Глава 9

У Клэрити было много друзей, которые приходили со мной поиграть, и постепенно я поняла, что теперь все зовут ее Сиджей. Люди иногда так делают — меняют имена. Меня-то по-прежнему зовут Молли, а Глорию по-прежнему зовут Глория или ма-ма. Кстати, только она все еще называет Сиджей Клэрити.

Бывало и наоборот — имена оставались прежними, а люди менялись. Например, Ветеринар. Раньше это была женщина, которую звали Доктор Дэб. Теперь Ветеринар был мужчиной, и Сиджей называла его Доктором Марти. Он тоже был хорошим, как и Доктор Дэб, у него были сильные нежные руки, а между губой и носом росли волосы.

Моим самым любимым другом Клэрити стал Трент, мальчик, который заботился о Рокки. Трент был выше Сиджей, с темными волосами, и от него всегда пахло Рокки. Когда он приезжал к нам, то обычно привозил с собой брата, и мы бесились во дворе — играли до тех пор, пока оба не валились на траву от изнеможения. Я любила лежать на нем сверху, тяжело дыша и зажав его лапу во рту, показывая так свою искреннюю любовь.

Рокки был крупнее и выше меня, но позволял придавить себя всякий раз, когда мне вздумается. В таких случаях я замечала, что его темно-коричневая мордочка такого же цвета, как мои лапы, хотя вообще-то он светлее меня. Когда начало теплеть, я обнаружила, что могу оценивать свой рост, глядя на Рокки. И кстати, мой брат больше не был неуклюжим щенком, и я тоже.

Рокки был безусловно предан Тренту. Прямо в разгаре игры он мог неожиданно прервать ее и побежать к Тренту за ласками. А я тогда бежала за ласками к Сиджей.

— Как ты думаешь, что он за смесь? Шнауцер-пудель? — спросила Сиджей. — Шнудель?

— Скорее, доберман-пудель, — ответил Трент.

— Дудель?

Я завиляла хвостом, услышав знакомую интонацию в голосе Сиджей, и дружелюбно ткнула ее носом. Когда Итан звал меня «бестолковкой», он произносил это слово точно так же, в нем было столько любви, сколько могло быть у мальчика к собаке. И нежность, с которой Сиджей сказала слово «дудель», напомнила мне о связи между моим мальчиком и Сиджей — моей девочкой.

— А может, смесь со спаниелем, — размышлял Трент.

— Молли, ты или шнудель, или спудель, или дудель, но вовсе не пудель, — объяснила мне Сиджей, держа меня возле своего лица и целуя меня в нос. Я виляла хвостом от удовольствия.

— Смотри. Рокки, сидеть! Сидеть! — скомандовал Трент. Рокки внимательно посмотрел на Трента, сел и замер. — Хороший пес.

— А я не учу Молли никаким трюкам, — сказала Сиджей. — Достаточно того, что моя жизнь полна приказов.

— Да ты что! Они это обожают. Правда, Рокки? Хороший мальчик. Сидеть!

Я знала это слово, поэтому в этот раз я тоже села одновременно с Рокки.

— Смотри! Молли поняла команду, просто глядя на Рокки. Хорошая девочка.

Я завиляла хвостом, услышав, что я хорошая девочка. Я знала и другие команды, просто Сиджей мне их никогда не давала. Рокки перевернулся на спину, чтобы ему почесали животик, а я впилась зубами в его шею.

— Слушай... — начал неуверенно Трент. Рокки замер, а потом выбрался из моего захвата. Я тоже это почувствовала — страх Трента. Рокки ткнулся мордочкой ему в руку, а я в это время смотрела на Сиджей — она улыбалась, глядя в небо, не чувствуя никакой опасности. — Сиджей, может... Может, пойдем на выпускной бал вместе?

— Ты шутишь? На выпускные балы с друзьями не ходят.

— Да, но...

— Что — но? — Сиджей повернулась, убирая волосы с лица. — Господи, Трент, пригласи какую-нибудь симпатичную девушку. Как насчет Сюзан? Я знаю, ты ей нравишься.

— Я не... Симпатичную? — замялся Трент. — Да ладно. Ты прекрасно знаешь, что ты симпатичная.

— Ага! Лузер. — Сиджей дружелюбно ударила его по плечу.

Трент сидел хмурый и смотрел себе под ноги.

— Ты что? — спросила Сиджей.

— Ничего.

— Ладно, пошли в парк.

И мы пошли гулять. Рокки постоянно нас задерживал, обнюхивая и помечая кусты, а я шла рядом с Сиджей. Она достала из кармана маленькую коробочку. Угощения там не было, зато был огонь, а потом изо рта Сиджей пошел едкий дым. Я знала этот запах: им была пропитана вся ее одежда, и он часто шел от ее дыхания.

— Каково это быть на испытательном сроке? Что-то типа домашнего ареста? — поинтересовался Трент.

— Да ничего особенного. Я просто должна ходить в школу. Хотя Глория ведет себя так, будто я настоящий преступник. — Сиджей засмеялась и закашлялась, вдохнув слишком много дыма.

— Зато она разрешила тебе собаку.

Мы с Рокки подняли головы, услышав слово «собака».

— Как только мне исполнится восемнадцать, я сразу же уйду из ее дома.

— Правда? И что ты будешь делать?

— В крайнем случае пойду в армию. Или в монастырь. Мне надо дотянуть до двадцати одного.

Мы с Рокки нашли какую-то потрясающую дохлятину и начали ее обнюхивать, однако Трент и Сиджей не стали нас ждать и продолжали идти: поводки натянулись и оттащили нас, не дав даже хорошенько поваляться. Иногда люди дают своим собакам обнюхать все важные вещи, но обычно они слишком спешат, и нам, собакам, приходится упускать прекрасные возможности.

— А что будет, когда тебе исполнится двадцать один? — спросил Трент.

— Я получу первую половину доверительного фонда, который оставил мне папа.

— Ух ты! А сколько?

— Около миллиона долларов.

— Вот это да.

— Авиакомпания заплатила компенсацию после катастрофы. Этих денег мне хватит, чтобы переехать в Нью-Йорк и всерьез заняться актерской карьерой.

Через пару домов от нас в траве прыгала белка. Осознав свою роковую ошибку, она замерла. Мы с Рокки пригнулись к земле и бросились на нее, натянув поводки.

— Эй! — рассмеялся Трент. Они с Сиджей побежали за белкой вместе с нами, но, так как поводки в их руках удерживали нас, ей удалось улизнуть. Белка добежала до дерева, взметнулась вверх и зацокала на нас сверху. Если бы не поводки, мы бы точно ее поймали.

На обратном пути мы опять за ней погнались. Эта дурочка ничему не учится.

Иногда Сиджей говорила: «Пойдем к Ветеринару?» — что можно перевести примерно, как «мы едем кататься на машине, ты будешь на переднем сиденье, а потом мы встретимся с Доктором Марти!» Я всегда с энтузиазмом реагировала на это предложение, несмотря даже на то, что однажды вернулась домой с дурацким пластмассовым воротником на шее, который усиливал все звуки и мешал есть и пить.

Когда я в следующий раз встретила Рокки, на нем был точно такой же воротник.

— Бедный Рокки теперь будет петь сопрано, — пошутил Трент.

Сиджей рассмеялась, и дым пошел у нее изо рта и носа.

Вскоре после того как с меня сняли глупый воротник, мы начали ходить в «корпус искусствоведения» — мы приходили в тихое место, я жевала игрушку, а Сиджей играла с вонючими палочками и бумажками.

В корпусе искусствоведения все знали мое имя, гладили меня, иногда даже кормили. Здесь все было не как дома: дома только Сиджей обнимала и ласкала меня, Глория же каждый раз, когда я пыталась подойти к ней и поздороваться, меня отталкивала.

Глория никогда не прикасалась и к Сиджей, поэтому в каком-то смысле моей основной обязанностью было обниматься с Сиджей. Я чувствовала, как боль одиночества внутри нее таяла, когда мы лежали вместе в ее кровати. Я виляла хвостом, целовала ее и даже слегка покусывала ее руку — я была очень счастлива с моей девочкой.

Когда Сиджей отсутствовала, я жила под лестницей. Как-то пришел Трент, и они вместе с Сиджей сделали собачью дверь в двери в подвал, чтобы я могла выходить во двор, когда мне нужно. Я любила проходить через собачью дверь — с той или другой стороны меня всегда ждало что-нибудь забавное.

Иногда, гуляя во дворе, я видела Глорию: она стояла у окна и смотрела на меня. Я всегда виляла хвостом. Почему-то Глория сердилась на меня; впрочем, по опыту я знаю, что люди не могут сердиться на собак вечно.

Однажды Сиджей пришла домой поздно, когда солнце уже село.

Она долго обнимала меня и была расстроена и печальна. Потом мы пошли с ней в ванную, и ее опять рвало. Я металась и нервно зевала — когда такое случалось, я не знала, что делать. Мы с Сиджей одновременно подняли головы и увидели в дверном проеме Глорию, которая смотрела на нас.

— Если бы ты поменьше ела, не приходилось бы выворачивать себя наизнанку, — сказала она.

— Ма-ма. — Сиджей встала, подошла к раковине и выпила воды.

— Как прошли пробы? — спросила Глория

— Ужасно. Я ничего не получила. Похоже, если ты не играешь весь год в их драмкружке, тебя не запишут даже на прослушивание.

— Что ж, если они не хотят, чтобы моя дочь играла в летней пьесе, — пусть пеняют на себя. Никто пока не прославился, играя в школьном театре.

— Точно, Глория. Чтобы стать актером, не нужно вообще играть.

— Я вот в школе никогда не пела, и что?

— А я думаю, чего это за тебя дерутся все звукозаписывающие фирмы!

Глория скрестила руки на груди.

— Между прочим, у меня складывалась блестящая карьера, пока я не забеременела. Тобой. Когда появляется ребенок — все меняется.

— Ты хочешь сказать, что не смогла больше петь, потому что у тебя появился ребенок? Ты что, родила меня через пищевод?

— Ты хоть раз бы меня поблагодарила.

— Я должна благодарить тебя за то, что ты меня родила? Ты серьезно? Интересно, есть ли такие открытки: «Спасибо, что разрешила девять месяцев потусить в своей матке»?

Я прицелилась, и, прыгнув, приземлилась с математической точностью в ногах кровати.

— Слезай! — рыкнула Глория.

Я виновато спрыгнула с кровати и села, опустив голову.

— Молли, все в порядке, ты хорошая девочка, — успокоила меня Сиджей. — Что за проблемы у тебя с собаками?

— Я просто их не люблю. Они грязные, от них воняет.

— Ты бы изменила свое мнение, если бы провела с ними побольше времени, — ответила Сиджей, лаская меня.

— Когда я была маленькая, мать завела собаку.

— А я и не знала!

— Она целовала ее в рот, гадость!.. — продолжала Глория. — По уши была влюблена в нее, а жирная псина только и валялась весь день. Совершенно бесполезная.

— Молли не такая.

— Ты тратишь все свои деньги на собачью еду и на оплату счетов ветеринара, хотя мы могли бы купить столько всего хорошего!

— Теперь, когда у меня есть Молли, мне ничего не нужно. — Сиджей чесала меня за ухом, а я уперлась в нее, тихонько постанывая от удовольствия.

— Ясно. Собаке все, матери — ничего. — Глория развернулась и вышла из комнаты. Сиджей закрыла за ней дверь и вместе со мной легла.

— Мы выберемся отсюда при первой же возможности, обещаю, Молли, — сказала она мне, и я поцеловала ее в лицо.

Я была хорошей собакой и заботилась о ребенке Итана, но я делала это не только потому, что он хотел бы этого. Я искренне любила Сиджей. Я любила засыпать в ее объятиях, гулять с ней и ходить в корпус искусствоведения.

Кого я не любила, так это мужчину по имени Шейн, который стал частенько к нам наведываться. Часто по вечерам, когда Глории не было дома, Шейн с Сиджей обнимались на диване. Руки Шейна пахли дымом, который пропитал всю одежду Сиджей. Он всегда здоровался со мной, но я чувствовала, что не очень-то ему нравлюсь — он гладил меня, только чтобы сделать приятное Сиджей. Собаки в таких вещах хорошо разбираются.

Я не доверяю людям, которые не любят собак.

Однажды вечером, когда в гостях был Шейн, к нам пришли Трент и Рокки. Брат был очень встревожен — то и дело поглядывал на Трента, который даже не присел. Я чувствовала злость и печаль Трента, и, конечно, Рокки тоже это ощущал.

— Привет, вот решил зайти... — начал Трент, нервно тыкая носком ботинка в ковер.

— Ты же видишь, она занята, — сказал Шейн.

— Угу, — пробормотал Трент.

— Нет-нет, давай проходи. Мы просто смотрим телик, — возразила Сиджей.

— Я лучше пойду, — ответил Трент.

Когда он ушел, я выглянула из окна во двор: Трент стоял возле своей машины и долго смотрел на наш дом, потом открыл дверцу, сел за руль и уехал.

Рокки сидел на переднем сиденье.

На следующий день Сиджей задержалась в школе, и я ждала ее во дворе, пожевывая палку и наблюдая за птицами.

Лаять на птиц бесполезно — они не понимают, что должны бояться собак, поэтому никак не реагируют на лай и продолжают заниматься своими делами. Раньше я ела мертвых птиц, но вкус у них был так себе, и даже если бы я поймала живую, то не уверена, что стала бы ее есть, хотя я не прочь узнать, какие они на вкус, когда свежие.

Глория открыла дверь.

— Эй, Молли, хочешь вкусненького? — позвала она меня.

Я осторожно подошла к ней, смиренно повиливая поджатым хвостом. Обычно Глория разговаривала со мной, только если я натворю дел.

— Давай, иди сюда.

Я зашла в дом, и она закрыла за мной дверь.

— Любишь сыр?

Я завиляла хвостом и прошла за ней на кухню. Она направилась к холодильнику, я внимательно следила за ней, и не зря — открылась дверца, и меня захлестнула холодная волна аппетитных запахов. Глория немного покопалась внутри.

— Весь заплесневел, но собаке ведь можно, да? Хочешь?

Глория протянула мне толстый кусок сыра на вилке. Я понюхала его, потом пару раз очень неуверенно куснула, ожидая, что она сейчас на меня разозлится.

— Ну давай же, — сказала она.

Я стянула сыр с вилки, бросила его на пол и быстренько съела. Так, хорошо, значит, она изменила свое отношение ко мне!

— Вот. — Еще один огромный кусок сыра со звоном упал в мою миску. — Хоть какая-то польза от тебя. Смешно тратить огромные деньги на первосортную собачью еду, когда можно скармливать тебе отбросы.

Раньше мне всегда давали сыр по чуть-чуть, так что здоровенный кусок в моей миске был неожиданной роскошью. Глория ушла из кухни, и я потихоньку стала поедать сыр. Когда я доела, у меня немного текли слюни, и я выпила почти всю воду из своей миски.

— Все? — спросила Глория, зайдя на кухню чуть позже. Она подошла к двери на задний двор и распахнула ее. — Давай иди.

Я поняла смысл сказанного и поспешно вышла во двор. Здесь я чувствовала себя лучше.

Я не знала, когда вернется Сиджей, и скучала по ней. Я прошла через собачью дверь в подвал и свернулась на своей подушке.

Я заснула, а когда проснулась, мне было очень плохо. Я немного походила, тяжело дыша. У меня текли слюни, постоянно хотелось пить, а ноги дрожали. Спустя какое-то время я смогла только стоять на дрожащих ногах — двигаться не было сил.

Я услышала шаги Сиджей — наконец-то она пришла домой.

— Молли, иди сюда! Поднимайся! — Она позвала меня, открыв дверь на лестницу.

Я знала, что должна слушаться. Я сделала шаг, все плыло перед глазами.

— Молли! — Сиджей начала спускаться. — Молли? Ты в порядке? Молли!

В последний раз, произнося мое имя, она закричала. Я хотела подойти к ней и сказать, что все в порядке, но не могла двинуться с места. Когда она подошла и подняла меня, все вокруг казалось приглушенным, будто моя голова была под одеялом.

— Мам! Что-то случилось с Молли! — Сиджей поднялась со мной по лестнице, а потом мимо Глории, которая сидела на диване, и выбежала из дому.

Когда Сиджей поставила меня на землю, чтобы открыть дверцу машины, меня сильно вырвало на траву.

— Боже! Что же ты съела, Молли!

Когда мы катались на машине, я всегда сидела на переднем сиденье, но в этот раз у меня не было сил даже высунуть голову в окно.

— Молли, мы едем к Ветеринару. Хорошо? Молли? Держись, пожалуйста!

Я чувствовала боль и страх Сиджей, но не могла шевельнуться. В машине становилось все темнее и темнее. Потом я поняла, что язык вывалился у меня изо рта.

— Молли! — кричала Сиджей. — Молли!