Глава 10

Когда я открыла глаза, то не смогла различить ничего, кроме слабого света и каких-то неясных очертаний. Снова это знакомое ощущение — непослушные конечности и невероятно тяжелая голова. Я зажмурилась — не может быть, чтобы я опять стала щенком.

Что со мной случилось?

Я была голодна и инстинктивно стала нащупывать мать. Я не чуяла ее запаха, я вообще не чуяла никаких запахов. Понимая, что снова проваливаюсь в беспомощный сон, я застонала.

— Молли?

Я заставила себя проснуться. Пелена перед глазами растаяла, и мне удалось разглядеть Сиджей. Моя девочка положила голову рядом со мной.

— Молли, я так за тебя переживала! — Она гладила мою шерсть и целовала в морду. Я виляла хвостом, постукивая им по металлическому столу. От слабости я не могла поднять голову, поэтому только лизала руку Сиджей, радуясь, что она рядом.

Сзади нее появился Доктор Марти.

— Последний приступ был очень коротким и случился более четырех часов назад, поэтому, я думаю, мы уже вне опасности.

— Что с ней было? — спросила Сиджей.

— Не знаю, — ответил ветеринар. — Очевидно, съела что-то плохое.

— Ох, Молли, — произнесла Сиджей. — не ешь больше гадостей, ладно?

Я лизала ее лицо. Я чувствовала огромное облегчение, что не переродилась щенком и была с моей девочкой.

В тот же вечер, когда мы вернулись домой, Сиджей и Глория сильно поссорились.

— Шестьсот долларов! — негодовала Глория.

— Да, столько! Молли чуть не умерла! — возмущенно отвечала ей Сиджей.

Обычно, когда они ссорились, я нервно ходила взад-вперед и зевала, но сейчас у меня совсем не было сил. Я просто лежала и наблюдала. Потом Глория ушла в свою комнату, развеивая ароматы по всему дому, и громко хлопнула дверью.

Этим летом Трент приходил редко. Зато мы с Сиджей прекрасно проводили время: вставали, когда солнце было уже высоко, вместе завтракали и выходили полежать во дворе. Сиджей намазывалась маслом, которое ужасно пахло и на вкус было еще хуже, но я слишком сильно ее любила, чтобы отказать себе в удовольствии ее облизывать. А еще я обожала рядом с ней дремать.

Иногда моя девочка лежала во дворе весь день напролет и заходила в дом только для того, чтобы сходить в туалет и постоять на плоском ящичке. Я не понимала, зачем она вставала на него так часто, ведь каждый раз это ее расстраивало.

Однажды, выходя очередной раз из дома во двор, мы увидели Глорию, которая лежала на подстилке рядом с тем местом, где мы загорали.

— Глория! Что ты делаешь в моем бикини?

— А что, мне очень идет. Даже больше, чем тебе.

— Фу! На кого ты похожа!

— Я похудела на одиннадцать фунтов. И если я худею, то вес не возвращается.

Сиджей издала громкий звук от бессилия, сжала кулаки, развернулась и пошла в дом.

— Идем, Молли, — сердито сказала она мне. Я виновато опустила голову и молча засеменила за ней. Она прошла прямиком в свою комнату, а потом зашла в ванную и включила душ. Я лежала на коврике и учащенно дышала. Я переживала за нее, потому что слышала, как она плачет. Моя девочка была расстроена.

Однажды Сиджей посадила меня на переднее сиденье, и мы поехали кататься. Потом приехали к Тренту, и я играла во дворе с Рокки. Двор Трента был меньше, чем у Сиджей, но его главной достопримечательностью был Рокки.

— Огромное спасибо за помощь, — поблагодарила его Сиджей.

— Не за что. Рокки нужна компания — он скучает по мне, когда я на работе, — ответил Трент. — Я говорил тебе, что меня назначили младшим менеджером?

— Ух ты! И что, тебе теперь выдадут бумажный колпак?

Рокки перестал играть со мной и подбежал к Тренту.

— Да нет... Я имею в виду, что я еще не окончил школу, а мне уже доверяют... Ладно, неважно, — вздохнул Трент.

— Извини, глупая шутка. Я очень горжусь тобой.

— Ну да, конечно.

Рокки тыкал носом в Трента.

— Да нет, правда горжусь, — повторила Сиджей. — Ты очень талантливый. Не зря тебя назначили старостой в классе. Ты можешь добиться всего, чего захочешь.

— Не всего.

— О чем ты?

— Ни о чем.

— Трент?

— Расскажи мне лучше про свою поездку.

— Ой, жду с нетерпением! — воскликнула Сиджей. — Мой первый круиз в жизни!

— Смотри, не столкни Глорию в воду — это запрещено правилами.

— Не переживай, вряд ли мы вообще будем встречаться на борту.

— Ладно, удачи.

Я не удивилась, когда Сиджей оставила меня у Трента — она иногда привозила меня поиграть с Рокки, да и Рокки частенько приезжал к нам. Однако через несколько дней я начала волноваться и подошла к Тренту за объяснениями, тыкая в него носом.

— Что, Молли, скучаешь по Сиджей? — спросил Трент, обхватив мою голову ладонями. Я завиляла хвостом, услышав ее имя — да, давай же скорее поедем домой!

Рокки не понравилось, что Трент занялся мной, и он запрыгнул мне  на спину. Я повернулась к нему, обнажив зубы, и тогда он повалился, подставляя мне свое брюхо. Пришлось залезть на него сверху и слегка погрызть.

Однажды ночью я услышала, как Трент произнес: «Сиджей!» — будто она была здесь, но когда я забежала в его комнату (я спала отдельно, потому что Рокки ревновал), то увидела, что он один.

— Молли, хочешь поговорить с Сиджей по телефону? На, Молли, слушай.

Он протянул мне пластмассовую игрушку. Я обнюхала ее. Да, это был телефон. Я и раньше такие видела, но мне никогда не предлагали с ними поиграть.

— Поздоровайся, — сказал Трент.

Я слышала странный тихий звук и смотрела на телефон, навострив уши. Потом Трент поднес его к своему лицу.

— Она узнала тебя! — В его голосе звучала радость.

Почему-то люди часто радуются, разговаривая с телефоном, хотя лично я считаю, что поговорить с собакой намного интереснее.

Поведение Трента показалось мне очень странным. Я приуныла, ведь меня зря заставили думать, будто Сиджей в комнате. Я отошла и со вздохом улеглась в ногах кровати. Рокки сразу же лег рядом, положив голову мне на живот. Он чувствовал мое настроение — мне было грустно, даже несмотря на то, что он рядом. Я скучала по моей девочке. И все же каким-то образом я знала, что Сиджей вернется. Она всегда возвращалась за мной.

В один прекрасный день Трент не пошел на работу. Вместо этого он спустился в подвал и начал играть: кряхтел, поднимая и опуская тяжелые предметы. Его нервозность передалась и Рокки, причем намного раньше, чем мне. Потом Трент вышел в гостиную и начал беспокойно по ней расхаживать, то и дело поглядывая в окно; Рокки бегал за ним по пятам. Мне надоело на это смотреть, и я растянулась на коврике в гостиной.

Нервозность Трента достигла предела. Рокки встал лапами на подоконник, чтобы выглянуть наружу. Любопытство заставило меня подняться с коврика. И вот открылась входная дверь.

— Привет, Рокки, Привет, Молли! — Это была моя девочка. Я начала скулить и кружиться у нее ног, а когда она наклонилась, чтобы меня погладить, то кинулась целовать ее в лицо — я была безумно счастлива ее видеть. Когда она встала, я попыталась на нее запрыгнуть, чтобы снова поцеловать в лицо, а она схватила и обняла меня.

— Молли, ты — дудель-шнудель, но вовсе не пудель, — с любовью сказала она мне. Когда ее руки касались меня, моя кожа под шерстью покрывалась счастливыми мурашками.

— Привет, Сиджей. — Трент протянул к ней руки, но вдруг замер. Она рассмеялась и бросилась обнимать его.

Рокки был так заведен, что носился по всему дому, запрыгивая на мебель.

— Эй, успокойся, — смеясь, сказал Трент, однако Рокки, не почувствовав в его голосе серьезности, продолжал носиться по всему дому, как слетевшая с катушек собака. Я не отходила от Сиджей.

— Хочешь перекусить? У меня есть печенье, — предложил Трент.

Мы с Рокки замерли — печенье?

— О, нет, — сказала Сиджей. — Я растолстела, как свинья. Ужасно вкусно кормили.

Трент выставил нас с Рокки во двор поиграть, но я так соскучилась по Сиджей, что спустя какое-то время начала шкрябать дверь, и мать Трента нас впустила. Трент и Сиджей сидели рядышком на диване, я подошла и свернулась у ее ног. Сиджей держала на коленях свой телефон.

— Вот это наша каюта, — рассказывала Сиджей.

— Ничего себе! Такая огромная.

— Да, просто супер. У нас был общий зал, и у каждой собственная спальня и ванная. Не знаю, заметил ли ты, но мы с Глорией прекрасно ладим, когда не видим друг друга.

— Господи, это, наверное, стоило сумашедших денег.

— Думаю, да.

— Твоя мать и вправду столько зарабатывает?

Сиджей подняла на него глаза.

— Не знаю. Она почти каждый вечер уходит показывать объекты, думаю, дела у нее идут хорошо.

Я вздохнула. В другом конце комнаты Рокки жевал резиновую игрушку и наблюдал за мной, надеясь, что я попытаюсь подойти и отнять ее.

— А это что за парень? — спросил Трент.

— Это? Да никто.

— Он и на этой фотографии.

— Просто «курортный» роман. Ну, ты понимаешь.

Трент молчал. Рокки почуял что-то неладное, прошел через всю комнату и положил голову ему на колени. Я воспользовалась моментом и схватила игрушку.

— Что случилось? — спросила Сиджей.

— Ничего, — ответил Трент. — Слушай, уже поздно, а мне завтра на работу.

Мы уехали и после этого видели Трента и Рокки гораздо реже, чем раньше. Зато часто встречались с Шейном, который мне не очень-то нравился. Он не был груб со мной, но в нем сидело что-то такое, чему я не доверяла. Когда Глория и Сиджей обсуждали Шейна, Сиджей часто говорила: «Ой, ма-ма» и выходила из комнаты. Обе были расстроены, и я не понимала почему. Мне казалось, что вокруг столько счастья! Например, бекон или те прекрасные деньки, когда мы с Сиджей валялись во дворе, а ее пальцы скользили по моей шерсти.

Одно мне совершенно не нравилось. Я не любила Мыться. Во всех моих предыдущих жизнях Мыться означала стоять на улице и терпеть, пока меня поливали водой и терли скользким мылом, вонявшим хуже, чем волосы Глории, и этот ужасный запах надолго потом оставался в моей шерсти. У Сиджей Мыться означало стоять внутри маленькой коробки с гладкими стенками. Я всегда считала это наказанием. Она поливала меня водой из собачьей миски с ручкой и терла зловонным мылом, а я стояла там с зажмуренными глазами и с опущенной головой, пытаясь вытерпеть это надругательство. Все восхитительные ароматы, которыми мне стоило столько труда и времени пропитать свою шерсть, — запахи грязи, испорченной пищи и мертвых животных — безвозвратно исчезали с новой порцией вонючей теплой воды. Когда я пыталась сбежать, то всего лишь царапала стенки, мои когти были не состоянии за что-либо зацепиться, а Сиджей сердилась.

— Нет, Молли, — строго говорила она.

Мыться было самым страшным наказанием, потому что я никогда не знала, в чем провинилась. Но оно заканчивалось, Сиджей заворачивала меня в полотенце и прижимала к себе, — ради этого стоило вытерпеть все мучения. В ее крепких объятиях мне было спокойно и тепло.

— Молли, собачка моя, Молли. Ах ты мой шнудель, — шептала она мне.

Потом она брала полотенце и растирала меня, после чего моя кожа оживала и приятно зудела. Когда Сиджей ставила меня на пол, я начинала носиться по всему дому, вытряхивая остатки воды из шерсти, я запрыгивала на стулья, диван, терлась о ковер то одним плечом, то другим, вытирая шерсть и массируя кожу.

Сиджей смеялась, не переставая, но если в это время дома была Глория, она всегда на меня кричала.

— Хватит! — Я понятия не имела, от чего она злилась, но по опыту знала — это ее обычное состояние. Ее не радовало даже то, что наказание Мытьем было окончено, и мы могли вместе отпраздновать мою свободу и порадоваться тому, как это здорово — носиться по дому и запрыгивать на мебель.

Когда Сиджей вновь стала регулярно закрывать меня в подвале, я поняла: началась школа. Сидя внизу, я слышала шаги Глории, пока и она не уходила из дому. Потом я отправлялась на улицу через собачью дверь и ложилась на свое любимое местечко, скучая по Сиджей. Иногда, задремав, мне казалось, что ее пальцы еще касаются моей шерсти.

Мы продолжали регулярно ходить в корпус искусствоведения. Иногда там были и другие люди, которые меня гладили, а иногда мы с Сиджей сидели в кружке совершенно одни. Однажды вечером, когда кроме нас там никого не было, раздался стук в дверь — очень странный звук, который заставил меня зарычать и ощетениться.

— Молли! Все в порядке, — успокоила меня Сиджей. Она подошла к двери, и я за ней. Я поняла, что по другую сторону двери стоял Шейн, но комфортнее мне от этого не стало.

— Эй, Сиджей, открывай, — скомандовал он. С Шейном был кто-то еще.

— Мне нельзя никого сюда впускать, — ответила Сиджей.

— Да ладно тебе, малышка.

Сиджей открыла дверь, и оба парня ввалились внутрь. Шейн схватил и поцеловал Сиджей.

— Привет, Молли, — сказал он мне. — Сиджей, это Кайл.

— Привет, — ответила Сиджей.

— Ну что, достала ключ?

Сиджей скрестила руки на груди.

— Я же говорила тебе...

— Слушай, мы с Кайлом просто хотим сдать экзамен по искусствоведению, пустяковый экзамен в середине семестра. Ты же знаешь, что все это ерунда, и вряд ли мне эти знания действительно пригодятся в жизни. Мы всего лишь сделаем копию и уйдем.

Я не могла понять, что с Сиджей, но она точно не была в восторге от происходящего. Она отдала что-то Шейну, который, в свою очередь, повернулся и бросил это Кайлу.

— Я быстро. — Кайл развернулся и ушел. Шейн ухмылялся Сиджей.

— Ты понимаешь, что меня могут за это отчислить? Я на испытательном сроке.

— Да расслабься! Никто не узнает. Молли же никому не скажет. — Шейн протянул руку и погладил меня по голове. Он был слишком грубым. А потом схватил Сиджей.

— Ты что! Не здесь.

— Да ладно, в корпусе никого нет.

— Прекрати, Шейн.

Я почувствовала раздражение в ее голосе и тихо зарычала. Шейн рассмеялся.

— Господи! Только не натравливай на меня собаку. Я пошутил. Пойду помогу Кайлу.

Сиджей вернулась к своей игре с бумагами и мокрыми палочками. Вскоре Шейн вернулся и бросил ей что-то на стол.

— Ну все, мы ушли, — сказал он. Сиджей ничего не ответила.

Через несколько дней Глория и Сиджей спокойно смотрели телевизор, а я спала, как вдруг в дверь постучали. Я поднялась и завиляла хвостом, думая, что это Трент, однако вместо него на пороге оказались двое мужчин в темной одежде с металлическими предметами на поясах. Я видела таких людей и раньше: полицейские. Сиджей впустила их в дом. Глория встала. Я продолжала вилять хвостом и начала их дружелюбно обнюхивать.

— Вы — Клэрити Махони? — обратился один к Сиджей.

— Да.

— Что происходит? — спросила гостей Глория.

— Мы по поводу грабежа со взломом в корпусе искусствоведения в школе.

— Грабежа со взломом? — переспросила Сиджей.

— Ноутбук, немного наличных и серебряная рамка для картины, — пояснил офицер.

Глория ахнула.

— Что? Нет, это не... — начала оправдываться Сиджей. Я почувствовала, как внутри нее растет страх.

— Что ты натворила? — спросила Глория, обращаясь к Сиджей.

— Это не я, это Шейн.

— Вам придется проехать с нами, Клэрити.

— Никуда она не поедет! — заявила Глория.

— Сиджей, меня все зовут Сиджей.

Я подошла и встала с ней рядом.

— Пойдем, — приказал офицер.

— Моя дочь не поедет в полицейской машине! Я сама ее привезу, — возразила Глория.

— Глория, все нормально, — ответила ей Сиджей.

— Нет, не нормально. Они не в праве врываться сюда, как гестапо, — это наш дом.

Мне казалось, что офицеры начинали злиться.

— Ваша дочь должна немедленно проехать с нами в участок.

— Нет! — закричала Глория.

Полицейский достал из-за пояса два металлических кольца на цепочке.

— Сиджей, повернитесь.

Потом все уехали. Сиджей даже не погладила меня на прощание, из-за чего я чувствовала себя плохой собакой. Дом опустел. Тогда я направилась к своей подушке в подвал — очень сильно хотелось свернуться калачиком в безопасном месте.

Услышав звук открывающейся двери, я встала, но наверх не пошла, потому что Глория вернулась одна. Она закрыла дверь в подвал.

Всю ночь я прождала свою девочку... Сиджей так и не пришла. Не пришла она и на следующий день. У меня была резиновая кость, чтобы жевать, но мне по-настоящему хотелось есть — ни ужина, ни завтрака. Воду я смогла найти во дворе, тем более что утром прошел дождь.

В конце концов я не выдержала и начала безудержно лаять от голода и страха. Какой-то одинокий пес издалека ответил мне, я никогда его раньше не слышала. Мы вместе полаяли какое-то время, а потом замолчали. Мне было любопытно, что же это был за пес и не доводилось ли нам играть вместе. Интересно, он сегодня завтракал?

День длился бесконечно долго, когда ты голоден и волнуешься о человеке, за которого несешь ответственность. В конечном счете я вошла в дом через собачью дверь и свернулась в плотный клубок под лестницей. Страх не давал мне погрузиться в глубокий сон.

Где же Сиджей?