от дня минувшего; да засим заснул Паймон кое-как, всё-таки, но просыпался частенько, ворочался с боку на бок, да сквозь дремоту всё чудились ему шорохи да звуки неясные, видать, из комнат иных доносящиеся, али и вовсе грезящиеся, — не разобрать то было. Словом, не досталось ночью этою Паймону покоя должного, а едва лишь затеяло солнце утреннее лучами сквозь тюль струиться, темень ночную прогоняя до углов да прочь, — открыл глаза Паймон, на спине лежащий, растрёпанный да разбитый напрочь, да и порешил уж себя не мучить, не пытаться заснуть далее, то бишь, — день новый зачинает рассвет, так и полно себя изводить.

Лежал так Паймон молчаливо во кровати обширной, вверх да на балдахина полог глядя очами измученными, наблюдал краем глаза в тишине невеликой спаленки, как всё пуще раздаётся вширь луч солнца утреннего из окна от изголовья слева, гонит сумрак собою всё далее вглубь комнатки, теплотою бодрою преисполняет убранство восточное; ни о чём мэр покамест не думал, с силами собираясь опосля неудачного отдыха, взором мутным во ткань балдахинову всматривался, ладони сложив на груди, — да и невесть сколь бы пролежал так и далее, когда бы не заслышал вдруг шёпот неясный, шорох престранный, из-за двери входной раздавшийся громко; не разобрал Паймон слов в этом шёпоте, хоть и были смолвлены точно, да с расстояния сего не прозвучали отчётливыми, — да тотчас затаил мэр дыхание, глаза округлив, насторожился разом, пред собою уставившись да замерев без движения всякого, прислушался пуще. Тишина царила звенящая во покоях роскошных, озарённых солнцем утренним, ярким, слышно было лишь, как дромадер Боня на софе посапывает, горою чёрною высящийся да под бок подвернувший шею; но различил Паймон кое-как спустя минуту-иную, едва ли слышно дышащий да обратившийся во слух сполна, уловил шорох тихий, слабенький, — так обувка об пол подошвою шоркает, когда переминается некто на месте да с ноги на ногу, пусть коли даже осторожничает шибко.

— Боня-а-а-а!.. — протянул Паймон тотчас шёпотом хриплым, сдавленным, таращась пред собою люто. Да мигом пробудился дромадер чёрный, зашевелился, заскрипел софою, воздел голову, изогнув шею длинную, издал рык вопросительный, тихий, взглянув на хозяина заспанно.

— По мою душу!.. — прохрипел мэр, скосив на него взгляд напуганный. — Убивать пришли!..

— Р-ры!.. — протянул Боня с сомнением, встряхнув головою рогатой, — дескать, с чего бы вдруг столь престранный вывод? Впрочем, ведал шеддим превосходно, как во Селебисе, по покоях своих персональных, хранит Паймон исправно под подушкою нож, топор да пистолет вдобавок, — видать, дабы наверняка не промахнуться рукою да что-то уж точно выхватить, когда придут за ним, за мэром тревожным да подозрительным, приспешники его во ночи, — убивать, вестимо. Не разумел дромадер, отчего же вдруг непременно должно таковое случиться, да особливо ежели то учесть, что убей ты Паймона, архидемона да лорда адова, так тот в Пекло канет попросту, а воротится — и всем тогда несладко придётся; словом, не разделял дромадер Бонифаций таковой паранойи, рассудивший, к тому же, что вряд ли осмелится кто-то во дворце Калифы покуситься на гостя да надима самого хозяина, — но Паймон, убеждённый в обратном железно, сел поспешно, одеяло натянув до горла, да замахал на дверь закрытую рукою в панике:

— Пойди!!.. Посмотри!!.. Да бошки им пооткусывай!!.. Не допусти до меня, понятно?!..

Вздохнул Боня с сомнением, всхрапнул шумно, отгоняя от себя сонность томную, поднялся засим с софы тяжко, стукнув глухо копытами о ковёр цветастый, — да после и устремился до двери неспешно, согнув во локтях руки передние да пред собой их держа на весу.

Приблизился Боня спокойно ко двери деревянной под встревоженным взглядом Паймона, остановился там, вблизи, прислушался, воздев ухо вострое да склонив рогатую голову, — и, за ручку дверную взявшись рукою когтистою, разом дёрнул на себя дверь, резко отверз, быстро, распахнул настежь, отойдя на шаг.

Да и узрел тотчас Паймон с удивлением лютым, лишь пуще за одеялом спрятавшись, как рухнули на пол да к ногам дромадера грудою общею трое неизвестных товарищей, прежде прильнувшие ко двери вплотную да наблюдавшие в замочную скважину, — из любопытства, видать, али и вовсе невесть зачем. Возгласы издав неразборчивые, полетели неизвестные на пол да один за другим, друг на друга чередою ухнули, забарахтались вразнобой, бранясь да охая, — да поднялись кое-как засим, оправляя одёжи небрежно, выпрямились, рядком этаким вставшие, воздели взгляды на Паймона безмолвного, что таращился на гостей незваных из-за края одеяла плотного.

Престранными были товарищи внезапные эти, как один на мэра устремившие взгляды, — да уразумел Паймон невольно, по одёжам выяснил, что хадимы то и вовсе, бесы, на лик — человечьи, слуги Азазеля местные, одни из тех сотен, что шляются по коридорам дворца сего, заботами обременённые разными: первым, слева, воздел взор хадим, ростом малый весьма, в кандуру облачённый цвету песочного да с рукавами широкими, да вдобавок — с куфией на главе, то бишь, во платке арабском, белом, да с узором в красную клеточку, нисходил сей платок до плеч узких, вкруг головы опоясанный игалем чёрным, обручем этаким из тугого власа, да шлейф левый сей куфии за плечо правое был закинут, для надёжности пущей. Хитрым был на лик хадим сей, с бородкою козлиной чёрною, с рогами тонкими во лбу, ввысь стремящимися, но не шибко длинными, да с улыбкою лёгкой, извечной, что столь редко с уст тонких сходила и вовсе, — приоткрыл чуть бес уста улыбающиеся, воздев голову плавно да на Паймона поглядев очами крупными, очерченными тенями тёмными, подведёнными краскою будто бы да с синяками, вдобавок, лиловыми; да и престранен был взгляд сей из-под влас растрёпанных, выбивающихся чёлкою косою да редкою из-под пёстрой куфии; причудливы были очи сии, полуприкрытые, нечёткие, будто дурман какой владел взглядом этим, — да и оробел Паймон малость, узрев, что левый глаз хадима чудного бельмом изувечен отчётливо, крупно, а правый да будто косит малость, блёклый, да словно не наружу зрит вперёд, а внутрь. Да и дошло до Паймона тотчас: «Незрячий!» — промелькнуло в голове его мигом, покамест глядел он растерянно на глаза эти жуткие на лике лукавом, хитром.

Засим на второго перевёл Паймон безмолвный взгляд напряжённо, вцепившись в одеяло пальцами: посередь тем временем стоял хадим крепкий, ростом не шибко высокий, но на полголовы выше незрячего, да и крупнее в целом; полноватый, со власами короткими чёрными да с рожками во лбу невеликими, со щетиной отчётливой, облачённый в робу сходную, но короткую длиною своей, этак до средины бедра, да опоясанную кушаком тоненьким, полноту телесную лишь подчеркнувшим пуще, выпрямился хадим, отряхнувший прежде штаны свободные, да взор тяжёлый из-под бровей кустистых на Паймона устремил со всеми, суровый видом своим, темноокий, — а узрев, что глядит на него мэр ныне, посуровел лишь пуще, неприязнью преисполнил лик, опустив чуть голову, ожесточил взор очей с угрозою да скривил малость уста выразительные, крупные.

Оробел Паймон под сим взглядом, голову в плечи вжал да на третьего поглядел поспешно, от греха подальше. А последний из товарищей сих чудным оказался и того пуще: худощавый, стройный, одетый в рубаху коричневую с вырезом фигурным, шитым златом, да с рукавами свободными, будто в краске какой испачканными, ибо красный да синий цвета там присутствовали, проистекали в коричневый плавно; смуглый, молодой ликом стройным, с власами короткими, вьющимися кудрями мелкими, с бородкой козлиной, глядел он на Паймона приветливо очами крупными, улыбаясь дружелюбно да склонив засим голову малость, — и любопытен был взор очей этих тёмных, беззлобен да бесхитростен напрочь, а меж бровями чёрными точка красная посередь сидела; но прежде точки характерной узрел мэр удивлённо глаз третий, во лбу засевший, — видать, из-за глаза того и рога вострые не во лбу росли, а выше, из гущи влас; натуральным было око сие внезапное, живым, то бишь — да только вот зрачка заместо сидела в нём косточка древа индийского, что рудракшей зовётся, круглая, извилистая подобно ореху грецкому, но цветом темнее, оранжевая.

Стояла так сия троица да глядела на Паймона безмолвного, да каждый — с персональной эмоцией на лике, с персональною мыслью в очах, что, столь разные, белками своими оказались одинаково ярко-жёлтыми; а первым трёхглазый глас подал, сложив резво ладони будто в жесте молитвенном да пред грудью тощей:

— Намаскар*! — он поклонился с почтением Паймону растерянному, засим тут же выпрямился, да, будто разом утратив интерес к постояльцу, оборотился к хадиму суровому рядом да пихнул его в плечо весело: — Ты водишь! — воскликнул трёхглазый беспечно да и кинулся прочь, вперёд.

— Вот ты ща огребёшь, а! — немедля завёлся суровый, сорвался с места разом, усмехнувшись победно, да и принялся гоняться за товарищем юрким по спаленке, грохот лютый подняли они в сей погоне, сотрясая бегом мебель вычурную.

А незрячий тем временем улыбнулся мирно да и проследовал преспокойно до кровати паймоновой, с коей таращился мэр на безумие воцарившееся, за одеялом прячась по-прежнему; дромадер Боня проследил за хадимом взглядом задумчивым очей багряных, да, разумея уверенно, что опасности для Паймона и впрямь нет никоей, закрыл дверь входную неспешно, присел на полу поблизости.

— Что за чушь?!.. — вознегодовал Паймон спустя миг-иной, одеялом прикрываясь с опаскою да глядя дико на беснующихся. — А ну, прекратить! Вы что себе тут позволяете?! Я!.. — он осёкся вдруг, замолк резко, ибо присел на кровать пред ним хадим незрячий, на краю обосновался спокойно, сложив на коленах руки да глядя на мэра очами своими жуткими.

— Мир с тобой, маленький господин, — улыбнулся шайтанчик*, наблюдающий Паймона притихшего очами слепыми, полуприкрытыми, отчего голову рогатую обыкновенно держал приподнятой, да глас его негромок был ныне, елейный, протяжный да вкрадчивый. — Сабах аль-хир*. Как спалось тебе? Всё ли по нраву?

— Да кто вы такие вообще?! — возмутился Паймон в сердцах, вновь обретя дар речи.

— Хасим. — Представился слуга маленький, руку приложив ко груди да поклонившись слегка во приветствии.

— Джамал! — бросил недовольно суровый, очередной круг навернув по комнатке во погоне за товарищем быстрым; а тот руки вскинул бодро, по груди себя хлопнул, обернувшись на мэра растерянного, да воскликнул прозвище громко:

— Рудракша!

— Мы слуги господина нашего, — добавил Хасим мирно, взирая на Паймона очами своими туманными, не на мэра, казалось бы, зрящими, а мимо куда-то да сквозь. — Да не страшись посему. Никоей не несём мы злобы.

Нахмурился Паймон, раздражённый шумом царящим да визитом внезапным, непрошенным, — да ничего не ответил покамест, всё во глаза хадиму странному вглядывался без зазрения совести всяческого, ибо не видит его слуга, на очи увечный, не расценит оскорблением взгляд сей, не укорит во дурных манерах. Но что за очи, тем временем!.. Покойны зрачки белёсые, не раздаются вширь, не сужаются, скользит взор нечёткий то вправо, то влево, будто всерьёз рассмотреть стремится, — но нет жизни во глазах незрячих, тишь мёртвая царит во тумане глухом да мутном, объявшем зеницы навеки; и жутко под взором очей слепых, не по себе как-то явственно, ибо будто бы мир иной, таинственный, глядит на тебя оттуда, по другим живущий законам, в иные устремлённый дали, недоступные глазу здравому.

И смотрел так Паймон в очи незрячие молчаливо да с минуту-иную, размышляя напряжённо невесть о чём, покамест не заслышал вкрадчивое из уст Хасима:

— Что видишь там? Поведай.

Хлад тотчас мурашками быстрыми прокатил по спине Паймона; округлил мэр глаза поражённо, на слугу вытаращившись, что глядел на него в ответ, улыбаясь лукаво, — не напрямик смотрел, чуть поверх, из-под век полуприкрытых, туманных, но, слепоте вопреки, видел точно! Иначе бы так не смолвил!..

— Я... я... — растерялся архидемон напрочь, не разумея, что и ответить ныне, ибо досада во груди мышцу сердечную стиснула от неловкости за неучтивость соделанную.

— Не досадствуй, маленький господин, — молвил Хасим коварный, наблюдая смущение мэра искренное. — Разумею твой интерес. Но подчас слепец видит стократно больше зрячего.

Да внезапно вопль Рудракши чудного раздался из средины комнатки; воздел Паймон взгляд тут же, вздрогнув, да и узрел, что нагнал товарища Джамал, наконец, да руку несчастному теперь выкручивает, заломив за спину.

— А-а-а-а!! Он опять, опять!! — заголосил хадим трёхглазый с обидою, вырываясь отчаянно да вращая хвостом длинным, тощим, со стрелочкою на конце; хвосты подобные и у товарищей его наблюдались, впрочем.

— Джама-ал... — протянул Хасим, не обернувшись даже. — Пусти болезного.

— Хе-хе, командир нашёлся! — усмехнулся Джамал мрачно, зыркнув на товарища хитро. — Сейчас и тебе достанется! — да опосля слов сих, бросив вон Рудракшу горестного, разом нагрянул бес грубый на Хасима, который, встревожившись прежде, устремился было с кровати слезть тут же, да не успел: налетел на него со спины Джамал, на кровать запрыгнув с завидной ловкостью, толчком мощным наградил во плечи да в ложе мягкое вдавил всем весом, ликом вниз, сверху на спине усевшись да стиснув в пальцах крепких ткань кандуры цвету песочного; Паймон же отшатнулся ко спинке, одеялом закрывшись пуще, да воззрился на сие глазами дикими, не разумея, что и делать-то надобно, когда пред тобой прямиком смертоубийство натурально свершается.

— Ай! А-ай!.. Хватит!.. — выдавил Хасим кое-как, отбиваясь нескладно, пихнул руками во кровать натужно, дабы вскочить попытаться, но да тотчас вжал Джамал голову его рогатую во матрас рукою, сопротивление столь слабое без труда всякого сдерживая.

— Хы-хы! Хочу, чтоб попищал, как девка! — выдал он грубо, осклабившись да наблюдая с усладой садистскою, как трепыхается под ним Хасим, жмуря очи печально да упираясь во кровать руками. — Иль посильней надавить надо? — осведомился бес, лишь пуще сжав товарища да подпрыгивать кратко на нём затеяв. — А ну, а ну, Пищалка! Где кнопочку прячешь?..

— Ах!.. Ах!.. Ну!.. Хва!.. Тит!.. — взмолился Хасим прерывисто, жалобно, покамест Рудракша, подскочивший к Джамалу тем временем, за плечи тягал изувера, причитая заунывно да громко:

— О-о-ой, Кали* уже на пороге!!.. О-о-ой, танец рук воцаряет!!.. О-о-ой, заберёт вот-вот!!..

— Это... неуважение к гостю!.. — добавил Хасим хрипло, коего и вовсе душить Джамал принялся руками обеими, с усердием на лике радостном, потрясая за шею безжалостно. — А мы ведь... за соглядатайство... за заботу о нём да присмотр... бакши́ш не попросили даже!..

— Точно! — опомнился вдруг Джамал как-то разом, прекратил измываться над другом, из рук выпустил; выдохнул Хасим с облегчением, по кровати распластанный, смирил вопли Рудракша, закончил трясти Джамала за плечи крепкие, — да втроём воззрились хадимы тотчас на Паймона безмолвного, что таращился на них всё то время, на подушках сидя да во спинку кроватную вжавшись, да одеялом прикрывался опасливо, наблюдая за зрелищем очами круглыми.

— Э, хозяин! — окликнул его Джамал требовательно, глядя из-под бровей кустистых.

— Господин премилостивый! — вторил Рудракша приветливо, склонив голову на бок.

— За то, что дверь твою охраняли ночью, дабы никто тебя не посмел тревожить... — расплылся в улыбке елейной Хасим, приподнявшись на локтях с усилием, — да и выбросил каждый из товарищей руку вперёд мгновенно, смолвил громко, уверенно, в единстве слаженном, глядя на Паймона смятённого:

— Бакшиш!!

Моргнул Паймон пару раз, не уразумев требования, на руки, к нему протянутые, взор перевёл, на хадимов взглянул по новой, — да и брякнул с удивлением шибким:

— Каво?

— О, сколь неучтиво со стороны твоей! — усмехнулся Хасим, сдув небрежно со лба чёлку растрёпанную, что так и лезла в глаза неприятно. — Мы! К тебе! Да от сердца самого!..

— Да что такое этот ваш бакшиш?.. — нахмурился Паймон, посторонившись опасливо, с кровати и вовсе слез, до софы попятившись, одеваться поспешно принялся, рубашку бордово-малиновую на плечи нагие набросил, не сводя взгляда с престранной троицы.

— Все говорят «да что такое этот ваш бакшиш»! — выдал Рудракша, заложив руки за спину да улыбнувшись мирно. — А ты одари, господин!

— Вот жлобится! — всплеснул руками Джамал возмущённо, упёрся кулаками в бока, на Хасиме восседая по-прежнему да смерив мэра взглядом враждебным, хмурым. — Мы с тобою здоровались?

— Ну, здоровались... — ответил Паймон настороженно, брюки кое-как натягивая на ноги козлиные.

— Мы утра тебе желали доброго? — сощурился Хасим лукаво.

— Ну, желали...

— Мы с тобою знакомились? — развёл руками Рудракша бодрый.

— Ну, знакомились!.. — пиджак одёрнув, взглянул на слуг Паймон недовольно.

— Так гони бакшиш!! — и вновь воздели шайтанчики руки, к мэру протянули настойчиво, глядя на него выжидательно.

— Да что это такое-то?! — воскликнул архидемон беспомощно, за голову схватившись бессильно, ибо всё в толк взять не мог никак, о чём вопрошают назойливые.

— В несознанку идёт, ты гляди. — Заключил Джамал сурово, кивнув, — да и выудил вдруг из сумы поясной невеликой кинжал изогнутый. — Значит, сами возьмём. — Да ухмыльнулся с угрозою мрачной.

И уразумел Паймон сходу, опешил, обмер, глаза округлив да вытаращив; «убивают!» — пронеслось в голове, да во груди сердце предательски ёкнуло, забилось пуще со страху лютого.

— Боня-а-а-а!! — завопил мэр дико, разом кинувшись прочь, вкруг кровати; пробудился дромадер чёрный тотчас, задремавший прежде подле двери входной, не сходу и осознал-то, что стряслось такое, завертел головою рогатой. А троица хадимов престранных за Паймоном вслед бросилась, обгоняя друг друга весело, будто игра то какая, да восклицая вразнобой на бегу:

— Бакшиш! Бакшиш! Бакшиш!..

Вынесло Паймона перепуганного из опочивальни роскошной прочь, в коридор узкий; за ним и Боня с грохотом выскочил, путаясь во ногах собственных, да припустили они вдвоём по коридорчику прочь, куда глаза глядят, оборачиваясь поминутно с тревогою, ибо за ними неотступно хадимы мчались, вопящие с насмешкой всяческое, что не разобрать было Паймону напрочь, — не до того было, то бишь, ведь на кой чёрт во слова вслушиваться, когда за спиною твоей кинжалом столь свирепо размахивают?..

— Отстаньте!!.. Отстаньте!!.. Я ничего не брал!!.. — стенал Паймон на бегу под рёв Бони встревоженного, таращась вперёд очами бешеными; за углы разнообразные мэр да шеддим кидались, петляя по коридорам дворцовым, едва ль не сшибали собой слуг иных, что на пути им порой встречались; а засим, со страху лютого гнавший на предельной скорости да оторвавшийся посему от погони пуще, ворвался Паймон в помещение незнакомое некое, во комнату вломился просторную, дверь распахнув в ожидании коридора нового. Да и застыл мэр сходу немедленно, ибо узрел внезапно девиц прелестных из гарема Калифы: их покои оказались это, на ложах роскошных да во креслицах вычурных отдыхали девы знойные, разговорами занятые, — а ныне разом на Паймона воззрились, заголосили, полунагие, завизжали, закрываясь шелками во панике, с мест повскакивали.

— Ой!!.. — опешил Паймон, вскинул руки, оправдаться устремился растерянно: — Извините!.. Я... не нарочно!.. — да только тотчас полетели в него подушки да златые кружечки, от коих прочь отшатнулся мэр резво, а девы полунагие да стройные мимо ринулись, из покоев да прочь, гурьбою визжащей в коридор высыпали, направо куда-то бросились.

— Нет, постойте!! — да и устремился Паймон за ними, сорвавшись с места, дромадера увлёк за собою, всерьёз задумав извиниться пред прелестницами за неучтивость невольную; но да тут же заслышал позади роковое:

— А-а! Бакшиш! А ну, а ну!!

Обернувшись на бегу встревоженно да завидев знакомую троицу, из-за угла коридорного вразнобой выскочившую, лишь пуще припустил Паймон раздосадованный вослед за девицами, что сверкали нагими бёдрами впереди где-то, невесть куда устремившись столь быстро.

Да минут ещё этак пять носилась сия ватага по коридорам дворца восточного, пугая иных местных грохотом да воплями громкими; впереди — девицы визжащие, прикрывающиеся шелками узорчатыми, за ними — дромадер Боня быстрый да Паймон растерянный, то окликающий красавиц встревоженно, всерьёз помышляя к благоразумию их воззвать, то оборачивающийся испуганно на Хасима, Джамала да Рудракшу, что замыкали сие безумие, в веселии странном не отступаясь от цели намеченной да руками на бегу размахивая вдобавок к восклицаниям всяческим.

И не известно напрочь, сколь ещё бы продлилось занятие сие шумливое, когда б не Кахир внезапный, из-за угла очередного нарочно вышедший: шмыгнули за него девицы, остановились на расстоянии некоем, сгрудившись тесно да обернувшись взволнованно, да и Паймон ждать себя не заставил, узрев спасение во джинне строгом, — завернул за него резво да с дромадером вместе, позади затормозил, вблизи, о колена руками опёршись; а Кахир чинный нагнулся слегка тем временем да и схватил рукою крепкой за шкирку Хасима, что прежде товарищей ныне из-за угла вынесся. С видом бесстрастным оторвал вазир от полу хадима маленького, воздел в воздух, с укором сдержанным глядя, да ничего не сказал покамест.

— Вай-вай-вай, беда! — выдал Хасим, вскинув руки, закрыл и вовсе глаза ладонями, будто в испуге, покачиваясь во руке сильной; Джамал да Рудракша, чрез миг краткий объявившись вослед, затормозили сходу, узрев сие зрелище, смешались, попятившись, смирили пыл.

— И зачем же стращаете надима повелителя нашего? — осведомился Кахир бесстрастно, перевёл на них взор очей пристальных, возвышаясь над слугами шибко. — Вам что господин велел?

— Присмотреть! — единовременно ответили Джамал да Рудракша, взгляды потупив; Хасим же закивал поспешно, не отвращая ладоней от лика.

— Верно, — подтвердил Кахир строго, склонив голову. — А вы что же?

— А он, вон! Под присмотром! — указал Джамал кинжалом во сторону Паймона небрежно, что выглянул из-за подола одёжи вазира. — Мы же гла́за с него не спустили!..

— Они с меня бакшиш какой-то хотят! — пискнул Паймон, воздев взгляд на Кахира чинного, что повернулся чуть на глас его внимательно. — Я не брал ничего! Ни черта у меня нет! Да мне чуть кишки не выпустили!..

— Чаевые они с тебя требовали, — ответил вазир бесстрастно, ухмыльнувшись едва ли заметно. — За «работу» проделанную. Награду хотели, дар*.

— Ч... чаевые?.. — опешил Паймон искренно, растерялся, смешался; опустил Кахир руку тем временем, из захвата крепкого Хасима выпустил, поставив на пол да на ноги, подле товарищей его двоих.

— Вы совсем, что ли, сдурели?! — взбеленился мэр спустя миг, уразумев сполна; из-за Кахира пуще высунулся, держась за подол одёжи его цвету песочного, на шайтанчиков воззрился сердито, сдвинув брови чёрные. — Награду?! За работу проделанную?! За какую такую работу, о коей я и слыхом не слыхивал?! Бакшиш?! Чаевые?! Так во́т! Шиш!! — вскинул Паймон руку правую, сложил пальцы в дулю, продемонстрировав треклятой троице да встряхнув уверенно. — А не бакшиш!! Понятно?!

Насупился тотчас Джамал обиженно, скрестил руки на груди, взглянув исподлобья; Рудракша да Хасим опечалились, услыхав нелестное, отвратили взгляды во сторону, да вздохнул хадим маленький горестно, покачав головой:

— О Аллах!.. Ни стыда у интуристов, ни совести!..

Усмехнулся Кахир сдержанно, тихо, наблюдая с насмешкою доброй разочарование троих товарищей, — а затем оборотился неспешно, на Паймона взглянув сверху вниз, высокий, статный, руки держащий над поясом сложенными, да молвил ровно:

— Теперь — ты, господин. Зачем к джарийе во покои ворвался?

— Я?.. — Паймон растерялся вновь, попятился малость, взирая на ифрита испуганно, руками всплеснул в сердцах: — Да я нечаянно!

— За нечаянно бьют отчаянно! — заслышал он тотчас ехидное из уст Хасима хитрого, перевёл взгляд на слуг позади вазира да оробел пуще, когда показал ему Джамал кинжал вострый, ухмыльнувшись кровожадно да жутко.

— Да из-за них это! — воскликнул Паймон сердито, махнув на хадимов рукою да на Кахира вновь поглядев. — Я знать не знал, что девчонки там будут! Мне, того, чужого не надо! По-вашему, пред лицом погибели будучи, я решил вдруг, что подглядеть за наготою женской момент подходящий самый?!

— Ну что, не лжёт постоялец наш? — осведомился Кахир с улыбкою лёгкой, переведя взор очей жёлтых на компанию наложниц стройных, что за Паймоном стояли, подалее, закрываясь шелками опасливо.

Переглянулись невольницы, поразмыслили малость, да заулыбались засим, в ответ глядя, одна же молвила мирно:

— На негодяя не похож он, господин. Напуган слишком. Впрочем... — дева улыбнулась пуще, опустив голову кротко. — Как не испугаться тут этих юродивых?

— Э! — насупился Джамал под хихиканье кокеток насмешливых, уразумев, что о нём с товарищами речь это.

— Вот-вот! — встрял Паймон, поставив руки на пояс да кивнув утвердительно. — Я бы и пальцем красавиц — ни-ни!..

— «Ни-ни»! — передразнили девчонки по-доброму, гурьбою подались к мэру, что растерялся немедля, не ожидавший такового внимания, — за руки схватили его наложницы, за собой увлекли, смеясь звонко, да добавили дружелюбно, приветливо:

— Пойдём, господин, пойдём! Будешь с нами шарбатничать!

— Шар...батничать?.. — не уразумел Паймон напрочь, спотыкаясь под прытью этакой; а Джамал, Хасим да Рудракша оживились тотчас, сорвались с места, подоспев к столпотворению этому, замаячили бодро поблизости, вразнобой выдали, вдохновлённые идеей услыханной:

— О, и впрямь! И впрямь! Попотчуем гостя желанного, надима повелителя нашего!

— Э?.. — обернулся на них Паймон, увлекаемый вдаль ручками пытливыми женскими, да оттого удивился-то, что шибко резво переменила настрой свой к нему сия троица, — доселе ведь порешить собирались, а ныне, вон, опять «гость желанный»...

А Кахир чинный ухмыльнулся сдержанно, наблюдая за картиной шумной, да и сам устремился следом неспешно, взглянув на Боню взволнованного, поспешившего за своим хозяином да гыркающего тревожно, глухо.

Да привели Паймона наложницы вскорости во комнатку невеликую некую, в одном из коридоров была она, да кухонькой оказалась внезапно, — не основной дворцовой, а дополнительной какой-то, частной, как наблюдается во квартирках у люда: столик там очутился квадратный, убранный скатертью пёстрой, близ стены слева стоял он с табуретами резными вдобавок, а справа шкафчики всяческие выстроились, снедь всевозможную в себе таящие, да столешницы меж ними были, посудою богатой уставленные.

Усадили девицы мэра на табурет да за стол, огладили нежно, одарили улыбками ласковыми, — да поспешили ко шкафчикам тотчас, с полок выуживать нечто принялись; Хасим, Джамал и Рудракша за столом разместились тем временем, окружили Паймона этак, облокотившись о столешницу пёструю да с интересом на гостя поглядывая. Окинул Паймон их взглядом напряжённым, с опаскою, на Кахира обернулся, что прошествовал ко скамье некоей, подле шкафчиков да близ двери входной, да сел там чинно, воздев взгляд на мэра в ответ; дромадер Боня объявился последним, с натугою пропихнулся во проём дверной, растрепав о косяк бока шерстистые чёрные, да на полу прямиком и уселся, позади хозяина, наблюдая за готовкою начатой.

Отвернулся Паймон обратно, пред собою потерянно глядя, засим руки на столе сложил, в замок сцепив их, так посидел с минуту, подёргивая ногою нервно, — а после подал голос несмело, тихо:

— Это...

Хасим, Джамал да Рудракша, прежде затеявшие зачем-то разглядывать убранство местное, воззрились тотчас на него любопытно, внимательно, разом. Смутился мэр таковому вниманию, опустил голову, взором хмурым во стол уткнувшись, — но произнёс в итоге:

— Спасибо, конечно... За гостеприимство этакое... Но вы меня... не спросили... хочу ли.

— Хочешь! — единогласно ответили Хасим лукавый да Джамал, ухмыльнувшийся мрачно; Рудракша же, что сидел от Паймона слева, наклонился к нему поближе, за руку тронул участливо:

— Ты, Сахиб джи*, от дара никогда не отказывайся, коли дают его тебе с заботою искренной. Искренность оскорбишь отказом, поранишь сердце, частичку от себя дарующее.

Поглядел на слугу трёхглазого Паймон задумчиво, ощущая на руке своей касание длани тёплой, — а затем вопросил понуро:

— Что такое... «шарбатничать»?

— О, это хозяин наш, наш эмир, такое слово выдумал! — ответила ему одна из наложниц бодрых, что гремели посудой тем временем, разливая напитки некие. — Ведь угощение это он любит издревле!

— Какое? — нахмурился Паймон, переведя взгляд на девиц заботливых.

— Ну что же ты, не разумеешь и впрямь? — обернулась на него джарийе с улыбкой весёлою, прелестная ликом, кокетливая очами тёмными. — Вот же, смотри! — и со словами этими оборотилась к нему окончательно, подошла мягко, — да и поставила пред гостем стакан гранёный с напитком неким, неизвестным Паймону напрочь, да приготовленным, видать, задолго до момента нынешнего: узрел мэр смесь густую, цвету розового да с пенкою пышной, а во пенке сей утопали листочки да ягодки, для красоты да для вкусу возложенные.

— Ну? — улыбнулась наложница, опершись рукой о столешницу да наблюдая удивление гостя. — Шарбат! Не знакомо тебе угощение?

— Да нет, доселе и впрямь не пробовал... — нахмурился Паймон с досадою, взяв в руки стакан прохладный да в пенку розовую зачем-то всматриваясь, — а засим и осенило его внезапно:

— Тьфу ты! — воздел мэр голову, взглянул на наложницу. — Щербет, что ли?!

— О, молви правильно, господин, — снисходительно склонила голову дева. — Ты об иной сейчас смолвил сладости. А это, — повела она рукою во сторону, да подоспели тем временем и остальные джарийе, уставили стол пред Паймоном растерянным стаканами множественными, в коих покоился напиток тот же, да уже иных цветов всевозможных, — ...Яство, что пришло со времён незапамятных, что хозяин наш хранит традицией! — закончила девица гордо, да вторили ей и прочие, прижимая длани ко груди:

— О, великий эмир! О, Хозяин Песков Пустынных! Нет на свете иного, великодушнее, щедрей да мудрее!..

— Хм... — поглядел Паймон на почесть сию искренную, на хадимов взгляд перевёл, что схватили по шарбату тотчас да пихаться друг с другом принялись, чрез стол толкая друг дружку, мешая глотнуть из стакана взятого да своим стремясь не окатить себя под сей тряскою; а после вновь на джарийе воздел взор Паймон задумчивый, держа во руке шарбат во стакане гранёном, да помыслил невольно: «А рогов-то и впрямь нет... Не похоже, что спрятаны...»

— О чём размышляет маленький господин? — с улыбкою нежной вопросила наложница, что вблизи стояла по-прежнему, полунагая, черновласая, во каменьях драгоценных, во злате.

Поглядел на неё Паймон, помолчал ещё малость некую, а после и вопросил сдержанно:

— И что же, мило вам... не по любви с ним?

Растерялись девицы тотчас, переглянулись меж собою взволнованно, ибо не ожидали напрочь, что о подобном зайдёт разговор, — но та, что подле Паймона стояла, улыбнулась мирно, да и ответила:

— Любопытен господин, ну да грех ли? Только, видно, тебя удивлю я... Ведь хозяин не коснулся нас ни единожды за годы минувшие долгие.

Опешил Паймон, услыхав ответ таковой, округлил очи, окинул взглядом смятённым наложниц притихших, на собеседницу вновь поглядел.

— Ни единожды?.. — пролепетал он тихо, да удивительно, но ёкнуло во груди нечто тотчас, не болезненно, а приятно как-то. — А на кой чёрт ему тогда... гарем?..

— Великодушие повелителя неизмеримо воистину, — молвила наложница, на табурет присев да облокотившись о стол изящно. — И доброта его границ не ведает. Всякую из нас, господин, вызволил он из несвободы персональной да страшной.

— Меня у отца умыкнул, — поведала иная дева, прильнув ко столу поближе. — Что изводил меня с детства.

— Меня из рабства увёл! — сообщила другая.

— Меня — из гарема иного!

— Меня от шейха забрал от турецкого!

— Меня — девчонкой ещё, от отчима!

— Ну а меня, — улыбнулась джарийе, за столом сидящая, — От смерти спас прямиком, когда за кражу мне руки рубить хотели. И мы тут — о, далеко не первые. Хозяин... — она опустила взгляд с нежностью, — ...Он такой заботливый. Всё нам сказки читает, по памяти. Приходит порой да сказывает, во кресле устроившись, — а девки косы плетут из длинных влас его. И хоть бы пальцем тронул, хоть бы попытку совершил какую... Нет. Молвил так: «Вы — джарийе, ибо я — эмир. Но от вас мне утех не нужно». «А что нужно Тебе, о эмир?» — вопросили тогда мы. — Усмехнулась наложница кратко, взгляд воздев на Паймона притихшего. — «Улыбки счастливые». — Произнесла она тихо. — Таков был его ответ.

Моргнул Паймон, таращась на неё аки завороженный, призадумался, взор опустив на стакан гранёный с шарбатом розовым, что до сих пор во руке сжимал.

— Ладно. — Сказал он в итоге, покамест Хасим да Джамал поливали содержимым стаканов Рудракшу бедного, зажатого под рукою беса сурового да вопящего на чём свет стоит; да вздрогнул мэр, осёкшись, ибо заслышал строгое, твёрдое, из уст Кахира позади:

— Джамал!

— А чё я-то? — хмыкнул хадим мрачно, выпустив из захвата Рудракшу вымокшего, да стакан последний, что во руке держал, на Хасима беспечно выплеснул, чем отираться заставил судорожно.

— Так... вот... — продолжил Паймон, поглядев на них рассеянно, на наложницу взгляд перевёл. — Чего же, коль такой ваш хозяин добрый... — замолчал мэр на миг некий, глядя на деву внимательно, да закончил ровно: — ...боитесь вы все его?

Поджала невольница губы, взор отвела совместно с девами прочими, ничего не сказала покамест; да попритихли и хадимы шумные, переглянулись друг с другом тревожно, на Паймона напряжённо воззрились, да будто неловкость некая воцарилась за столом цветастым, отяжелел в одночасье воздух.

— Ну? — изогнул бровь Паймон требовательно, наблюдая поведение это престранное. — Он так мне сам молвил. Или не правда то?

Подняла джарийе взгляд на него вновь, помедлила малость, — а после повысила голос печальный, позвала громко:

— Омар!..

А опосля стола да подалее, коль идти вглубь кухоньки, дверь иная была во стене да слева, кладовая там находилась али иное помещение сходное — не видать то было; раскрылась спустя минуту-иную дверь сия со скрипом протяжным, тоскливым, да выглянул из-за неё бесёнок некий, мальчишка-хадим, арапчонок*, в рубахе грязной да во штанах холщовых, кастрюлю во руке правой держащий.

— Джарийе Кифи? — подал он голос робко.

— Пойди сюда, — кивнула ему Кифи ласково.

Помедлив малость да помявшись подле двери деревянной, отставил Омар кастрюлю на пол, приблизился нерешительно, на Паймона поглядывая, остановился подле наложницы, затем опомнился, поклонился мэру поспешно, приложив ладонь ко груди.

— Покажи... — молвила ему осторожно Кифи, разглядывая мальчишку печально, — ...гостю нашему, что соделал с тобою эмир наш.

Взглянул на неё Омар растерянно очами невинными, да засим и послушался: за ткань рубахи неопрятной взялся, стянул одёжу чрез голову, во руке правой оставил, поглядев на Паймона молча. И оробел тот в одночасье, затаив дыхание: не было руки левой напрочь, обрубком страшным плечо кончалось, да сотня рубцов жутких вдобавок пятнами извилистыми расползались от него во стороны, багровели следами болезненными.

— Я сам виноват! — покачал головой арапчонок поспешно, наблюдая потрясение гостя. — Мне любопытно стало!.. Во покои его я зашёл, без спросу. А там у него — граммофон! Хозяин так музыку слушает, он без ума от мотивов местных. Я граммофон потрогал — гладкий! Да в тот момент господин и вернулся... Я испугался — да и уронил машину эту нечаянно! С грохотом упала она на ковёр!.. И тогда... — мальчишка опустил взгляд печально, — ...О, Аллах... Мне никогда не забыть этот лик, когда накинулся на меня Хозяин... Его глаза... Как у змеи точно, жёлтые, зрачки сузившие во щель вертикальную... Страшный взгляд... Искажённые уста в оскале клыков вострых, тонких, словно бы и впрямь у кобры... Да язык под стать... Раздвоенный... Оказавший себя, извившись, во злобном крике... Во крике «пошёл вон, щенок!!»... Да руку, коей разбил я граммофон музыкальный, в тот миг он из плеча мне и вырвал.

Мурашки пробежали хладом жутким по спине Паймона опешившего; лишь пуще округлил мэр глаза, таращась на прислужку махонького, на ребёнка малого, годов этак одиннадцати, ежели по человечьим меркам, — а пред глазами всё возникали раз за разом очи змеиные, жёлтые, да язык раздвоенный в оскале клыков вострых, хоть и не видел Паймон воочию, — да кровь багряная всё разливалась рекою по ковру восточному, пёстрому, на коем скорчился арапчонок рыдающий подле ног у Калифы жуткого, во длани коего — рука оторванная.

— И коль поискать... — подала голос Кифи, наблюдая за Паймоном безрадостно. — У всякого из нас здесь найдутся следы похожие.

Перевёл на неё Паймон взор свой дикий, ничего не ответил покамест.

— Потому и боимся. — Добавила наложница ровно. — Доброта его — неподдельна... Но и Зверь во глазах был искренен.

Замолчала Кифи, глядя на мэра серьёзно, ничего не сказала более; да Джамал вдруг встрял, фыркнув насмешливо:

— Ой, подумаешь! Ну, нервишки пошаливают! Дак крышкой-то поедешь точно при таком раскладе!

— При каком?.. — вопросил Паймон немедленно, обескураженный знатно.

— О том молвит друг мой... — ответил Хасим лукавый, воздев палец указательный вкрадчиво, — Что жизнь вечная в мире наземном — проклятье истинное, а не награда, как мыслит люд.

— А повелитель, к тому же, сколь веков заточён был под землю? — добавил Рудракша раздумчиво. — Вообразить даже боязно, каково это, во гробу да в одиночестве сотни годов напролёт...

— А теперь, вон, с барханами говорит с пустынными, — хмыкнул Джамал, кивнув. — Стократно больше, чем с нами. Как будто они живые. Для него, видать, живей, чем мы. Да недаром, понятное дело. Не его ведь вина, что чокнулся.

Покивали джарийе в ответ молчаливо, лишь Рудракша бровь изогнул, призадумавшись, но возразить насчёт барханов не решился, всё-таки, убоявшись расклада известного, — да и кольнуло вдруг во груди у Паймона болезненно, защемило страшно опосля рокового слова; воздел мэр взгляд на Джамала насмешливого, посуровел заметно, брови сдвинув, да и молвил в тишине воцарившейся уверенно, твёрдо:

— Он не чокнутый.

Взглянул на него Джамал, не уразумел напрочь таковой суровости, — да ничего не сказал, лишь плечами пожал беспечно, взгляд отведя. А Кахир же, наблюдающий со стороны за разговором этим, улыбнулся вдруг сдержанно, поглядев на Паймона сурового, да одобрение тёплое промелькнуло явственно во глазах его пронзительных, мудрых, чуть печальных извечно как будто бы.

— Ты, Сахиб джи... — произнёс внезапно Рудракша спустя минуту-иную тишины тягостной, глядя на Паймона хмурого очами любопытными жёлтыми. — Шарбат-то отведай. — Хадим повёл рукою во сторону стакана гранёного с напитком розовым. — Ингредиенты его — из сада, мне вверенного, да мною взращены. Не оскорби мой труд.

Взглянул на слугу Паймон растерянно, засим на шарбат густой поглядел, — да и поднёс стакан к устам, глотнул, запрокинув голову.

— Ну как? — осведомился Рудракша с улыбкою.

Отвратил Паймон стакан от уст, ощутив с интересом вкус приторный, цветочно-ягодный, — да и сказал задумчиво:

— Ничего так. Любимый напиток, молвите?.. Что ж, запомню.

— Не единственный, — кивнул Рудракша. — Но один из излюбленных.

— А где, кстати... — вновь поглядел на него Паймон, нахмурившись, — ...сам Калифа-то? Не видать его что-то.

— А он в городе! — улыбнулся Хасим ехидный, облокотившись о стол да наблюдая за гостем очами незрячими из-под век полуприкрытых. — Услаждается колоритом местным да вовлечённым прикидывается!

— Это как? — не уразумел Паймон напрочь, да помыслил с досадою тотчас: «В городе?.. А как же я?.. Предпочёл мне иное занятие?..»

— А погляди, погляди же сам, Сахиб джи! — воскликнул вдруг Рудракша весело, с табурета вскочив да потянув за собою Паймона, увлёк за руки; соскочил мэр с табурета поспешно, ибо рухнул бы попросту, когда бы не внял хадиму, — да Джамал с Хасимом подхватили затею тотчас, из-за стола повскакивали, последовав примеру товарища.

— Точно, точно! О, господин будет рад! — закивал Хасим, наклонившись да подталкивая Паймона во спину; всполошился дромадер Боня, узрев, что уводят хозяина, поднялся с полу поспешно, за компанией сей последовал.

— Да покажем ему заодно, что наказ мы выполняем исправно! — возвестил Джамал, возглавив сию процессию да распахнув дверь уверенно.

— Какой... наказ?.. — пробормотал Паймон, уводимый слугами под руки.

— Наказ надима дражайшего держать в сохранности! — ответил Хасим беспечно.

— Не искалечьте несчастного, — донеслось им вослед с насмешкою сдержанной из уст Кахира строгого.

— Да как можно! — хохотнул Джамал грубо в ответ, удаляясь прочь.

Так, бегом и вовсе, вывели шайтанчики шумные Паймона растерянного из дворца да наружу, чрез врата великие, что раскрылись пред ними сами, — на тротуар площади солнечной высыпала сия компания резвая, на зной южный, меж зеленою пальм высоченных, да и увидал мэр удивлённый, что стоит уже на дороге сей рикша внезапная, — повозка деревянная о двух колёсах да с оглоблями длинными, с сиденьем цвету красного, этак на двоих рассчитанным.

— Я на своём! — поспешил оповестить Паймон, мотнув головою на дромадера чёрного.

— Как угодно господину надиму! — ответствовал Хасим елейно, когда остановились они подле Рикши. — За нами будь! А мы дорогу покажем!

— А ну, по ко́ням! — скомандовал Джамал, кинувшись к повозке тотчас; да и Рудракша отстал от мэра, за товарищем поспешил вослед весело, схватился за оглобли, нагнувшись, приподнял рикшу.

— Поспешай, господин! — обернулся на Паймона Хасим, устремившись к повозке, ухмыльнулся хитро. — Не заплутай в колорите местном!

Да со словами сими на сиденье красное забрался он ловко, отпихнулся от Джамала небрежно, что первым в рикше устроился да, видать, показать возжелал своё первенство: толкаться друг с другом они тотчас принялись, повздорив этак, зашатали потасовкою оглобли во руках Рудракши; а тот и вовсе не обратил на то внимания особливого, обернулся лишь на Паймона растерянного да воскликнул бодро:

— Не отставай, Сахиб джи! Я быстрый! — да и, оглобли во руках крепче стиснув, сорвался немедленно с места, помчал вперёд, виляя по тротуару светлому.

— Чёрт! А ну! — спохватился Паймон, к Боне подскочил, рукою взмахнув повелительно, и помог ему дромадер на себя вскарабкаться, присев чуть да рукою когтистой подпихнув хозяина; а едва уселся мэр во седле роскошном, — всхрапнул Боня шумно, головою встряхнув рогатою, да и бросился галопом за рикшей, не спуская с повозки покачивающейся взгляда пристального.

А Рудракша тем временем и впрямь нёсся шибко, откель только и взялось-то прыти, — таращась вперёд очами жёлтыми, с улыбкою радостной катил за собой он рикшу, увлечённый сей гонкою да, видать, услаждающийся ею всерьёз; Хасим да Джамал прекратили драться, оборотились на Паймона серьёзного, что восседал на Боне несущемся, вцепившись во седло руками, — да и окликнули хадимы мэра наперебой, нескладно:

— Эй, господин! Господин! А видал ли город? О, что за город! Велик Восток знойный, велик, непокорный да дикий!..

Да опосля слов сих рассказывать товарищи Паймону сумбурно принялись, руками размахивая да то туда то сюда указуя, будто гиды какие вещать громко о житие местном начали, об улочках, о постройках, о веках незапамятных, — и слушал ор суматошный сей Паймон краем уха, косясь на хадимов с досадою, да не особливо-то и занимала его история града сего, интересу к ней не было напрочь, да окрест мэр поглядывал поминутно не для того, дабы видами усладиться местными, а затем лишь, чтоб заприметить скорее искомого, — Калифу, то бишь, поскорей взглядом выцепить из пестроты суетной, от коей глаз уставал непомерно, столь много народу здесь было, машин, заведений всяческих, иного да прочего. Задумался Паймон ненароком о своём о чём-то, взгляд опустив да никоего внимания не обращая на тряску во седле роскошном да на россказни шайтанчиков взбалмошных, — да очнулся от дум нелёгких спустя минуту-иную пути, заслышав их уст Хасима внезапное:

— Хан эль-Халили, господин надим! Хан эль-Халили, а!

Воздел Паймон тотчас взгляд, не уразумев сказанного, — да и узрел, как, чрез борт рикши перегнувшись бесстрашно, машет ему рукою хадим маленький, с улыбкою радостной вперёд куда-то указывает; да оказалось, что въезжают они ныне на рынок великий, древнейший из всевозможных иных да богатейший архитектурой старинною; обширный своими пределами, предстал Эль-Халили пред компанией красотами товаров несметных: сребро, злато, украшательства всяческие, сувениры, ковры да пряности, — да чего только не было на улочках узких, вдоль стен да за прилавками всяческими, и не исчислить-то всего богатства, коль даже устремишься всерьёз; пестрело многообразие сие калейдоскопом цветов, сверкало во лучах солнца южного, и галдел люд несметный, разномастный, приезжий да местный, передвигался во тесноте сей будто муравейник какой оживлённый, приобретал, глядел, дивился, торги вёл с продавцами лукавыми.

Но ежели и впечатлила сия картина Паймона растерянного, то отнюдь не в благом ключе; насупился мэр, восседающий на дромадере чёрном, что сбавил ход шибко да тащился за рикшей следом, которая чудом и вовсе не натыкалась на люд прохожий, лавировала меж толпою ловко, — впрочем, с надпространства иного, незримого глазу людскому да не сполна и телесного, это было не шибко сложным.

— Сюда, сюда, маленький господин! — подбадривал Хасим мэра досадствующего, высовываясь поминутно из рикши да на месте нетерпеливо ёрзая. — О, великое место, великое! Со времён незапамятных торги здесь ведутся! И я здесь однажды — верите? — ишака лишайного на слона обменял!

— Да? — осведомился Паймон скептично сквозь галдёж местный.

— Хы-хы! Ты, хозяин... — подал голос Джамал весело да с ухмылкою мрачной, — ...Того, на будущее: коль говорит, что обменял, — знай: украл!

— А вот и нет! — удивился Хасим искренно, обернувшись на друга да держась за край сиденья по-прежнему, ибо доселе к Паймону высовывался. — Обменял, обменял!

— Умыкнуть слона у торгаша под шумок да сбагрить тайком ему ишака паршивого — не обмен! — да со словами сими пристукнул Джамал друга по голове кулаком, для убедительности пущей.

— Ва-а-ай!.. — протянул Хасим горестно, схватившись за голову. — А чего, виноват я, что добровольно он не хотел?..

Усмехнулся Паймон, наблюдающий разговор сей, дромадер Боня же кашлянул кратко, фыркнул носом, встряхнув головою рогатой, — надымлено было, пыльно да душно; Хасим же потёр макушку ушибленную — да вновь оборотился к мэру, поведал:

— Повелитель обожает гулять здесь! Молвит, судеб здесь несметное множество единовременно узреть возможно! Персональных, разных, таящихся в сердцах да умах!

— И на кой чёрт их смотреть? — вопросил Паймон недовольно, бровь изогнув.

— Повелителю любопытны люди! Он влюблён в них искренно!

— В этих?.. — окинул мэр взглядом растерянным толпы людские окрест, галдящие, суетящиеся, пёстрые.

— И в этих, и в тех! Во всех, господин! Во всех!..

Хмыкнул Паймон задумчиво, покачиваясь во седле роскошном.

— И чего он в них нашёл... — пробормотал архидемон тихо, опустил взгляд. — «Во всех»... Да никогда ведь не ответят взаимностью... На кой чёрт их тогда любить...

Завернула процессия сия тем временем в один из переулков несметных, минуя горы товаров всяческих, возложенных вдоль стен, на прилавках да на земле и вовсе, — да и возрадовалась вдруг троица хадимов шумливых, руками слуги замахали приветственно, ускорила рикша ход; да и узрел Паймон с удивлением искренным, что впереди да слева, под тентом обширным белым, посередь нагроможденья товаров неких, — сувениров, украшений, одёжи, — стоит Азазель внезапный, улыбчивый, беседует с покупателем, руками раскинув, восхваляет чашу какую-то, на земле да подле иных стоящую; и для люда без рогов ныне Калифа, в тоге обыкновенной своей да во сандалиях, с улыбкою тёплой молвит он покупателю, с любопытством в очах искренних тёмных его разглядывая да наблюдая интерес в ответ, ибо для туриста необычен шибко торговец этакий, наружностью восточный, египетский, с бородою, вперёд выдающейся, да с очами, намалёванными краскою.

Поднял брови Паймон, узрев таковую картину, да отошёл прочь тем временем турист с приобретённою вазою, а Калифа, заслышав шайтанчиков шумных, повернулся в их сторону да улыбнулся приветливо, махнув рукою в ответ.

Подкатила к навесу сему рикша резвая, возложил Рудракша оглобли наземь, да Хасим с Джамалом с сиденья красного спрыгнули, в рядок товарищи встали, поклонились повелителю вежливо, сложив ладони пред грудью.

— Намаскар, о великий эмир! — поприветствовал его Рудракша, глаза прикрыв.

— Наказ Твой, о Хозяин, выполняем исправно! — молвил Джамал уверенно.

— Вот надим Твой, о Повелитель! — расплылся в улыбке Хасим лукавый, да и воздели руки хадимы разом, повели ими во сторону подоспевшего в тот миг дромадера; остановился Боня подле рикши, правее чуть, да присел немедленно, дабы слез с седла Паймон; да не заставил мэр себя ждать, спрыгнул резво, стукнув глухо копытами о твердь земли пыльной, поглядел на Азазеля с неловкостью, оправив галстук за узел небрежно.

— Мир с тобою, страдалец из колодца пустынного! — раскинул Калифа руками, улыбаясь радушно, вперёд вышел пуще, глядя на Паймона в ответ. — Наконец-то ты прибыл!

«Так он... ждал меня?..» — пронеслось тотчас в голове Паймона с надеждою, потеплело в одночасье на сердце; улыбнулся мэр несмело, сдержанно, отведя взгляд, кивнул, откашлявшись кратко:

— Да-а уж, долог до тебя был путь... Отчего не предупредил-то, что здесь будешь?

— Так я хадимчиков до тебя отправил, — склонил голову на бок Азазель ласково. — Покамест размещался тут!

— А это... — Паймон воздел взгляд снова, на товары несметные, что грудами под тентом высились. — Нафига ты торчишь тут?.. — вопросил он, наблюдая, как разглядывают сувениры да изделия всяческие Хасим, Джамал да Рудракша, подошедшие ближе. — Эти-то... — Паймон кивнул на иных торгашей, снующих поблизости, — ... Понятное дело, им на жизнь нужен грош, вот и сидят в духоте да пыли, на солнце жарятся. А тебе-то на кой тут мудиться?

— «Мудиться»? — переспросил Азазель удивлённо, брови подняв, и усмехнулся Паймон невольно, ибо шибко непривычно да забавно прозвучало слово таковое из уст Калифы. — О, друг мой! — всплеснул Азазель руками, воздев голову да нахмурившись малость. — Духота? Пыль? О, воздух улиц Аль-Кахиры... — он развёл руками, окинув взглядом окрестности, — ...Что кирпич раскалённый! То аромат вековых построек да песков пустынных великих! «Духота» сия — животворящий свет Солнца, тепло, жизнь дарующее! «Пыль» эта — прах времён минувших, след истории, проистекший в Грядущее, — сколь знаний тайных в пыли той! Сколь чувств да мыслей в ней воплотилось! Смотри, смотри! — нагнулся Азазель, зачерпнул в ладонь песка с земли элегантно, раскрыл длань когтистую пред Паймоном растерянным, роняя песчинки наземь струйками тонкими под ветерком слабым. — Что во пыли той? — вопросил Калифа серьёзно, воздев на мэра взор очей выразительных. — Что в песке этом, друг мой?

Замялся Паймон неловко, поджал губы, плечами пожал.

— Всё. — ответил Калифа, переведя взор на песок во длани. — Жизнь целая. Минувшие века несметные во песке этом живы. Он — пыль, оставшаяся после сотворения мира. Он был, есть да будет, странствующий по свету под ветром из одного града во другой, вкруг мира целого. Бесконечен ход его по тверди наземной, ход времён да эпох. А ты молвишь — «мудиться»... — покачал головой Азазель сокрушённо, языком раза три прицокнув, опустил руку, вернув пыль дорожную наземь, да ко прилавку под тентом прошёл неспешно, хвостом поводя вертлявым.

— Я... — уразумел Паймон, что, видать, обидел ненароком товарища, оправдаться поспешил, за ним устремившись. — Ну просто тут... жарковато!.. — он опёрся руками о прилавок, подпрыгнув малость да наблюдая, как заходит за стойку сию Калифа элегантный, печальный, задумчивый. — Вот я и помыслил, — продолжил Паймон торопливо, улыбаясь неловко. — Как бы дурно тебе под сим зноем не сделалось!

Хмыкнул Азазель мирно, переведя взгляд на мэра, что глядел на него с надеждою, брови подняв; улыбнулся в ответ Калифа, опёрся о прилавок прочный, возложив на него локти да спину выгнув изящно, да и ответил лукаво, мягко:

— Друг мой... Я́ — тот зной.

Хмыкнул и Паймон, глядя на него очами круглыми, грациозность его обвёл взором задумчивым, изгиб всякий стройности мужеской, — да и протянул сбивчиво:

— Да-а... Это да.

Усмехнулся Калифа, наблюдая за ним с интересом, рукою подпёр подбородок, повиливая хвостом тонким из-под подола короткой тоги.

— Но всё же, — нахмурился Паймон, следя невольно за движением хвоста его да ощущая под руками теплоту древесины прилавка нагревшегося. — Мне, вон, эти, сказали, что ты на люд смотришь.

— Верно, — ответил Азазель с улыбкою, щуря очи тёмные.

— О, кстати, про люд! — мэр спохватился вдруг, рукою махнул над рогами собственными, поднапыжившись малость, да засим и огляделся уверенно: — Вот, теперь видно, что ты не с пустотой говоришь!

— Да когда б и с пустотой — что с того? — осведомился Калифа мирно.

— Да хотя бы то, — нахмурился Паймон, — Что к чокнутому не подойдёт покупатель. — И осёкся тотчас, шикнув тихо, глаза вытаращил, взглянув на Азазеля резко.

А Калифа же лишь улыбнулся тепло, прикрыв глаза на миг снисходительно, ничего не сказал, никак не изменился в лике.

— Хе-хе, — издал Паймон смешок нервный кратко, выдохнул тихо, опустил голову.

— О, господин!!.. — раздался тем временем одухотворённый возглас Рудракши; обернулся Калифа на хадимов своих, что позади, в палатке сей, товары рассматривали, — да и завидел с Паймоном на пару, что выудил слуга трёхглазый из груды некоей одеяние яркое, халат оранжевый да узорчатый, да вдобавок — чалму ярко-жёлтую, во руках сию одёжу держит, таращась на неё жадно.

— Можно ли, Господин?! — воскликнул Рудракша, поглядев на Азазеля горестно. — Можно ли?!

— Дарю! — махнул рукою Калифа с усмешкою доброй.

— О, благодетель! Да охранит тебя Брахма! — со словами этими тотчас напялил Рудракша на себя чалму, намотал умело, да и халат накинул на плечи тощие, возрадовался, крутанувшись на месте. — Сияю, подобный солнцу!..

— Хасим! Джамал! — окликнул вдруг Азазель шайтанчиков требовательно, заприметив неладное, добавил ворчливо: — О, рой колодец, закапывай, но слугу не оставляй без дела!

А Хасим да Джамал выпрямились тотчас, прежде склонившиеся позади Рудракши где-то над грудой украшательств из злата, — и смешок издал Калифа невольно, фыркнул весело, узрев, что обвешаны хадимы ныне златом от верху до низу, во цепях, во браслетах, да с коронами царскими на головах рогатых.

— Верните на место, — повелел Азазель, покачав головою с улыбкой да погрозив слугам пальцем. — Не для вас.

— А ему чего!.. — возмутился Джамал тут же, вскинув руку да указав кинжалом золочёным во сторону Рудракши скачущего; Хасим закивал согласно, схватившись за корону роскошную, что водрузил прямиком поверх куфии, да поддакнул:

— Нечестно!

— Вот возьмите одёжу такую же, и будет честно. — Поглядел на них Азазель снисходительно.

— Но мы... — насупился Джамал растерянно.

— ...Не хотим одёжу! — расстроился Хасим искренно.

— Ну, на нет и суда нет. — И со словами этими отвернулся Калифа беспечно, о прилавок облокотился снова.

Переглянулись хадимы понуро, повздыхали чуток, — да и затеяли снимать с себя злато, неохотно, медленно, расставаться не желая с богатством да скорбью преисполнив лики.

— Так это... — поднял брови Паймон, к коему и повернулся Калифа. — Про люд-то. На кой на него ты смотришь?

Улыбнулся Азазель спокойно, наблюдая интерес мэра маленького, да ответил:

— А красив немыслимо.

— Весь? — не уразумел Паймон.

— Весь, — кивнул Калифа.

— И... — мэр обернулся, взглянул на люд прохожий растерянно, — ...чем же?

— Наружностью телесной... — ответил Азазель, воздев взгляд задумчивый на людские толпы. — Да внутренностью незримой, что душою зовётся. Погляди на них, — кивнул он, следя за прохожими с интересом лукавым в очах. — Немыслимые... — прошептал архидемон с улыбкою, глядя, как галдит меж собою народ, бранится, торгуется, по делам иным спешит в житие местном суетном. — Мужи, жёны, детки... Стар да млад... Кто — бел аки снег, кто кожею будто пески пустынные, иной и вовсе что уголь древесный... У одного во глазах — тоска вековая, у иного — невинность невежды... Один никогда не смеётся, другой — никогда не плачет... О, что у них за глаза, что за очи!.. Весь мир во глазах этих... Сотни сотен миров!.. Вон, гляди! — воздел Калифа руку, указал аккуратно во сторону, и узрел Паймон, проследив взглядом, что указует Азазель на африканца некоего, без ноги одной сидит тот за прилавком тесным, бусами из древа увешанный, мрачный, нож вострый точит. — Эфиоп, абиссинец, — молвил Азазель вдохновенно. — Тёмен точно шоколад топлёный. Мыслишь, что у него с ногою? А никому не рассказывает. Лишь то говорит, что люди отняли добрые. А сам, дело известное, ночью всякой под подушку нож прячет для людей тех. А вон! — в иную уже сторону повёл Калифа рукою, на даму-цыганку в летах, что стояла подле специй, дородная, грозная, да бранилась с торговцем грубо, тягая сынишку малого за руку, дабы не хныкал. — О, дивная женщина! Очи точно уголька два во пламени костра ночного! Да ты не гляди, что бранится! Она войну прошла в Абхазии, обременённой будучи. По несчастливой случайности угодила в ту брань, — да на себе выноси́ла раненых, невзирая на бремя. Двойней разродилась, да один из двоих не выжил. С тех пор сама не своя порою.

Сглотнул Паймон ненароком, слушая рассказ сей, да ничего не сказал, наблюдая, как трясёт кулаком цыганка пред лицом торгаша несчастного, укоряя за цену чрезмерную.

— А вон ещё! — поднял брови Калифа, указав на кавказца некоего, небритого, сухощавого, да со шрамами чрез лицо чудовищными; подле ковров стоял мужчина, лузгая семечки, да улыбался приветливо девчонкам встречным, что косились на него с опаской да с неприязнью и вовсе. — О, нрав народа сего что тигр о клыках во природе дикой! Совершенен во красоте своей, но опасен немыслимо! А увечье его, мыслишь ты, откуда? Он жену защищал от гепарда. Да не сумел уберечь, под когти попал и сам. Ты не гляди, что улыбается, — гляди, что во глазах при этом.

Прищурился Паймон, и впрямь приглядевшись пристальней, хоть расстояние и было внушительным, — да и завидел тотчас глаза эти жуткие, мукой одной исполненные, внутрь себя лишь зрящие, не вовне.

— Я назвал лишь троих ныне, — продолжил Азазель, опирающийся о прилавок по-прежнему, склонив голову на бок да повиливая хвостом вертлявым. — А их тут — тысячи, друг мой. Тысячи тысяч судеб. Своих, персональных, историй. Персональных печалей да радостей. Ходят миры друг подле друга в толпах, да глубины друг друга не видят. Богатства сердец не чувствуют, — лишь то богатство тревожит их, что в кошельках покоится. Да-а, воистину, почтение богатству этому оказывается, не человеку. — И вдруг переменил Калифа тему, расцвёл в улыбке, окликнул торгаша, что бранился с цыганкой: — Эй, брат мой! — да, рукою взмахнув, добавил весело: — Плохой покупатель либо приходит рано, либо опаздывает! Так и молви: хорошего не купишь дёшево!

Услыхал оклик сей торгаш замученный, взглянул на Калифу, — да улыбкою озарил лик тотчас, повеселел мигом, бросил нечто цыганке насмешливо, указав в её адрес пальцем; сплюнула женщина сердитая, обернувшись на нахала, насмешку выкрикнувшего, да ничего не сказала, прочь устремилась, потащив за собой сынишку. Поднял торгаш руку вверх дланью, взглянув на Азазеля лукавого, кивнул дружелюбно, — а Калифа воздел руку в ответ, ухмыльнувшись мирно, да засим поглядел на Паймона вновь. Тот смотрел на товарища растерянно да покамест молча, подле прилавка стоя.

— Страсть как увлекательно! — улыбнулся Азазель лучезарно, оказав клыки вострые. — Будто я — один из них воистину!

— Интересные у тебя развлечения, — хмыкнул Паймон, изогнув бровь.

Усмехнулся Калифа лукавый, сощурившись, ничего не ответил, перевёл взгляд на толпу; да едва ли не тотчас девчоночку малую взором выцепил: подле прилавка невдалеке стояла она с отцом да матерью, канючила, покамест родители на ковры глядели, выбирая, видать; дёргала девчушка мать за руку, произнося нечто, что не слыхать было чрез галдёж да с расстояния этого, — а в ручке левой сжимала блокфлейту махонькую, пластиковую, игрушечную, цвету салатового, ко груди прижимала бережно.

Ухмыльнулся Азазель хитро, заприметив инструмент музыкальный игрушечный, да влево взглянул, где средь товаров его всяческих торчали из кувшина широкого нэи арабские, — флейты, то бишь, из древа тёмного выструганные, длиною да толщиною разные, — чем меньше флейта да тоньше, тем выше её звучание; улыбаясь лукаво, выудил Калифа под любопытным взглядом Паймона из кувшина нэй невеликий, тонкий, длиною этак чуть боле локтя; вышел Азазель из-за прилавка, во движениях грациозный да плавный, засим присел на стойку сию, воздел руки с флейтою, к устам прислонил инструмент музыкальный, под углом, устремив нэй слегка во сторону, ибо так звук из него извлекался, особливо; да и заиграл Калифа самозабвенно мелодию восточную, переливистую, быструю, глаза прикрыв, — взвилась музыка сия чудесная ввысь, над толпами, да множество голов на себя обратила немедля; да и девчушка канючащая услыхала мелодию тотчас, перестала хныкать, воздела голову с любопытством растерянным, аж дыхание затаила и вовсе.

Бросив тягать мать за руку, оглянулась девчонка на родителей, что всё ковёр выбирали усердно, — да и прочь поспешила беспечно, теряясь во толпе пёстрой, на звуки флейты арабской устремилась уверенно, свою собственную сжимая в ручках да на пару с медвежонком плюшевым, что, потрёпанный да замученный, пыльный, за лапу болтался по воздуху, улыбаясь ртом вышитым; пробилась девчушка сквозь прохожих вскорости, ко прилавкам иным выбежала, — да и завидела Азазеля играющего, приоткрыла уста с удивлением, на месте застыв невольно. А Калифа открыл глаза, взгляд воздел, на неё поглядев прямиком, да подмигнул лукаво, игры не прекращая умелой под растерянным взором Паймона.

Да и расцвела девчушка в улыбке тотчас, узрев дружелюбие торговца египетского; перешла дорогу узкую от прилавков иных, не спуская с играющего взгляда, любопытством исполненного, встала поблизости, напротив, в шагах нескольких, прижимая к себе медвежонка мягкого да флейту махонькую.

А Азазель же отвратил нэй от уст, смирив игру, наконец, улыбнулся девчоночке приветливо, произнёс ласково, нагнувшись чуть:

— Мир с тобою, бинти*! Как зовут тебя, гостья с Запада?

— Я не с запада, а из Москвы! — ответила девчушка бодро, улыбаясь взору очей тёмных, искренных. — Надя! А вас как зовут?

— Калифа, — склонил голову Азазель с интересом в очах лукавых.

— А у меня тоже есть! — со словами этими продемонстрировала Надя флейту пластиковую собственную.

— Машалла-ах*, какая чу́дная флейточка! — одобрил Калифа нежно, кивнув. — Откуда же у тебя такая, поведай!

— В магазине купили! В Москве! А вы были в Москве когда-нибудь?

— О, бывал! Бывал, и не раз! Великий град, и история его велика!

— Мне там совсем не нравится, — пожаловалась сокрушённо Надя, взгляд опустив. — Там злые все, и машин очень много, гудят постоянно, и пробки.

— Да, не отнять суеты у столицы всякой, — ведь и здесь, родная, суматоха не менее!

— Тут по-другому, — возразила девочка, глядя во глаза приветливые снизу вверх. — Тут пляж есть! И тепло, как летом! Мне очень нравится лето, потому что не надо в школу! А вы учились в школе?

— Мы все — ученики школы единой, великой, — улыбнулся Калифа печально как-то. — Нет у неё цифры номерной во названии, да не в одном каком граде пребывает она, а во всех да разом.

— Что это за школа, скажите! — заинтересованно воскликнула Надя, чуть подпрыгнув на месте. — Я такую не знаю!

— Знаешь. — Усмехнулся Азазель мирно. — То жизнь, бинти. Да пуще школ иных учит.

— Ого, — не уразумела девчоночка толком, удивившись искренно. — Значит, так здорово играть на дудочке вас жизнь научила?

— Можно смолвить и так, — кивнул Калифа с улыбкою, повёл рукою во сторону флейты зелёненькой во руках девичьих. — А ты — умеешь ли?

— Ну вообще-то... — Надя улыбнулась смущённо. — Умею. Я после школы к озеру бегала, каждый день, и там сидела играла, ну тренировалась! Потому что мама на меня орёт дома, говорит «хватит уши мне драть своей дудкой».

Тем временем из-под тента да из-за прилавка обширного показались Хасим, Джамал да Рудракша, неспешно выбрели, с интересом на девочку глядя, — да для люда прохожего без рогов ныне были, за компанию со своим повелителем.

— И, если честно... — продолжила Надя несмело. — Я вам соврала. Мы её не купили. Я взяла её у мальчика одного на продлёнке, пока он не видел. Это плохо, я знаю! Но я вместо флейты ему конфетку в портфель положила, обменяла так.

— Вот! Обмен, а не кража! — встрял Хасим, воздев палец к небу да подпрыгнув на месте малость, — но да тотчас получил от Джамала по голове рогатой, схватился за макушку, запричитав горестно.

— За обмены таковые руки рубят, — усмехнулся Джамал кровожадно.

— Да чей бы мул ревел! — поглядел на него Хасим обиженно.

— И что же, всерьёз умеешь? — вопросил тем временем Калифа любезно, указав элегантно на флейточку.

— Ну да, немножко, — улыбнулась девчушка скромно.

— А со мною — сыграешь? — изогнул бровь Азазель хитро, поднеся нэй к устам ближе.

— Вместе?.. — растерялась Надя, сжав в ручке флейту крепче. — Но это же очень сложно!..

— Я играть буду, а ты — подыгрывать, — объяснил архидемон мирно. — Как велит тебе сердце.

Поджала девчоночка губы робко, прижимая ко груди флейточку, — да затем и кивнула уверенно, нахмурив брови тоненькие.

Улыбнулся Азазель одобрительно, глаза сощурив, да и возобновил мелодию восточную, знойную, красоты немыслимой, вьющуюся аки кобра песчаная, лёгкую точно ветра полёт во пустыне; а Надя покамест всё стояла, блокфлейту зелёную прижав ко груди, да оглядывалась поминутно на люд прохожий, что бросал на неё с Азазелем взгляды заинтересованные, то проходя далее, то останавливаясь и вовсе неподалёку да наблюдая за игрой на нэе.

Перевела взгляд Надя на Калифу, оробев лишь пуще, — да со взором очей тёмных тотчас встретилась: смотрел на неё архидемон внимательно, с теплотою искренной, склонил голову на бок засим, брови чёрные подняв, — и удивительно, но очи добрые эти, беззлобные, одобряющие, успокоили сердце девчоночье, сил придали да смелости. С духом собравшись, опустила Надя мишку наземь, подле ножек лежать оставила, выпрямилась, взявшись за флейточку руками обеими, — да и вторила Калифе немедля, мотив запомнив да своих добавляя нот; да и складно заиграла, умеюче, чего и вовсе не ожидал Паймон, отошедший ко прилавку ближе да на ящик присевший задумчиво.

Заинтересовался люд ещё пуще, подходить начал, вкруг становясь да обступая играющих; возрадовались Хасим да Рудракша, руки вскинули, во пляс пустились и вовсе, кружась на месте, подскакивая, во ладоши поминутно хлопая да сотрясая сим танцем одежды длинные, клубы пыли взметающие полами ввысь; да и Джамал вторил слегка, — на месте покачивался, дланью поводя затейливо, ибо и ему по нраву всегда была музыка из-под руки повелителя.

Узрела Надя играющая внимание таковое со стороны люда, огляделась, не прекращая игры, — да не оробела ныне, улыбнувшись невольно, на месте легонько запрыгала, затанцевала бодро, покачивая юбчонкой тоненькой, заходила по кругу, подымая коленки выше да покручивая узкими плечиками; а Калифа улыбнулся очами лукавыми — да и примеру девчушки последовал, но по-своему танцевать затеял, грациозно, плавно, покачивая бёдрами да подолом тоги коричневой, плечами поводя мягко, знойно, да будто кобра изгибаясь под музыку нэя арабского во руках своих.

Затаил дыхание Паймон невольно, наблюдая сей танец складный, облокотился о колена, подперев подбородок руками, да всё сидел на деревянном ящике, глядел, как скользит над нагими коленками ног стройных подол тоги короткой, как изгибается стан Азазеля, на флейте самозабвенно играющего, как колышутся власы длинные, обрамляя лик точёный да подлетая на ветерку несильном; толпа же во ладоши хлопала, улыбаясь весело, воздевал люд местный руки ввысь, галдели туристы любопытные, отродясь не видавшие таковой экзотики, на фотоаппараты снимали зрелище.

— Надя! Надя! — подоспели тем временем мать да отец девчушки, с рулоном ковра наперевес, остановились во толпе растерянно, наблюдая, как скачет девчоночка весело, поглядывая на Калифу рядом, да обоюдно играют они вдвоём на флейтах разных мелодию одну, красоты немыслимой, что вьётся да вьётся над головами толпы людской, тревожа сердца живые.

А когда доиграл Азазель, — отнял нэй от уст, остановил танец, рукою пируэт соделал да и поклонился зрителям грациозно, плавно, воздев на них взгляд лукавый. Прекратила играть и Надя, запыхавшаяся, раскрасневшаяся да довольная шибко, рукою взмахнула подобно, примеру торговца последовала. Да тотчас аплодисментами громкими одарила их толпа людская, загудела одобрительно, щёлкая объективами фотоаппаратов, на солнце сверкающих бликами, постепенно расходиться начала во стороны, оборачиваясь да обсуждая зрелище.

— Какая у вас чудесная флейта! — повернулась Надя к Азазелю тем временем, когда выпрямился тот, улыбаясь лукаво. — А сколько стоит такая? Я очень хочу себе!

— О, бинти! — поглядел на неё Калифа тепло, присел на одно колено да и протянул девчушке нэй арабский мягко. — К чему цена, коль бесценно искусство? Дарю, дарю от сердца!

— Правда?!.. — выдохнула Надя, опешив, на нэй удивлённо воззрилась, — да только ручки протянула, дабы взять подарок, как подскочили к ней родители её взволнованные, за руку мать схватила дочерь немедля, одёрнула к себе сердито.

— Что он тут тебе предлагает? — зыркнула недоверчиво женщина строгая на торговца престранного; Калифа же улыбнулся приветливо, воздев голову, взглянул на враждебность четы хитро, молвил:

— А! Мир с вами, гости Востока Великого! Нет повода вам для волнения, то дочери вашей подарок искренний!

— За что это вдруг? — буркнул муж неучтиво. — Чем тебе приглянулась Надька наша, морда арабская?

— Мам! Пап! — огорчилась Надя, вырвать ручку свою пытаясь из руки матери. — Мы подружились! Я очень хочу эту дудочку!

— Вить, давай помягче, ещё вляпаешься... — бросила мужу жена сухо, на Калифу вновь опустила взгляд. — Мы заплатим, сколько стоит? Как оно там... Кэм саар хаза?

— Не оскорбляйте меня деньгами, — покачал головой Калифа. — Деньги что птицы — прилетят да улетят обратно.

— А чем тя оскорбить? Словом добрым? — хмыкнул муж с насмешкою.

— Проблемы, господин?.. — подсеменили к Азазелю тем временем Хасим, Джамал да Рудракша, позади встали, неодобрительно взглянув на приезжих.

— Чёрт... Кинь ему копейку, нафиг. — Мотнул головой мужик, смешавшись, едва узрел подмогу этакую, отвернулся, ковёр на плече поправив.

— Мама! Он подарил мне её! — едва ли не плача, пролепетала Надя, взглянула на Калифу горестно. Уразумел тот взгляд сей, склонил голову мирно, да засим и молвил, поглядев на жену с ухмылкою:

— Коль не хочет ханум* брать даром... Так обменяю же тогда на флейту, что во руке твоя дочерь держит.

Нахмурилась женщина с непониманием, на Надю взглянула мельком.

— Ну что, бинти, — обратился Калифа к девчушке ласково, о колено облокотившись мягко. — Окажешь честь?

— Мою... флейту?.. — призадумалась Надя растерянно, взглянула на инструмент музыкальный во руке своей; да засим и расцвела в улыбке, подалась к Азазелю на шаг-иной, протянула флейточку бодро. — Конечно! Это будет на память! Здорово!

Улыбнулся Калифа с теплотою в очах тёмных, принял дар да нэй взамен протянул девчушке; стиснула Надя флейту арабскую в ручке тоненькой, ко груди прижала бережно, рассматривая инструмент деревянный.

— На нём играть сложнее стократ. — Предупредил Азазель мирно.

— Ничего! — кивнула Надя, воздев на него взгляд очей светлых. — Я не боюсь трудностей! Так интереснее даже!

— Верно, — одобрил Калифа, склонив голову на бок да вздрогнув власами длинными. — А труд побеждает всё. — Да на матерь засим поглядел лукаво, молвил: — О, воистину, во краю чужом даже заяц съест твоего ребёнка. Да только враждебность родных опасней скорпионова жала.

Хмыкнула женщина, бросив взгляд невольно во глаза тёмные, — да ничего не ответила, бросила девчушке скупо:

— Пошли.

Развернулась дама с мужем на пару да и прочь устремилась скорее, потащила за собой и дочерь.

— До свидания! — обернулась на ходу Надя, на Калифу поглядела радостно, махая ему нэем арабским.

— Дарбкум хадра!* С миром! — махнул ей рукой Азазель, да услыхал засим из уст мужа сварливого:

— Ну и дикость... Как баба крашеный...

— У них так принято. — Ответила ему жена равнодушно, покамест удалялись они прочь.

— Черти... — хмыкнул мужик, поправив ковёр на плече.

Усмехнулся Калифа, уселся вдруг прямиком на земле, скрестив по-турецки ноги, — да протянул весело:

— Ва-а-ай! Ростом с пальму, а умом — ягнёнок! — да и поднёс к устам блокфлейту зелёную махонькую, заиграл мелодию бодрую вослед семье удаляющейся, поглядывая на чету лукаво; загоготали одобрительно Хасим, Джамал да Рудракша за его спиною, пустились тотчас во пляс, затанцевали с насмешливыми выкриками:

— Ай-ва-а-!* Ай-ва-а! Ягнёнок, ягнёнок воистину!..

Да заприметил муж тем временем смешки торгашей за прилавками то тут, то там, обернулся, завидел тотчас, как под игру Азазеля на флейте скачут позади него хадимы язвительные да жесты непристойные изображают руками уходящим вослед.

— Это я баран?!.. — взбеленился мужик сходу, озлобился. — Вот крысы египетские!..

— Витя! — одёрнула его жена недовольно, да только поздно уж было: ковёр наземь бросив, устремился турист грубый до обидчиков, кулаки стиснув, да, видать, всерьёз вознамерился покарать за языки вострые, позора насмешек не вынеся; воздел взгляд Азазель лукавый, выводя трели на флейточке махонькой, да расплылся в улыбке хитрой немедля, узрев, как приближается к нему мужчина быстро, суровый ликом, рассерженный.

— У огня не бывает прохлады, а у гнева — рассудка, — молвил Калифа, отвратив флейту от уст да сощурив очи тёмные. — Впрочем... — добавил он тише, — ...мне ли не знать. — Да и спрятал инструмент музыкальный во всполох дымовой незаметно.

Нагрянул в тот же миг на него мужик разъярённый, схватил руками грубыми за ворот тоги да ввысь дёрнул, дабы встал; взмыл Калифа лукавый в воздух, схватившись за запястья рук мужеских, попятился под напором сим, прямиком во глаза глядя да ухмыляясь весело, без страху всяческого, молвил ехидно:

— Остынь, брат мой! Злые не живут долго!

— Угрожаешь мне ещё, пидрила?! — рявкнул мужик неприязненно, занеся для удара руку правую.

— Как интересно! — воскликнул Калифа с любопытством, брови подняв, — а засим вдруг изменился во лице разом, скорби исполнившись, заголосил притворно, да натурально так, притом, вырываться затеяв отчаянно: — Ва-а-ай, что делается!! Убивают, люди добрые!! Беспределят!!..

— Ва-а-ай, убивают!! Интурист, интурист взбесился!! — вторили Хасим, Джамал да Рудракша, носиться окрест принявшись да руками размахивая, покамест наблюдал за картиною этой Паймон с деревянного ящика, по-прежнему подпирающий лицо руками обеими, молчаливый, бездейственный, — лишь очи его округлившиеся выдавали растерянность, недоумения были исполнены сдержанно.

Всполошились тем временем торгаши местные, засуетились, поглядывая на брань опасливо; а Калифа перестал голосить, вновь улыбнулся лучезарно, хитро, взглянув на мужика да перехватив его кулак уверенно, летящий прямиком в лицо, да молвил лукаво:

— Яйцу камня не разбить, брат мой!

— Чё сказал?! — лишь пуще подался к нему мужик разъярённый, из руки левой выпустил, дабы вновь замахнуться суметь; да изловчился в тот же миг Азазель, из-под замаха вывернулся, схватил беспредельщика за рукав футболки крепко, — да и увлёк за собою прямиком под тент прилавка собственного, нарочно туда устремился; с грохотом лютым рухнула сия парочка во груды товара всяческого, обрушив сувениры да посуду златую падением, попадали горы нагромождений сих со звоном да громыханием лютым, переполошили люд местный лишь пуще; отшатнулся Паймон подалее, вскочив с ящика прежде, к дромадеру Боне отошёл поспешно, что в стороне сидел всё то время, подле рикши оставленной, обернувшись с тревогой на прилавок обрушившийся.

— О-о-о Аллах!!.. О-о-о, всё пропало!!.. — завыл Азазель с мастерством актёра взаправдашнего, выбираясь из-под развалин, да мужик забарахтался рядом где-то, стремясь вылезти из-под посуды наружу. — Мой товар!! — всплеснул Калифа руками, поднявшись на ноги, воздел руки к небесам горестно. — Я разорён!! Всё разрушено!!

— Чёрт тебя дери, ты же сам это сделал!! — рявкнул на него турист испуганно, севший во груде сувениров разбитых да воззрившийся на торговца дико.

— Плати, мерзавец!! — погрозил ему кулаком Азазель театрально, обернувшись, обвёл жестом указующим груды товара порушенного. — За всё плати!!

— Плати!! Плати!! — подтянулись тем временем к бедствию торгаши иные, с негодованием замахали руками, солидарные с пострадавшим сотоварищем.

— Это не я!! — поспешил оправдаться турист, вскочив на ноги да таращась на толпу бешено. — Он сам!! Сам!!

— Полиция! — воскликнул вдруг из толпы кто-то, рукою махнув во сторону; да и узрел Азазель с интересом, что завернула издалека к ним, из проулка, полиция конная, направляется до происшествия уверенно, то ли вызванная расторопным кем-то, то ли по случайности некоей оказавшаяся поблизости.

— Счастливо оставаться, брат мой! — попрощался немедля Калифа с мужиком растерянным. — Благодарю за веселье! Отправился осёл за рогами, да вернулся с ушами остриженными!..

И со словами сими выскочил архидемон резво из-под тента обширного, разумея, что, коль заграбастает его, Азазеля, полиция, — то будет, разумеется, весело, да только ныне не один он, а с Паймоном в гостях, так и полно гостя мучить покамест, не разделяющего веселие этакое; а подле рикши ждали повелителя уж хадимы верные, — схватился Рудракша за оглобли поспешно, да заголосили Хасим с Джамалом, замахав руками:

— Сюда, господин! Сюда!

Уразумел Паймон тем временем, не стал медлить, к Боне кинулся, вскарабкавшись во седло немедленно; да и Калифа запрыгнул уж на сиденье красное, Джамал сел с ним рядом, да Хасим кое-как залез к ним, на то несмотря, что двухместною была невеликая рикша; сорвался тотчас Рудракша с места, стиснув во руках оглобли, да прочь понёсся по узкой улочке, разгоняя собою люд; и припустил за ним дромадер чёрный, всхрапнув кратко да обернувшись на бегу на Паймона взволнованного, что восседал на горбу во седле, держась крепко, да глядел на повозку быструю с напрочь обескураженным видом. А полиция конная, уразумев, что неспроста удирает сия компания, тотчас за ними в погоню бросилась, на галоп перешли кони пегие, застучали копытами гулко.

Высунулся Калифа из рикши да вбок, на преследователей взглянув с любопытством, воротился засим на место, на спинку спокойно откинувшись, — да и заметил тотчас, что проносится рикша прямиком мимо Нади с матерью, что во толпе стоят растерянно, и глядит девчоночка на Азазеля очами круглыми, прижимая ко груди нэй арабский.

Улыбнулся Калифа мирно, возложив элегантно ногу на ногу, засим руку запустил во всполох дымовой да чёрный, явив его без стеснения всякого, — да и бросил девчушке мишку её игрушечного да плюшевого, что подле прилавка на земле она забыла напрочь. Ахнула Надя, ручки вскинула, поймала игрушку поспешно, поглядев вослед уносящейся прочь рикше, — да и прошептала восторженно, тихо:

— Он волшебник!.. Настоящий!.. Как в сказках!..

— Нужно незримыми стать! — окликнул тем временем Паймон Азазеля, когда поравнялся дромадер Боня с рикшей, галопом несущийся.

— Нельзя, — ответил Калифа спокойно, громко, вперёд глядя да руки на колене сложив чинно, покамест ветер трепал его власы чёрные, воцарившийся от поездки стремительной. — Смутим люд местный, коль исчезнем внезапно. Запрет есть на это резонный.

— Переулок глухой найти надо! — взглянул на повелителя Джамал слева.

— Да быстрее бы!.. — раздалось позади тотчас сдавленно; это Хасим, уцепившись за спинку сиденья красного, болтался по ветру с видом встревоженным, лишь чудом от паденья удерживаясь.

— Сейчас подыщем, эмир мой! — подал голос Рудракша бодро, таращась вперёд глазищами жёлтыми да огибая люд прохожий ловко, без опаски да без страху, что покалечит кого-то всерьёз; да впрочем, прохожие разбегались сами, бросали во стороны с криками, едва завидев рикшу бешеную, нисколь не сбавляющую ход.

Так, с полицией конной на хвосте, носилась компания эта по рынку Хан эль-Халили великому время некое, безуспешно стремясь закуток тихий да безлюдный выискать, дабы кануть в надпространство незримыми; засим, уразумев, что не будет в месте данном искомого, выскочили дромадер да рикша с окрестностей рынка шумливого, по улочке понеслись городской, во кварталы иные. Да там уже, близ крепости Салах ад-Дина, завернув во дворик, тотчас исполнили задумку товарищи, сходу сгинули из виду для полиции конной, покатили неспешно далее, до мечети Мухаммеда Али.

— Э-эх, жаль, что столь быстро минуло веселье наше! — улыбнулся Азазель, восседающий в рикше да за тем наблюдающий, как близятся неторопливо очертания мечети, шпилями минаретов вострых стремящейся ввысь. — День радости краток! — добавил он, рукою разведя элегантно.

— Веселье! — закатил глаза Паймон с досадою, покачиваясь во седле роскошном. — А когда б нас изловила полиция?

— Ну-у... — Калифа растерялся малость, переведя на мэра взгляд с недоумением лёгким, ибо не уразумел напрочь, отчего товарищ проблемою считает сказанное. — Позабавились бы чуток да и сгинули б, незримыми представ. Вот забавно было бы узреть их лица!

— Ничего забавного! — помотал головою Паймон недовольно, взглянув на него в ответ. — Нас бы били!

— Не обязательно... — протянул Калифа, плечами пожав беспечно.

— И смотрели бы так... неприязненно! — отвел взгляд от него мэр, пред собою поглядел задумчиво, сморщив нос да руками всплеснув для убедительности пущей. — О, что б о нас они помыслили? Что мы преступники! Да бродяги без документов нужных!

— И что... с того?.. — напрочь не понимал Азазель притязаний Паймона, глядя на него растерянно да запутавшись напрочь.

— Тебя разве не коробит это? — вновь взглянул на него Паймон.

— Что? — развёл кратко руками Калифа с улыбкою мирной.

— Взгляды сторонние, — пояснил мэр мрачно.

— А что в этих взглядах?

— В том и дело... Невесть что.

Изогнул бровь Калифа, ничего не ответив да с сомнением наблюдая за мэром, покамест тащил Рудракша рикшу до мечети великой по тротуару людному.

— Они все... — объяснил Паймон, поведя рукой недовольно, — ...что-то себе да думают. Там, внутри их голов, я, ты... невесть какими для них видимся. И жажду я... видеться во свете лучшем.

— Да что тебе разумение их? — вопросил Азазель растерянно. — Они смотрят чрез призму мира собственного. Никогда не сумеешь ты быть одинаковым во глазах сторонних, пусть даже останется их две пары. Пусть помышляют о тебе, как знают, — тебя не должно то трогать. Ведь главное — то, что о себе знаешь ты сам.

Нахмурился Паймон задумчиво, вновь поглядел на Азазеля мудрого; тот улыбнулся ему приветливо, восседая на сиденьи красном, брови поднял, глядя в ответ очами тёмными, выразительными, искренними, — да и смутил вдруг сим взглядом: отвернулся Паймон, ухмыльнувшись неловко, галстук за узел поправил небрежно, руки на груди скрестил.

— Ты... — подал он голос тихо, откашлялся засим, молвил уверенней: — Круто разыграл тот спектакль. Ну, с интуристом на рынке. Очень... правдиво.

— Ашку́рук*, господин мэр, — склонил голову Калифа с улыбкой лукавою, наблюдая за ним с интересом. — Рад, что тебе по нраву.

Засим, добралась сия компания до мечети Алебастровой светлокаменной, да распахнулись пред ними двери дворца Калиф-эль-Кахир вскорости, проступив из очертаний иных.

— С твоего позволения... — молвил Паймон Азазелю, когда шли они по залу обширному до роскошной лестницы. — Я передохну малясь во своих покоях.

— Ну разумеется, друг мой! — одобрил Калифа, разведя руками. — Этак часика два не потревожим тебя визитом!

— Благодарю... — да со словами этими и удалился мэр быстро до спальни своей невеликой, с дромадером Боней прошёл во покои цветастые, дверь закрыл, ко кровати проплёлся устало — да и рухнул на неё вниз лицом.

— Р-ру? — осведомился Боня чутко, прошествовав к софе поблизости.

— Не привык, ведаешь ли... — донеслось до него глухо, — ...к такой активности.

Фыркнул дромадер с пониманием, встряхнув головою рогатой, улёгся на софе скрипучей, возложил голову на обивку плотную, — да боле покамест не потревожил хозяина вымотанного, смежив веки очей багряных.