0,4 метра

Стайлз остаётся в комнате один, тупо глядя на талмуд в своих руках. Он трогает тяжёлую деревянную обложку, рассеянно гладит форзацы и металлические застёжки. Книгу, как и многое другое из его эмиссарского оснащения, Питер притащил из своего хранилища и вручил со словами: «у эмиссара моей стаи должно быть всё самое лучшее и необходимое».

А Стайлз так его обидел.

Сейчас он даже не брался судить, почему сказал именно то, что сказал. Вообще-то, он хотел узнать: один и тот же ли человек — ну или зверь — Питер Хейл, который водил на свидание Мелиссу МакКолл, и Питер Хейл, который выбрал Стайлза Стилински. Это было важно. Также, как для шерифа важно: Джордан — это всё тот же самый Джордан или уже немножечко другой. Может ли одна и та же сверхъестественная сущность выбирать разных людей? Или они притворяются? Или они запутались? Или они... Да что угодно! Но Стайлзу нужно было почувствовать хоть какую-то уверенность в выборе Питера. Потому что в своём собственном выборе он всё ещё сомневался.

И при этом из сотни тысяч других вариантов Стайлз выбрал самый неудачный. Он, человек, который покопошился в кишках десятков людей, под влиянием психованной лисицы. Именно он ткнул Питера носом в давний психоз его волка...

И теперь Стайлз не знал как всё исправить: как объяснить Питеру, что думает и чувствует, и как сделать это так, чтобы не казаться... неискренним. Да, конечно, Питер может подслушать его сердцебиение, унюхать его запах и всё такое. Но Питер был слишком хорошо воспитан — как для волка — и старался не нарушать границы, в отличие от тех же бет. А во-вторых, Стайлз не был уверен, что Питеру действительно интересно, искренни ли мысли Стайлза и его раскаяние.

Тяжело вздохнув и поднявшись с дивана, Стайлз побрёл к себе — в свою собственную нору в стайном логове. Место, куда беты не будут заходить без стука.

Ну, если это не Кора, конечно, которая с ноги открывает дверь, куда угодно и за чем угодно. Вот и сейчас она буквально вламывается в святую обитель Стайлза и треплет его по плечу, пытаясь растормошить. И заодно выведать: что у них произошло с Питером такого, что теперь они оба фонят на весь дом грустью, тоской, разочарованием и всем остальным. Стайлз только отмахивается, не зная, как объяснить Коре, что только что он напомнил Питеру об одном из самых ужасных событий в его жизни, обвинил во всех смертных грехах и... ну что там ещё он сделал одной своей фразой. Вот, Стайлз молодец. Стайлз всё это сделал, не думая и не контролируя. Как обычно, в общем-то.

Кора внимательно следила за изменениями выражения лица Стайлза. Ей не нужно было принюхиваться или прислушиваться к ударам сердца, чтобы понять, что у Стайлза происходит в его маленькой и странной черепной коробке.

Вообще-то Стайлз добряк. Ну, по отношению к тем, кого он считает своими. И делать гадости он может только в воспитательных целях. Или случайно. И сейчас Кора готова была поставить свою селезёнку на то, что Стайлз просто лоханулся. В конце концов, они ещё не совсем взрослые, хоть уже и не совсем подростки. Им ещё по возрасту положено совершать кучу всяких ошибок и творить кучу всякой хуйни. И какая-то часть Питера это понимает. Как и понимает то, что Стайлз не со зла сделал... что бы он там ни сделал.

Но понимание не уменьшает боль.

И Коре очень хочется дать смачный подзатыльник Стайлзу — просто для того, чтобы поставить мозги на место. И, может быть, она бы так и сделала, если бы была уверена, что после этого подзатыльника станет лучше. Но со Стайлзом никогда нет никаких гарантий.

Поэтому Кора просто походит ближе к Стайлзу и притягивает к себе. Он посопротивляется какое-то время, не позволяя себя поддержать или утешить, обвиняя сам себя во всех смертных грехах. Но наконец-то расслабляется, откладывает книгу на стол, возле которого стоял соляным столпом, и сам утыкается девушке в плечо, повернувшись в руках.

— Как было бы проще, — буркнул он ей, — если бы ты выбрала меня.

Кора не нашлась, что сказать. Обретение пары не даёт гарантии лёгких или приятных отношений во всех смыслах. Но ни у волка, ни у человека практически нет выбора в тот момент, когда они встречают свою пару. Поэтому она просто поглаживает Стайлза по плечу и что-то негромко ворчит ему на ухо. Возможно, это одна из тех волчьих колыбельных, которые в детстве пела ей мама, а, может быть, перечисление химических элементов на латыни. Но Стайлзу это нравится. Он успокаивается и сам отстраняется, выпутываясь из объятий:

— Спасибо, — говорит он, сухо шмыгнув носом, — я пойду, найду Питера.

***

Несколько дней шериф Стилински побаивается выходить из дома и каждое утро сначала внимательно изучает крыльцо из окна, чтобы убедиться: оно пустое, на нём нет никакой стрёмной дохлой туши оленя, которую Цербер счёл адекватным подарком для своей пары. Наверное, Стайлз бы долго хихикал, если бы жил дома. Но хихикать некому, и шериф Стилински сам себе отвешивает ментальную оплеуху.

В участке всё спокойно. Насколько может быть спокойно в принципе в департаменте шерифа. Настроение, по крайней мере, рабочее. Все что-то делают: шуршат бумагами, перекладывают стопочки, оформляют дела, выписывают штрафы — в общем обычная повседневная рутина. Джордан тоже выполняет свои прямые обязанности помощника, и ни словом, ни пол-словом не намекает о том, что помнит об их разговоре. Хотя иногда шериф странно себе чувствует: будто у него поднимается температура. И готов поклясться: никакая простуда не может так ощущаться. Это — от огненного взгляда Цербера. Или Джордана. Ноа пока не научился отличать их друг от друга.

Неделя проходит спокойно. Только каждый обеденный перерыв на столе шерифа появляется привычный невкусный веганский бургер. Хорошо, бургер на самом деле вкусный, а шериф немножечко предвзят. Но он не признается в этом никому: ни сыну, ни тем более Джордану. Хотя тот, наверняка, сам уже всё заметил. Учитывая, что ни разу ещё шериф не выбрасывал предложенные угощения.

Так или иначе, но каким-то образом Джордан умудряется держать себя в руках и не выходить за рамки деловых отношений. С очень-очень маленькими привилегиями. Это если траты на обед для своего шефа можно считать хоть какой-то привилегией для работника.

Но пока что Ноа сам не может определиться, как он ко всему этому относится. Одна его часть бесконечно рада такому повороту событий: никаких странных сообщений, никаких неловких прикосновений и никаких караулов у кабинета. Другая же его часть — в растерянности. Шериф Стилински не хочет думать о Джордане как о человеке, способном качать его на каких-то там эмоциональных качелях, как выражаются психологи департамента. Но возможно — только возможно, самую малость — так оно и есть. Потому что, чем ещё можно объяснить такое резкое охлаждение проявления его чувств?

Шериф Стилински слишком долго работал с людьми, чтобы верить в искренность намерений с первого мгновения. Но в Джордане он был уверен всегда. И сейчас шериф был склонен полагать, что парень просто услышал его. И даёт возможность для манёвра или же возможность сделать свой собственный шаг — в ту или иную сторону. «Возможно, — думает Ноа, — именно я сейчас должен принять какое-то решение».

Вопрос, почему именно он моментально проникся доверием к своему новому помощнику, шериф предпочитает оставить открытым. Он не хочет погружаться во всё это сверхъестественное дерьмо прямо сейчас.

***

Конец ноября выдался сухим, прохладным и безоблачным, но аномально холодным. Температура, ещё в октябре скатывавшаяся по ночам ниже нуля градусов, сейчас и днём не радует. Однако Стайлзу всё равно нравится бродить по лесам в поисках необходимых ингредиентов.

Он собирает в холщовый мешок всё, что может хотя бы гипотетически понадобится сейчас, для ритуала или в отдалённом будущем: камни, кору, упругие ветви, подсохшие ягоды. Всё, что нужно было отделять от живого растения, срезал специальным ритуальным ножом, доставшимся ему от кого-то из безымянных друидов прошлого и переданным Питером вместе со всем остальным эмиссарским барахлом.

Стайлз бормочет под нос заученные слова Разрешения, заговоры и другие присказки. На всякий случай. Не то что бы он в это верил, но жизнь в Бейкон Хиллс научила его одному простому правилу: лучше сделать и пожалеть о том, что выставил себя дебилом, чем не сделать и выставить себя мертвецом.

Неметон или то, где он должен находиться, Стайлз сознательно старается избегать. В этом нет какой-то жизненной необходимости перед ритуалом, но на всякий случай.

То, как Питер сопровождает его незримой тенью, даёт надежду на примирение. Которое до сих пор, к сожалению Стайлза, не произошло. Да и сам факт того, что Питер его не уволил и не выгнал из стаи, внушало надежду на лучшее.

Если вдруг по каким-то причинам Питер не мог сам следовать за Стайлзом — на почтительном расстоянии, чтобы не сбивать энергии — он приказывал кому-нибудь из бет охранять будущего эмиссара. Не совсем понятно было, от чего конкретно охранять, потому что новых пришлых волков в Бейкон Хиллс вроде пока что не завелось, а все остальные пушистые задницы были известны и в принципе настроены дружелюбно. Но Стайлз не сопротивлялся: есть у Питера пунктик насчёт безопасности — пусть будет.

Сегодня Стайлза сопровождала Кора. Снова на стареньком сером седане, который, кажется, Питер отдал ей на совсем. Подруга шла в порядочной сотне метров, не издавая ни звука. У неё, как и у многих прирождённых оборотней, все эти магические штучки были впитаны с молоком матери (и, возможно, кровью первых жертв, но об этом Стайлз предпочитал не думать).

Скотт и Лиам, например, так и не поняли объяснений Стайлза, когда в прошлый раз выследили его в этом лесу. Из соображений безопасности, разумеется. Они просто учуяли его посреди жуткой чащи и решили проверить. И Стайлз был им благодарен за эту непрошенную заботу. А вот Тео — не был. За долю секунды он нарисовался чётко между Стайлзом, запихивая его себе за спину, и Скоттом-в-режиме-альфы-Макколлом. Ну и Лиамом. И тот факт, что Тео готов был защищать своего эмиссара даже от чужого альфы, даже от лучшего друга, сделал Стайлзу хорошо-хорошо. И одновременно очень плохо: вспомнилось внезапно, как Дерек выкинул его из лофта. И что из прошлой стаи только Питер-чёртов-Хейл готов был помочь, когда это было действительно необходимо.

Скотт и Лиам ушли, убедившись, что у Стайлза все конечности на месте, а Тео сверкает глазами из желания спасти Стилински, а не загрызть. И на какое-то время в лесу воцарилась недоумённая тишина. Тео не двигался, и Стайлзу стоило немалых усилий, чтобы растормошить его.

— Чувак, ты в порядке? — уточнил он, заглядывая Тео в расширенные зрачки.

Тот встряхнулся, неловко почесал где-то в районе желудка и булькнул невразумительно:

— Как это отвратительно...

Что именно отвратительно, Стайлз решил не уточнять в надежде, что бета однажды сам всё расскажет.

Сейчас же, закончив свои сборы в полнейшей тишине, Стайлз кивнул Коре и позволил увести себя из леса обратно к машине. Сам бы он однозначно заплутал. Да и после нескольких часов хождения на холоде вряд ли он смог бы сразу сесть за руль.

Дома никого не оказалось. Питер умотал куда-то по своим очередным очень загадочным делам, которые у него возникали с занудным постоянством все последние недели. И о которых Стайлз — вообще-то его секретарь, спасибо большое — был ни сном ни духом. Тео и Хейден должны были торчать в школе на подготовительных занятиях, на тренировке по лакроссу или пытаться наладить отношения со стаей Скотта. Или чем они там ещё занимаются. Дерек... ну, Дерек всё ещё большую часть времени проводил в одиночестве. Непонятно было: так он себя наказывает или действительно совсем одичал. И Стайлз начинал волноваться по этому поводу. И как член стаи, и как будущий эмиссар. И просто как хороший парень Стайлз Стилински.

Кора первым делом прошла в кухню и достала из холодильника остатки пиццы, а Стайлз, словно примагниченный, пошёл вниз. В свою бэт-пещеру с травами и пыльными книжками. Он не знал, зачем и почему, что хочет найти там или сделать. Просто чувствовал — надо. Ему надо туда.

Всё было на своих местах. Очередная свеча — на этот раз вполне себе удавшаяся, недочитанные книги, пучки трав и склянки для собранных сегодня заготовок. Всё дышало, жило, наполняло и наполнялось силой. Будто часть Стайлза обрела самостоятельность и воплотилась вот в этом маленьком уголке. Здесь было... спокойно. Что при гиперактивности Стайлза было одновременно и чудом, и благословением.

Пробежав пальцами по форзацам книг на полках, Стайлз наугад выбрал одну, открыл на случайной странице и вперился взглядом в первую попавшуюся строчку: ..."когда рассвет забрезжил, и рассеялся туман» . Стайлз не стал вчитываться в кельтский стих целиком, и посчитал это строчку добрым предзнаменованием. Для отца, для себя. Для Джордана. Для Питера. Для Коры. Для стаи.

Вернув книгу на место, Стайлз взял свой конспект про Колесо года и праздничные ритуалы, достал любимую ручку и снова погрузился в невыносимо прекрасный, сложный и необъятный мир. Частью которого он становился прямо сейчас.

***

Время снова играло со Стайлзом в свои странные игры: то ускорялось, то замедлялось — и вот уже подошёл Йоль, а с ним — и время ритуала. Нездоровое равнодушие, периодически сменявшееся нервяком и снова равнодушием, наконец полностью ушло, а сознание затопила тихая, но писклявая внутренняя истерика. Стайлз боялся всего. Он боялся, что в минусовую температуру в конце декабря отморозит себе жопу, яйца и почки на этом старом пне. Боялся, что сдохнет от потери крови. Боялся, что Моррелл не придёт или что Питер решит, что ему не нужен такой эмиссар. Боялся даже собственной тени. Но больше всего он боялся разговора со Скоттом.

Среди всех событий, прогулок по лесу и выяснений отношений с Питером, которые на самом деле не были ни отношениями, ни выяснениями, Стайлз как-то забыл сказать другу, что ну... вообще-то собирается стать эмиссаром психопата Питера Хейла. Про то, что он собирается стать его парой, если вымолит прощение, Стайлз вообще не планировал говорить в ближайшее никогда, зная, какую истерику закатит лучший друг.

Но сейчас, когда Йоль маячил на горизонте, Стайлз понял, что пора бы уже что-то как-то с этим решать. Но поскольку нынешний Стайлз не отличался смелостью Стайлза прошлого или Стайлза под влиянием Ногицуне, — этот Стайлз решил просто написать сообщение в день ритуала. Очень разумное, взвешенное и взрослое решение, как считает нынешний Стайлз.

На счастье двадцать пятого декабря ночь обещала быть теплее, чем предыдущие, хоть и ненамного. И Стайлз надеялся отделаться пневмонией, а не полным обморожением всего себя. И решил, что в этот раз нестыдно будет прибегнуть к волчьему моджо или к колдовским отварам Моррелл, которыми она будет отпаивать его после ритуала.

Заметив, что маленькая стрелка подбирается к одиннадцати, Стайлз нацепил все свои ритуальные побрякушки, выбрался из бэт-логова и направился к гаражу. Он не был уверен, будет ли его сопровождать хоть кто-то — в конце концов, Йоль выпал на полнолуние, — поэтому, увидев у внедорожника силуэт Питера, сразу успокоился. Да, они так и не смогли поговорить. Он так и не смог извиниться, а Питер, наверное, так и не смог его простить. Но самое главное, что он был здесь. Альфа был здесь. И от одного этого Стайлзу стало легче.

Они ехали в полной тишине. Не потому, что этого требовал ритуал, а потому что этого этого требовало внутреннее и внешнее напряжение. Питер неприязненно морщил свой тонкий нос, ощущая в непосредственной близости от себя чрезмерное количество омелы и рябины, но упрямо гнал машину вперёд. Стайлз просто изучал его профиль: торчащую чёлку, высокую линию лба, прямую спинку носа, резные крылья, тонкие губы, едва заметную щетину, аккуратное ухо, мощную шею, уходящую под кожанку — в ворот хенли. И переходящую в мощную, литую грудь. На которой почти месяц назад было так тепло и приятно лежать, шлёпать ладонью по животу. Кажется, Стайлз соскучился.

Он отвернулся к окну, чтобы лишний раз не нервировать себя перед ритуалом, и принялся считать деревья. Он насчитал девять — при этом раз семь сбившись, — когда Питер завёл тачку на знакомую опушку и заглушил мотор. Дальше предстояло идти пешком.

Неметон отыскался быстро, будто сам хотел, чтобы его нашли. Неподалёку от него стояла Моррелл и терпеливо ждала Стайлза. Теперь внутреннее напряжение и страх сменились лёгкой тревогой от неизвестности, как же именно всё пройдёт. Но сам факт того, что Стайлзу не придётся резать самого себя, приносил некоторое облегчение. Он полностью разделся, бросив одежду на границе поляны, буквально под ноги Питеру, и, оставшись в одних только украшениях из омелы и рябины, подошёл к своей наставнице. Она достала один из своих серебряных ритуальных ножей и, не произнеся ни слова, спросила одним только выражением глаз: «готов?» — и, получив такой же немой ответ, она приступила.

Стайлз знал, какие Руны она вырежет на нём. Так же, как и знал, сколько их. И где именно она будет их резать.

И всё равно это было больно. И самую малость — немножечко неожиданно и удивительно, будто наставница совершала какое-то маленькое предательство. Хотя Стайлз прекрасно знал, что она ему помогает. Наконец, когда все рисунки, Руны и письмена были нанесены, Моррелл отошла за границу поляны, встала рядом с напряжённым Питером и замерла. Стайлз же отвернулся от них, повернулся лицом к Неметону и сделал первый шаг.

***

Питер наблюдал, как Стайлз ступает босыми ногами на подмёрзший лесной покров. Вокруг Неметона он состоял в основном из костей мелких животных и птиц, ошмётков рябинового пепла да серебряных пуль. Ни прелых листьев, ни мха, чтобы смягчить путь. В этом и суть. Каждый шаг будущего эмиссара — служение Неметону. Такое же, как служение стае. Своей кровью и болью. Жизнью, если придётся.

Моррелл, явно почувствовав что-то такое в воздухе, подбросила горсть рябинового пепла, который тут же замкнулся в кольцо, отделяя альфу от эмиссара. На всякий случай. Не известно, что именно защищая: ритуал, Неметон, Стайлза или бестолкового Питера Хейла. Возможно, всё сразу и вместе. Негодующе фыркнув, Питер весь обратился в слух, зрение и всё остальное.

Стайлз дошёл до Неметона, и теперь, бормоча какие-то катрены — которые, наверняка, должен был распевать, — готовился устроиться поудобнее и «слиться сознаниями». Питер очень смутно представлял, какое именно сознание может быть у старого проклятого пня. Но это было не его волчье дело. Он тут был в качестве моральной и физической поддержки. Это по части Моррелл и всего её племени — знать о сознании растений и иже с ними.

Усевшись в центре пня и сложив ноги по-турецки, Стайлз сбился на совсем невнятное бормотание. Которое внезапно оборвалось.

Питер вскинул голову и всмотрелся в парня, но тот выглядел вполне здоровым для всей этой ситуации. Синеватый, в пупырышки гусиной кожи, с алыми струйками крови от вырезанных символов. И тут осознание шарахнуло Питера по голове, как беттер шарахает по мячу, выбивая хоум-ран. Кровь, которая должна была запечься моментально — такие незначительные и неглубокие были царапины — продолжала стекать. Она тяжёлыми каплями затерялась на лесной подстилке, сияла под светом полной луны, алыми росчерками пачкала выбеленные кости.

И уже укрывала Неметон почти ровным слоем.

Маленькие потёки превратились в полноводные реки, будто Моррелл прорезала все артерии разом. Питер закусил губу и постарался взять себя в руки. Ещё ни разу он не присутствовал при посвящении эмиссара, поэтому не был уверен ни в чём. И сейчас всё, что от него требуется — не нарушить ритуал. Бросив мимолётный взгляд на Моррелл, Питер понял: и не нарушит.

Всё, что могло пойти не так — уже пошло.

— Марин! — рявкнул Питер, но не дождавшись никакой реакции от неё, саданул плечом прямо по защитному барьеру. Саданул — и отлетел к другой стороне круга. Помотал головой, возвращая ориентацию в пространстве, упёрся посильнее ногой в землю. И снова рванулся вперёд, на барьер.