Часть 2. Глава 6. Разбойники

Наемник дергает повешенного за ноги, чтобы долго не мучился, и берется за следующего. Изрядно побитый разбойник в хвосте очереди пытается вырваться и пронзительно орет:

— Мессиры, да как же так?! Прошу вмешательства и защиты! Я — дворянин и посвященный рыцарь! Это произвол и беззаконие!

Он явно обращается ко мне и Шварцбарту — кроме нас мессирами тут некого назвать. Разбойник одет и вооружен — то есть был вооружен — получше остальных, но гербовое сюрко и знамя бесчестить все же не стал: приберег для более подходящего случая. На лице мессира Ральфа брезгливость и презрение, но он косится на меня.

— Дворянин? — переспрашиваю я. — Рыцарь, говоришь? Клятву давал?

Он с готовностью кивает.

— Рыцаря мы повесить никак не можем, — признаю, задумчиво потирая подбородок, и наемник без всякого почтения выталкивает дворянина из очереди. — Это была бы вопиющая несправедливость.

— Благодарю за заступничество, мессир! Мы, люди благородного сословия, должны держаться друг друга... Разрешите представиться: Луи де Морно. Веду свой род от Карла Великого...

— Отрадно слышать, мессир де Морно. Вот только я что-то запамятовал, — говорю, — за давностью лет. К тому же могло так статься, что твоя клятва отличалась от моей. Я, например, клялся быть великодушным, свободным, щедрым, доблестным, ежедневно ходить к мессе (тут, каюсь, грешен, — нарушаю частенько), жизни не жалеть за веру, охранять церкви и духовенство от грабителей, защищать вдов и сирот, избегать дурной компании и нечистого заработка, для спасения невинного идти на поединок, участвовать в турнирах только ради воинского искусства (и тут, каюсь — подзаработать тоже люблю), быть учтивым с дамами, служить королю и своему сюзерену, быть честным перед Господом и людьми. Что-то ни слова не сказано про «чинить разбой и насилие на большой дороге».

Луи де Морно растерянно моргает. Затем выпрямляется, отряхивая запачканный жиппон.

— Мы все не святые, мессир, — говорит он с напускным смирением, плохо скрывающим уязвленную гордость. — Ты же сам признаешь, что нарушаешь клятву, а жизненные обстоятельства подчас не оставляют нам иного выбора. Редко какой рыцарь при силе в наши времена не ограбит слабого соседа или богатый купеческий обоз. А если не ограбит — то выкуп стребует. Все так поступают — оглянись по сторонам.

— Да, — соглашаюсь, оглядываясь по сторонам, — жизненные обстоятельства — жестокая штука. Понимаю. Все так поступают...

Разворот, взмах меча — голова рыцаря-разбойника отделяется от тела и отлетает в сторону.

—... но и несут ответственность за свои поступки, — заканчиваю свою мысль, — согласно клятве и со всеми почестями, положенными дворянину и рыцарю.

Тело валится в траву — уже под шумные вздохи и богохульства мужчин, и сдавленный женский вскрик, прорвавшие мертвую тишину. Джулия судорожно прикрывает рот ладонью. Лоренца невозмутима — только чуть приподнимает подбородок и переводит взгляд на меня. В ее глазах нет страха, нет осуждения, но все же мне становится немного не по себе — будто она видит мое нутро, до самого донышка. До того, что я сам не хочу видеть. Пленные разбойники замирают, втягивают шеи и прячут глаза, будто надеются стать невидимыми.

― Ух ты, — восхищается Гвидо Лупо, по прозвищу Маэстро, склоняясь над телом.

Если бы капитан головорезов Лоренцы не был музыкантом, я истолковал бы прозвище иначе — Гвидо мастер по части всяческих живодерств. Срубленные головы вызывают у него живой и неподдельный интерес. Люди, знаете ли, бывают очень разносторонними.

— Хорошая работа, мессир, — морда у Лупо и впрямь волчья, особенно оскал. — С одного удара.

— Не кабан же, — отвечаю равнодушно. — Прошу прощения, дамы.

Маэстро крестится, привычно бормочет благословение, будто ставит точку в деле:

— Suscipe, Domine, animam peccatoris, et miserere eius. Amen.

Видимо, рассудив, что с покойного и таких почестей довольно, он отходит от тела. Женщины шепчут слова молитвы. Мужчины крестятся.

— Долго вы еще? — говорит наконец Лоренца. — У нас раненые, хорошо бы найти крышу над головой до темноты, а я ничего, кроме монастыря клариссинок, поблизости не припоминаю.

Она все еще сохраняет спокойствие, а вот синьорина Джулия заметно побледнела. И немудрено — нападение разбойников, битва, трупы, кровища, отрубленные головы.

― Повесим этих, мадонна, — отчитывается Маэстро, — закопаем убитых — чего лишнюю вонь разводить...

Коренастый разбойник с близко посаженными глазами до сих пор отмалчивался, озираясь по сторонам, и вдруг рвется вперед, орет дурным голосом:

— Мессиры, господа, милости вашей прошу! Главарь я! Жан Шустряк меня величают.

— И что нам с того, как тебя величают? — подходит к нему Гвидо. — Шустрить-то тебе недолго осталось.

— Да, — вторят ему наемники, — шустро спляшешь в петле.

— В петле — все шустряки.

Эти высказывания сопровождаются дружным гоготом и только добавляют разбойнику прыти.

— Оставите мне жизнь — отведу вас в схрон, — тараторит он. — Там богатств видимо-невидимо! Много золота и каменьев! Добрые дамы, помилосердствуйте, спасите грешную душу!

Дамы даже не смотрят в его сторону — помогают Курту с ранеными.

— Откуда нам знать, что ты не врешь, Шустряк? — спрашивает Маэстро.

— Девой Марией клянусь и Святыми угодниками!

— Много ты о них думал, когда убивал и грабил? — ворчит Шварцбарт.

— Милостивые господа, оно, конечно, ваша правда, но где все богатства припрятаны, знаю только я. Еще рыцарь знал и этот, — вожак кивает на труп разбойника, — правая рука моя, значит.

— Что ж рыцарь не сказал про схрон? — смотрю на главаря.

— Да ваша милость шибко быстро сработали, а их милость, мир праху, если так подумать, невеликого ума были...

— А ты, надо полагать, великого? — спрашиваю, приближаясь к разбойнику.

Шустряка пробивает мелкая дрожь, в лицо мне он боится смотреть.

— Мессир, оставьте мне жизнь! Богом молю, мессир! В схроне и для вас кое-что есть. Святая реликвия! Чаша! Та самая, из которой Иисус пил на Тайной вечере... Катары ее там припрятали...

— Грааль у него завалялся, ты смотри, — кривится Гвидо Лупо.

Чаша. Графиня де Мортень видела меня со светящейся чашей в руке. Что, если это знак?

Невольно присматриваюсь к вестнику судьбы. В профиль Шустряк — ни дать ни взять Иуда с фрески Джотто, которой мы с Лоренцей любовались в Падуе прошлым летом. Сходство настораживает, но уж какая судьба — такой и вестник.

— Дело верное, — клянется Шустряк, — Чаша чудотворная — светится.

— Врать-то ты горазд, — скептически замечает Гвидо. — Неспроста же Шустряком зовут.

Курт вытирает руки, отходит от раненого, дергает меня за рукав и быстро жестикулирует — он сам придумал свой язык и меня научил. Его вопрос меня удивляет, но все же я спрашиваю у Шустряка:

— Твоя реликвия в темноте светится или всегда?

— В темноте, конечно. Как иначе?

Вопросительно смотрю на Курта, смутно подозревая, что лавров доблестного добытчика Грааля мне не сыскать, но он не спешит объясняться — есть дела поважнее. Ловкие пальцы складываются в разные комбинации, взлетают, падают, прикасаются к лицу и телу.

— Один из раненых при смерти, — перевожу. — Тут ничего не поделаешь. Простите, мадонна. Для остальных нужно время.

Подумав, добавляю от себя:

— Ты, Шустряк, под деревом посиди, пока я не решу, что с тобой делать.

Маэстро с молитвой прекращает мучения безнадежного одним точным ударом мизерикорда. Женщины крестятся и молятся. Лоренца закрывает покойнику глаза.

Курт достает из повозки свой сундучок с инструментами и препаратами. Наши головорезы одобрительно крякают — внутри обнаруживается полный набор доктора медицины. Хоть Курт и не может похвастаться этим почетным званием, он — опытный цирюльник и хирург, многому научился во время странствий по Востоку. Мастеровые в Вормсе делают инструменты по его чертежам. Благо, мои невозможные раны служат бесконечным источником вдохновения. Все содержимое сундучка испытано на моем теле — и не раз.

Лоренца выбирает флягу с аквавитом, льет Курту на руки. Он растирает жидкость и склоняется над раненым. Но тут оживляется Маэстро со своим пытливым умом:

— Выходит, ты не с рождения немой? На Востоке язык потерял? Слышал о таком. А язык тебе отрезали или вырвали? Потому как, если бы просто прокололи — ты бы говорил, но плохо. А...

— Синьор Лупо, — обрывает его Лоренца, — займитесь делом... Вешайте или закапывайте — что вам больше по нраву.

— Слушаюсь, мадонна.

— Погодите вешать, синьор Лупо, — придерживаю я его за рукав. — Лучше копайте.

Маэстро заинтриговано смотрит на меня и дает отмашку своим ребятам. Обреченные разбойники буквально падают в траву, радуясь малейшей отсрочке.

Курт передает Лоренце захват в форме клюва. Предназначение штукенции — вытягивать стрелы, намертво застрявшие в костях. В нашем случае стрела попала аккуратно в переносицу. Действовать надо быстро — на свой страх и риск. Курт кивает Морицу придержать пациента. Мессир Ральф тоже подходит помочь, потому что раненый Мате — здоровый мужик из Далмации. Такой, как дернется... Курт делает небольшие рассечения скальпелем вокруг стрелы, расширяя рану. Мате в этот момент, к счастью для всех — в первую очередь для себя — теряет сознание. Уверенная рука хирурга вводит захват. Я снова замечаю неподдельный интерес Маэстро — аж шею вытянул. Да уж, Курт умеет удивить любопытствующую публику. Меня же сейчас занимают другие дела:

— Раз мы невольно выполнили обязанности местного шателена, — начинаю я, взглянув на Шустряка и жалкие остатки банды, — недурно бы получить и награбленное добро. А его должно быть немало. Очевидно, что дело у них было хорошо поставлено: они добротно одеты и вооружены, среди них был рыцарь... Они не побоялись напасть на охраняемый обоз...

— Мессир дело говорит, — радуется Маэстро, а вслед за ним и остальные наемники. — Никак нельзя оставить это просто так.

— Разумеется, — продолжаю я, опуская их на грешную землю, — мы передадим награбленное местным властям и честно получим свою долю. К тому же мы избавили добрых людей от разбойников, а за это нам по закону причитается вознаграждение. Наши люди храбро сражались, и мы понесли потери — двое убитыми и четверо ранеными. Мы заслужили это своей кровью. А вот со Святой реликвией — если это и впрямь Святая реликвия — мы поступим по своему усмотрению.

— Разумно, — соглашается Лоренца. — Действуйте.

— Есть, — выдыхает Мориц, когда стрела наконец подается. Окровавленный захват выходит из раны, плотно сжимая наконечник.

— Вот так немтырь! — искренне изумляется кто-то из наемников.

Курт склоняется над раной, чтобы обработать ее, но все аплодируют и он удивленно оглядывается. Понимает, что это ему, кивает и возвращается к делу.

Уже и не верится, что мы с Куртом встретились при обстоятельствах, подобных сегодняшним. Его банда — остатки роты наемников «Рыцари смерти» — напала на купеческий обоз, который я охранял. Здоровый немой головорез не повис на суку только потому, что я был ранен, а умирающий главарь назвал его лекарем. Так я приобрел бесценного помощника, а он стал Куртом Шульцом. Другие его имена — Натаниэль бен Ашер и Таннель Петерс — запятнал смертный приговор за мошенничество, убийство, колдовство и обман честной женщины. Настоящее так и вовсе не годилось — иудеям запрещено селиться среди христиан.

— Разбойники — это сущее наказание, — вздыхает Шварцбарт. — В перемирие они только множатся.

— Вот так и задумаешься о пользе войны, — ворчу.

По моим расчетам, приключение с кладом разбойников сулит двойную выгоду: во-первых, дает передышку раненым, во-вторых, добыча и вознаграждение, несомненно, разрешат мои разногласия с эскортом Лоренцы. Особенно с молодыми наемниками. Старшие-то жизнь повидали, а эти уж так старались нарваться, так старались.

У некоторых имелись сословные предрассудки. Частенько я слышал за спиной про «выблядков благородных» и о том, что все тут свободные люди и кланяться никто не обязан. Как будто кому-то нужны их поклоны.

Итальянцы не любили швабов — немцев, к которым отнесли Курта, Морица, Ральфа фон Шварцбарта и меня — на том основании, что между собой мы говорили по-немецки. Хотя я, подкидыш, могу оказаться кем угодно. Например, евреем — что, по мнению большинства, и вовсе предосудительно. Все присматриваются: ем ли я свинину, не прячу ли в обозе бочонок с кровью христианских младенцев... Скрытый иудей среди нас имеется — кто же спорит. А вот кровью христианских младенцев мы как-то не запаслись.

Даже отлить спокойно не дают — обязательно компания увязывается. Выворачивают шеи бедняги в робкой надежде, что иноверка, согрешившая вне брака, позаботилась об обрезании, прежде чем подбросить ребенка на кладбище. По мне так счастье, что матушка меня в Рейне не утопила, или в сточной канаве, как часто поступают в подобных случаях.

Главная причина неприязни — Лоренца. Любой из них мечтал бы оказаться на моем месте. Будь я графом, итальянским магнатом или хотя бы красавчиком — они и слова бы не сказали. Но поскольку ни рожей, ни хером я от них не отличаюсь, так с чего вдруг такое везение?

Маэстро пытался навести порядок, напомнив своим горлорезам, что его не на кладбище нашли, а в лупанарии — в подоле у шлюхи. Так его и звали: Гвидо из лупанария. Когда подрос и огрызаться стал — вмиг до Лупо сократилось, что значит «волк». И, да, Италия страдает от банд наемников, большинство из которых — немцы. Но уж коль скоро иные тут, хоть и итальянцы, имеют к этим бандам некоторое отношение, то пусть засунут свои дурные мысли и не менее дурные языки подальше в жопу. Для целости и сохранности своей шкуры, например.

Некоторый успех эта пламенная речь возымела, но смотрели на нас все равно косо — и зубы при случае показывали.

Курт всовывает мне в руку кусок деревяшки на шнурке, к которому привязан смятый и потертый клочок пергамента. Рисунок на нем, тем не менее, можно разобрать: сверху — пентакль, снизу — шестиконечная звезда в круге, печать Соломона; справа — колесо, слева — солнце. По центру выведено: «1365».

— Где ты это взял?

Он кивает на труп «правой руки». Штуковина носилась на шее как ладанка. Показываю Лоренце и Маэстро.

— Воры и разбойники — народ суеверный, — говорю. — Должно быть, оберег на удачу.

— Любопытные символы, — кивает Лоренца, присматриваясь.

— Но что значит «1365»? Год?

— Если это год, — рассуждает Лоренца, — то к чему бы? Что должно случиться в 1365? Конец света?

— Тогда это ересь, — громогласно объявляет Маэстро, — и хула на Господа, поскольку никто, кроме Него не может знать, когда этому свету придет конец. Вы позволите, мессир?

Он осторожно берет оберег и распоряжается искать такой — или что угодно странное — у других разбойников. Ладанки обнаруживаются только у рыцаря и Шустряка.

— Ну, мил человек, — вопрошает Маэстро, размахивая перед носом разбойника оберегом, — будь добр, объяснить, что это за колдовство такое?

— Так, милость ваша, не колдунство это, Господи помилуй, а благословение!

— Благословение, говоришь? Слыхал я о еретиках, которые предсказывают конец света в 1365 году. Не из их ли ты числа?

— Помилуйте, добрый господин, какая ересь? Честные католики мы. На ярмарке это купили — у торговца реликвиями. Благословение на удачу в делах. Кусочек от дерева, на каком Христа распяли. Первые буквы латинские, цифирью записаны: «Мария — сила есть». Христом клянусь!

— Не клянись, богохульник! — наседает на него Гвидо.

— «M» — и правда тринадцатая буква, — задумчиво говорит Лоренца. — Шестая — «F», и пятая — «E». Вроде бы сходится: Maria Fortitudo Est.

— Так и есть, госпожа! Точно так!

— «МFE», говоришь? Вот ты и попался, Шустряк! — радуется Маэстро. — «МFE» как раз и есть сокращение от звания Ересиарха: Magister Fidei Errantis — Учитель Заблудшей Веры, если кто не понял. Чудовищный культ! Приносят в жертву некрещенных младенцев — что гораздо хуже, чем приносить в жертву крещеных.

— Это еще почему? — изумляется Шварцбарт. — Убийство ребенка — это и есть убийство ребенка, как по мне.

— Очевидно же, что некрещеные не спасутся, — спокойно объясняет Гвидо. — Мой вам совет, мессир: если доведется убивать детей — выбирайте крещеных. Тут еще как-то можно отделаться повешением. Некрещеные тянут на смерть колесом, а то и на четвертование.

Шварцбарт опешил и, по всей видимости, намеревался резко ответить новоявленному командиру, но Шустряк его опережает, завопив дурным голосом:

— Помилуйте, какое четвертование?! Какие младенцы?! Ничего про вашего магистра никогда не слыхал. Сделаю, все что прикажете, только не убивайте... И того... Не выдавайте шателену. Веревка тоже плохая штука, знаете ли.

— Так вот, — Маэстро нависает над разбойником темной тенью, — хочу, чтобы ты помнил: взбрыкнешь — живо с ней познакомишься. Даже к шателену ходить не придется.

— Он не главарь — тихо говорю Гвидо, когда Шустряка отводят в сторонку.

— Да чтоб такой отброс рыцарем командовал? Рыцарь главным был.

— Но этот что-то знает.

— И затевает, — кивает Маэстро. — Но при дамах такой вопрос не решить.

Мы понимающе переглядываемся.

— Да что ж это за ересь такая? — подходит к нам смущенный и обеспокоенный Шварцбарт.

— Не принимайте близко к сердцу, мессир, — успокаивает его Гвидо. — Во-первых, вас никак не принять за некрещенного младенца, а во-вторых — я ее только что выдумал.

Шварцбарт аж присвистывает от восхищения.

— А сочинять-то вы мастак, синьор Лупо. Так убедительно звучало.

— Сочту за комплимент. Кстати, если вы не заметили, сочинительство принесло мне некоторую известность.

Дальше все крутится само собой — Маэстро вдохновенно допрашивает уцелевших разбойников. Заметно страдая от того, что нельзя применить пытки — Лоренца не одобряет, да и времени нет. Слова Шустряка подтверждаются: как попасть в схрон знает только он, остальным известно только то, что это пещера в горах. Рыцарь и помощник отправились осваивать свои круги ада. Два разбойника, которые помогали прятать добро, болтаются на дубе, что с них спросишь? В который раз проклинаю свой горячий норов — поторопился я с де Морно. Зарубить его можно было и позже. А говорил же мне Лис: «Робар, ты сначала думай, а потом за оружие хватайся». Вот бы мне прислушиваться к добрым советам.

Затем мы тащим связанных за собой в рыночный городок, примыкавший к монастырю клариссинок. Чуть выше на холме виднеется угрюмая громада замка с редкими огнями.

Местный магистрат не в восторге от полудюжины головорезов, которых придется стеречь в пустующей местной тюрьме — а попросту яме, прикрытой ржавой решеткой.

— Это у вас не баронский замок? — спрашиваю у недовольного представителя местных властей.

— Так-то оно так, мессир, — бурчит он, — но его милости в замке нет. И они не изволили доложить, куда отбыли. До рассвета посторожим как-нибудь, а там за шателеном пошлю. Он у нас лютый — пусть разбирается. Сейчас — никак. Солнце садится, а волки по ночам лютуют почище шателена.

При монастыре клариссинок имелась больница: чистая, с известковыми стенами и запахом розмарина. Монахини — в черно-белых одеждах и послушницы — в белых. Тихие, сосредоточенные. Простые деревянные койки, у изголовья — свеча и миска с водой. Лоренца с Джулией сочли условия и уход пригодными, а нас строгая мать-настоятельница выставила вон — от греха подальше — из этого таинственного и закрытого женского мирка, как только мы внесли и уложили раненых. Парни тянули шеи, приглядывались, подмигивали, крестились и раскланивались — все впустую.

Переночевать располагаемся на постоялом дворе при монастыре. Скромный, деревянный с низкими потолками и скрипучими полами, полчища клопов не наблюдаются, мыши по столам не прогуливаются — уже хорошо. Правда на столе по-господски развалился мордатый белоснежный кот, ему-то, по всей видимости, заведение и обязано отсутствием мышей. Комнаты тесные, но прибранные. Кроме кота, на столе — густая похлебка, ржаной хлеб с тмином и усталый хозяин, который, тем не менее, знает все обо всем и охотно рассказывает нам, как добраться до замка, где сейчас живет барон де Ранкур. Полдня пути.

— Богатый барон, раз замок не один, — отмечает Маэстро, отрываясь от похлебки. — Знаете его, мессир?

Падаю на скамью рядом с Лоренцей. Честно стараюсь припомнить. Де Ранкур... Жаль, у меня хорошая память на лица, а вот на имена хромает.

— При всем желании всех знать не можешь.

Услышав мой голос, кот открывает один глаз, потом второй. Невозмутимо пробирается ко мне через весь стол, спрыгивает на лавку и с наглым видом ложится мне под руку — гладь, мол.

— Уму непостижимо, — изумляется Джулия, — как животные все время выбирают вас, мессир!

— Чувствуют, кто добрый человек, — поясняет хозяин, и над столом повисает неловкое молчание — должно быть, собравшиеся силятся вспомнить мои добрые поступки. Делиться никто не спешит — слышится только умиротворяющее мурчание кота.

— Всегда говорил, что мудрости народной нет предела, — пытаюсь разрядить обстановку. — Еще вина, добрый человек... И что ты там про барона говорил?

— Барон наш хворый на ноги, — объясняет хозяин, щедро разливая вино по кружкам. — Ездит из замка в замок да на охоту — далеко не выбирается. Баронесса бывает и при дворе, и на турнирах. Ее ваши милости могут знать.

Обычное дело у знатных и владетельных — Альенора со своим муженьком не то что в одной постели, в одном замке редко оказывается.

— Не знакома с баронессой, — мотает головой Лоренца. — Но охотно сведу знакомство.

— Так их милость с детьми на королевскую свадьбу в Дижон отбыть изволили, и до сих пор не вернулись.

— Откуда тебе знать? — интересуется Маэстро. — Может, прямиком к барону подались.

— Да чтобы они мимо нашей обители проехали? Не бывать такому! Очень набожные дамы — и баронесса, и присные ее.

— Ты тоже здесь останешься, — поворачиваюсь к Лоренце, как только хозяин уходит на кухню. — Посетишь обитель...

— Хочешь сказать, мне следует позаботиться о душе?

— Отдохнете, Мадонна, — поддерживает меня Гвидо. — Кто его знает, какие дела барон проворачивает? Да и рыцарь среди разбойников был. Вдруг — его человек?

— Вы еще скажите, что среди клариссинок опасно, — улыбается Лоренца, поглаживая кота.

— Ну если уж клариссинки — разбойницы, то свет точно перевернулся, — заявляет Маэстро.

Отправляемся еще до рассвета, несмотря на лютующих волков. Часть охраны Лоренцы так и осталась на постоялом дворе. Провожаем наших дам к воротам монастыря. Отворяют быстро — кажется, клариссинки никогда не спят.

— Удачи вам, — Лоренца сжимает мои пальцы, заглядывает в глаза.

Оборачивается к отряду:

— Берегите себя! Все меня слышали?

Слышали все и уверяют, что будут тише воды, ниже травы. Когда это они себя не берегли? Да людей смиреннее и осторожнее нет на свете.

— И ты, бамбино, будь хорошим мальчиком! — напоминает Лоренца Морицу.

— И вы берегите себя, мадонна.

Смотрю, как ее фигура исчезает в темном провале монастырских ворот — и разворачиваю коня.

Отряд набрался что надо: мы с Куртом и Морицом, Шварцбард — с его оруженосцем и слугой, Маэстро, трое из его людей, и, разумеется, связанный Шустряк. Мы сразу развернули мой стяг — к барону же едем, не к кому-нибудь. На мне, Шварцбарте и наших оруженосцах — гербовые сюрко, на наших слугах — ливреи, чтобы не возникало сомнений, кто мы такие.

— Раз уж мы остались без дам, — заводит разговор Маэстро, поравнявшись со мной, — может, обойдемся и без барона? Сколько там того вознаграждения, а чего с ним делиться?

— То есть займемся разбоем и грабежом на чужой земле?

— Мессир, не хочу настаивать, но у вас наверняка где-то завалялась грамотка от герцога Франконского, что вы выполняете его поручение. Мы все еще в Бургундии. Грех не воспользоваться. Ручаюсь, если я возьмусь за этого, — кивок в сторону Шустряка, — он в два счета признается, что английский шпион. И развяжет нам руки.

— Верю, — говорю, — в ваши способности, синьор Лупо. Верю безоговорочно, что он даже в самоличном распятии Христа признается. Но как мы будем объясняться, если барон захватит нас с грузом награбленного? Едем в замок.

— Воля ваша, мессир, — печалится Маэстро. — Воля ваша.

Замок барона громоздится на вершине высокого холма — неправильный треугольник стен, три башни, донжон.

— Высоко барон забрался, — говорит Мориц.

— И хорошо укрепился, — добавляет Шварцбарт.

Дорога к замку вьется среди вековых деревьев. У подножия холма раскинулась зеркальная гладь озера, тронутая у берегов кувшинками и водяными лилиями. Лебеди выгибают мощные шеи среди стайки назойливых уток. В камышах несут стражу белые цапли.

— Идиллический пейзаж, — заявляет Маэстро и тут же, отправляясь в кусты, добавляет:

— При всем моем равнодушии к природным красотам, в таком месте даже срать неловко. Но раз Господь создал человека из столь грубых материалов — то так тому и быть.

И в этом он был прав. Возможность — и даже необходимость — отдохнуть, напоить лошадей, перекусить и посетить кусты была последней. От озера еще можно свернуть на тракт, но на пути к замку за нами будут следить в оба. Да уже следят — отряд из дюжины вооруженных всадников трудно не заметить. Лучше уж вести себя как ни в чем не бывало.

Пользуясь привалом, Курт чертит на влажном песке какие-то цифры и буквы. Сразу бросается в глаза число «13», и я начинаю присматриваться. Он глубоко в своих мыслях и даже не пытается объяснить. Мориц и Шварцбарт подходят посмотреть и тоже замирают в задумчивости.

— Демона вызываешь? — любопытствует Гвидо.

Беглого взгляда ему довольно, чтобы разгадать загадку:

— Гематрия? Это тебя печать Соломона на мысль навела?

Курт кивает. Маэстро садится на корточки и изучает вычисления.

— Так ты не веришь в Деву Марию, заступницу грабителей и убийц?

Курт пожимает плечами и пишет рядом с «13» одно слово: «единство»

— Тринадцать — единство, — задумывается Гвидо. — А дальше тогда что?

Курт лишь разводит руками.

— Не складывается, значит.

— Синьор Лупо, можете объяснить непосвященным, о чем речь? — Шварцбарт опережает меня с вопросом.

Маэстро рад стараться.

— Слыхали о нумерологии, мессиры? Вот это что-то подобное, но интереснее. Иудеи верят, что в Писании скрыто множество истин и пророчеств, разгадать которые можно с помощью чисел. Каждой букве еврейского алфавита присвоено значение от одного до четырехсот.

— Это что же у иудеев так много букв? — поражен Шварцбарт.

— Нет, что вы! Всего лишь двадцать две. Для сравнения — в латыни двадцать шесть.

— Но как тогда? — недоумевает рыцарь.

— Если вам это так важно знать, мессир, то значения от первой до десятой буквы присвоены по порядку. Второй десяток — от двадцати до двухсот, и последние две буквы — триста и четыреста.

— Это точно не для моей бедной головы, — ворчит Шварцбарт.

— Всего лишь одна из трех еврейских нумерологий. А есть еще арабская, о которой я, признаться, мало что знаю. И греческая — изопсефия. Если не ошибаюсь, там значения букв: от «1» — альфа, до «800» — омега.

— Выражаясь проще, «1365» может означать все что угодно, — объясняю я ошеломленному Шварцбарду, после чего Гвидо начинает смотреть на меня как не на совсем безнадежного.

— Именно потому до сих пор не вычислили имя зверя, — пожимает плечами он. — Число известно — «666», но подходящих к нему сочетаний великое множество.

— Вы ученый человек, синьор Лупо, — уважительно замечает Шварцбарт. — Должно быть, в университетах мудрости набрались.

— Болонья, — Маэстро усмехается скромно, но все так же плотоядно.

Болонья. Даже мне известно, что это самый старый и, вероятно, лучший университет в Христианском мире.

— А чему вы там учились, синьор, если не секрет? — любопытствует Мориц.

— Главным образом философии и богословию, юноша.

— И как вас туда занесло после лупанария? — спрашиваю.

— Между лупанарием и Болоньей, — невозмутимо поясняет Гвидо, — был Доминиканский коллегиум в Риме.

Курт отворачивается, чтобы скрыть выражение лица. И я его понимаю.

Оказывается, Маэстро не волк, а пес — пес Господень, как еще называли доминиканцев. Главная цель ордена — защита и распространение веры любой ценой. Нет на земле такого места, куда еще не добрались псы Господни. Границы, языки, иноверцы — ничто и никто им не помеха, напротив — повод основать монастырь. Будь-то на краю христианского мира — в далеком Киеве, в Персии или монгольских степях. А если где-нибудь нет доминиканского монастыря — будьте покойны, там действует Милиция Христова: миряне, мужчины и женщины, не принявшие обетов святого Доминика, но следующие им во имя чистоты католической веры. И псы господни без ряс порой злее и опаснее тех, что в рясах. А главное, что следует знать об этой породе людей — бывших доминиканцев не бывает.

— Поразительно, синьор Лупо, — восхищается Шварцбарт. — Позвольте глупый вопрос: с чего вдруг с такими знаниями и талантами вы избрали воинскую стезю?

— Нравится, — беспечно поясняет Маэстро. — И платят хорошо.

Мы вновь садимся на коней и я бросаю последний взгляд на вычисления Курта и слово «единство», написанное на песке. Вдруг «1365» — это какое-нибудь заклинание? Или хитрая игра слов. Довелось мне как-то в Вормсе сразиться с големом, вырвавшимся из-под власти своего создателя. Для оживления глиняного истукана использовалось еврейское слово «эмет», что значит «истина». Но если стереть первую букву получалось «мет» — мертвый. Вдруг и тут что-то такое?

Вблизи замок барона выглядит старым, но ухоженным: новая черепица на крышах, а герб с грифоном над воротами сияет свежей позолотой. С горы открывается прекрасный вид на долину и озеро. Видны и монастырь кармелиток с торжком, и небольшая горная гряда за рекой.

— Там твой схрон? — спрашиваю у Шустряка.

— Так и есть, мессир.

Замок радушно встречает нас широко распахнутыми воротами. Кажется, все его жители вывалили поглазеть на незваных гостей.

— Мессир ван Хорн! — приветствует нас хозяин. — Глазам своим не поверил, увидев ваш герб! Какая честь для меня — принимать вас в моем скромном жилище.

— Благодарю за гостеприимство, мессир барон, — раскланиваюсь, насколько это можно сделать в седле, — но мы заехали к вам по делу и вовсе не хотим обременять...

Барон решительно меня перебивает:

— Увольте, нет на свете дел, которые нельзя обсудить за бокалом вина во время скромной трапезы.

— Правда ваша, — соглашаюсь, чтобы не обижать хозяина. — Но прошу вас позаботиться о нашем пленнике.

— Фу, что за мерзкая рожа! Где вы отыскали такого шельмеца?

— Сам нас нашел, можно сказать, — замечает Шварцбарт.

— История, должно быть, занимательная. Но прошу вас, дорогие гости, освежиться с дороги и к столу.

Скромное жилище барона — с гобеленами, охотничьими трофеями, массивной резной мебелью и величественным камином в главном зале — трудно назвать скромным. Как и обещанную скромную трапезу: свежий хлеб, лучшие сыры и вина, окорока, отличный выбор дичи и поросенок с вертела. Без лишних изысков, но все румяное и аппетитное — аж слюни текут.

Сам хозяин, надо отдать ему должное, благообразен и мало смахивает на разбойника. С другой стороны, не так-то часто встретишь злодея, похожего на злодея. Мелкие жулики могут выглядеть подозрительно — зло покрупнее отлично прикрываются личиной добропорядочности.

Де Ранкур выглядит бодрым и сухощавым. На вид ему за шестьдесят. За бокалом доброго вина он жалуется на плохую погоду, проклятую подагру, старые раны и скверную охоту. Рассказ о нападении разбойников встревожил его — как и то, что среди них был Луи де Морно.

— Да что вы говорите? Знаю такого. Сватался к моей дочери. Но, по мне, так выглядел охотником за приданым. Боялся — умыкнет дочку неровен час, а у нас сосед как раз овдовел — мы и сговорились. Оставалось траур перетерпеть. Так что я и не привечал таких гостей, и дочку, считай, взаперти год держал. Места-то у нас много и садик есть, но бедняжке ― ни верхом прогуляться, ни на охоту, ни в гости. Что за жизнь?

— Надеюсь, все разрешилось к лучшему? — спрашивает Шварцбарт

— О да, мессир. Сыграли свадьбу в прошлом месяце.

— Счастья молодым, — поднимаю кубок. — И перейдем к делам насущным. Прошу простить мою поспешность, но время не ждет.

Барона мало радует необходимость платить вознаграждение, как и возможность добраться до разбойничьих схронов. То ли начисто лишен жажды наживы, то ли и в самом деле в доле.

— Давно, знаете ли, таким не занимался, — сетует меж тем де Ранкур, — совсем заржавел. Немедля пошлю за шателеном — пусть разберется.

Шателен Реми Гренье оказывается крепким и молодцеватым, чуть старше меня. Горячий конь так и ходит под ним, а помощники выглядят людьми бывалыми. Да, видно, что лютый.

— Но вы же учинили самоуправство, господа, — замечает Гренье, после того, как мы излагаем суть дела. — Самоуправство и самосуд.

— А что нам оставалось делать, драгоценнейший господин шателен? — Маэстро доверительно приобнимает его за плечи левой рукой, чтобы размашисто жестикулировать правой. И правильно делает — рабочую руку лучше держать свободной.

— Друг мой, на нас напали подло и из засады. Без всяких там «желаем здравствовать», «слава Иисусу» или хотя бы «кошелек или жизнь». Вы себе такое представляете? Что ж нам было — таскать за собой десяток пленных головорезов? На дорогах, как мы успели убедиться, небезопасно, а с нами — дамы. К чему такой риск? Пришлось немного проредить.

— Шестеро из столь милых вашему сердцу разбойников живехоньки, — вмешиваюсь я, — хоть и посажены в яму. Магистрат должен был послать за вами.

— Слышали, господин шателен? — продолжает Маэстро. — Мы — люди смиренные и законопослушные. Не говоря уж о том, что мессир ван Хорн блистательно выиграл турнир в честь королевской свадьбы.

— Поздравляю, мессир ван Хорн, но при чем здесь...

— А вот при чем, господин шателен, — спешит объяснить Гвидо. — Его величество, в милости своей, даровал ему право творить все, что заблагорассудится. Например — карать жестоких грабителей и убийц, что, если вдуматься, дело святое и благородное.

Такого права мне, разумеется, никто не давал, но легче всего верится в самую наглую ложь.

— Ну раз так, — выжимает из себя Гренье, тщетно пытаясь отстраниться от итальянского напора и красноречия. — Посмотрим, куда нас приведет этот ваш Шустряк.

— Мы с мессиром фон Шварцбартом и синьором Лупо готовы принять деятельное участие, — говорю, чтобы даже не думал отвертеться.

Шателен задумчиво всматривается в наши лица, в Курта, возвышающегося за нашими спинами, и понимает, что участие мы примем — хочет он того или нет.

— Лучшего подкрепления не смел бы и желать, господа.

Выслушав Шустряка, шателен заключает:

— Два часа отсюда. Трогаемся немедля, чтобы не возвращаться по темноте.

— А не нужна ли вам помощь моих людей, Гренье?

— интересуется де Ранкур.

— Не извольте беспокоиться, мессир барон. Управимся сами, — заверяет его шателен.

Дорога ведет нас по зеленым холмам. Лес сменяют луга и пастбища с овцами. Вдали, у озера, приютилось село с церковкой на горе. Закрывающая горизонт каменная громада с редкими островками растительности привносит немного тревожности в пасторальный пейзаж.

— Видите ту скалу, что торчит отдельно, как зуб во рту моей мамаши?

— С твоей мамашей я, к счастью, не знаком, — ворчит Маэстро. — Своей хватило. Так и что там?

— Вот точно под ним, как раз за теми соснами. — говорит Шустряк, — Но коней придется ниже оставить. На своих двоих сподручнее будет.

— Здесь! — объявляет Жан Шустряк

Подъем выдался крутым, но недолгим — даже запыхаться не все успели. Вход в пещеру, и без того надежно укрытый соснами и выступом скалы, завален камнями. Молча разбираем их, чтобы увидеть узкую, темную щель.

— Дальше пошире будет, — объясняет разбойник.

Он говорит что-то еще, но я не слушаю: мрак внутри меня просыпается и выпускает когти. Что-то здесь не так — иначе он бы дремал, изредка высовываясь со скуки. Пытаюсь загнать обратно, оглядываясь на Маэстро. Плохая идея — выпускать внутренних демонов при бывшем доминиканце. Особенно если не знаешь, в самом ли деле он бывший.

Завожу внутрь факел и вглядываюсь в пещеру, будто там может обитать дракон.

— Батя мой это местечко мальцом нашел, когда у него коза сбежала, — поясняет разбойник. — С тех пор хоронились мы там, чуть что.

— Тебя первым и пошлем, — говорит Маэстро. — На веревке, но чего ж ты еще хотел.

— Нет, — говорю, — первым пойду я.

— Дело ваше, мессир, но там уж наверняка какая-нибудь ловушка, — предупреждает Гренье.

— Постараюсь в нее не попасть.

Маэстро обвязывает меня веревкой. Проверяет надежность узлов, передает Морицу.

— Держите, юноша, вся надежда на вас. Привяжите к сосне и следите, чтобы не отвязалась. Шустряка пущу за вами, мессир, — Гвидо поворачивается ко мне. — Потом — я и Курт. Шварцбарта и его людей тут оставим посторожить.

— Своих тоже оставьте, — говорю. — Успеют зайти.

Маэстро кивает.

— Я за вами, — предлагает шателен.

— Вы в своем праве, — говорю.

С собой шателен берет самого головорезистого из своих головорезов. Передает ему фонарь-кружку.

― Хочу руки держать свободными.

— Да что там внутри по-вашему? — насмешничает Маэстро. — Огр? Дракон?

— Волки, медведь, — невозмутимо отвечает Гренье, — другие разбойники... да мало ли что?

Просовываю факел внутрь. Шершавый, замшелый камень отдает сыростью. Огонь выхватывает из мрака куски стены — то гладкие, будто отполированные временем, то рваные, с глубокими шрамами трещин. Мне дают фонарь-кружку вместо факела. Делаю шаг вперед.

Идти приходится осторожно: под ногами неровный камень и сыпучий щебень. Смахиваю паутину, цепляющуюся за лицо призрачными пальцами. В наступившей тишине слышно, как где-то вдалеке капля падает в воду. Появляется стойкое ощущение, что там впереди, во тьме, кто-то притаился...

Следом за мной, дернув веревку, в проход вваливается Шустряк и его беспокойное пыхтение разрушает торжественную таинственность момента.

— Вот ведь дьявольщина, — восклицает Маэстро, споткнувшись.

— Тут того, — шепчет Шустряк, — мне бы вперед, мессир. Ходов-то много, как бы не заплутать.

— Веди, — принимаю у Маэстро веревку, привязанную к разбойнику.

Лаз постепенно расширяется, но это не приносит облегчения — воздух становится тяжелым и спертым, а тьма нависает и густеет, будто обретает плоть. Ворочается и постанывает, разбуженная нашими шагами, обжигаемая тусклыми огоньками фонарей. И злится, как тьма внутри меня.

— Прегадкое местечко, — ворчит Гвидо и замирает, потому что гулкое эхо многократно повторяет его слова, а язычки пламени тревожно вздрагивают.

Дальше двигаемся молча.

Тонкий солнечный луч появляется неожиданно и кажется чем-то противоестественным. Свет выводит в просторную пещеру. Стены покрыты копотью, но если люди прятались здесь и разводили костры, то ничего удивительного. Воздуха тоже довольно. В глубине замечаю пятно света — сочится из кривого отверстия в своде. Сомневаюсь, что в него можно протиснуться сверху, если тебе больше двенадцати лет.

Но самое удивительное — в другом: стены пещеры покрыты рисунками, сделанными будто детской рукой. Если присмотреться, все становится понятно: вот мчится стадо буйволов, вот птицы летят, вот люди с копьями охотятся на кабана, вот — танцуют у костра, а вот — поклоняются солнцу. Замечаю так же непонятные письмена на стенах. Впрочем, непонятны они, возможно, для меня — Курт и Гвидо упорно пытаются их разобрать.

Веревку отвязываем, наматываем конец на камень — по ней Шварцбарт сможет найти дорогу, но Курт на всякий случай ставил метки на стенах. Маэстро все еще держит Шустряка на поводке.

По указке разбойника, Курт и подручный шателена сдвигают каменную плиту, за которой открывается еще один коридор.

— Извольте видеть, — не без гордости говорит разбойник.

— Mamma mia, che cazzo...! — шепчет Маэстро.

[Здесь и далее прим. автора: Мать моя, какого черта! (ит.)]

Я тоже заглядываю внутрь — и замираю.

Шателен Гренье с его головорезом тяжело дышат за спиной. В конце коридора призрачным светом сочится алтарь, сложенный из человеческих черепов. Над ним будто парит сияющая чаша — широкая, с двумя ручками.

Все растерянно рассматривают чудо. Курт мычит что-то нечленораздельное, но угрожающее, и вытаскивает из своей торбы кусок полотна для перевязок. Взяв у него ткань, осторожно прикасаюсь к чаше, тру шероховатую поверхность. Часть сияния переходит на материю, и расползается по ней неровными пятнами.

Эх, не быть мне ни Парцифалем, ни Галахадом.

— Алхимические фокусы? — Маэстро, таща за собой Шустряка, нагоняет нас.

Курт показывает на чашу, потом хватается за горло, и закатывает глаза — жест понятен без слов. Гвидо вполголоса перечисляет все известные ему итальянские ругательства.

— Грааль, похоже, не святой, — швыряю в стену чашу вместе с тряпкой.

Все, замерев, смотрят, как она распадается на светящиеся черепки.

— Так что, Шустряк, — Маэстро хватает разбойника за шкирку, — ты же не знал, конечно? Ждал, когда кто-нибудь из нас ухватится за чашу и помрет?

— Откуда ж мне знать, — приуныл Шустряк, — я и смотреть туда боялся... черепушки-то... человечьи, как-никак.

— А ты, я вижу, чувствительная натура, — говорю, — Как же ты, предводитель шайки, и не знал, что это надувательство?

Шателен подносит факел и рассматривает черепа. Останавливаюсь рядом с ним, пропуская вперед Курта и Маэстро с Шустряком.

— Узнаете кого-то?

— А-а, — вздрагивает Гренье. — Хорошая шутка, мессир. Пугачи, как видно, от незваных гостей. Черепа давние, похоже.

— Не похоже.

— Да? Почему вы так думаете?

— Там, где не светятся — черные совсем. Может статься, обгорели... Но зачем жечь старые кости?

— Почернели от плесени?

— Не думаю. Тут и тут, — достаю нож и ковыряю остатки обгоревшей плоти. — Уши, скорей всего. Не истлели, стало быть, новые...

Наши изыскания прерывает радостный окрик Маэстро — по всей видимости, сокровища найдены.

Коридор выводит в пещеру потеснее первой, но все же довольно большую, где свалено разнообразное барахло. По всей видимости, его не удалось сбыть с рук: одежда ― не всегда роскошная, разнообразная утварь — домашняя и церковная. В свете факелов поблескивают медь, олово, бронза, но и дерева хватает.

Посреди этого весьма скромного богатства высится удивительная вещь — исполинский каменный саркофаг: по грудь Курту и помощнику шателена, по шею — таким парням, как мы с Маэстро. В длину — в два человеческих роста. Каменный барельеф на саркофаге частично разрушен и покрыт копотью, но все еще поражает множеством фигур и естественностью поз. Особенно красиво заламывают руки и прикрывают лица покрывалами плакальщицы, стоящие по обе стороны колесницы с впряженными в нее крылатыми конями. Квадрига. Покойного явно уважали. Неужели это захоронение какого-нибудь древнего царя?

— Там все! — заявляет Шустряк, указывая на саркофаг.

Маэстро со страстью достойной доктора богословия пытается сдвинуть каменную плиту. Никто не спешит ему помочь: Курт рассматривает барельеф и стертые надписи, я приглядываюсь к Гренье и его помощнику.

— Эй, Шустряк, чего прохлаждаешься? — Гвидо дергает за веревку.

Разбойнику деваться некуда, дюжий подручный шателена тоже приходит подсобить, но как-то нехотя. Плита не подается, хоть убейся. Курт показывает на натертую до блеска грудь нимфы на торце саркофага.

— Да ты издеваешься, — отступает Маэстро, присматриваясь.

Курт тыкает в блестящий рог фавна рядом...

— А ведь ты прав, — признает Маэстро. — Эта парочка явно не подходит к плакальщицам и квадриге...

Он надавливает одновременно на рог фавна и грудь нимфы. В саркофаге что-то щелкает и скрежещет. Помощник шателена и Шустряк невольно отступают назад, но Гвидо привычно дергает веревку на себя. С протяжным стоном плита приходит в движение. Помощник отскакивает подальше.

— Святые угодники! — восхищается Маэстро. — Вы только посмотрите!

В саркофаге и правда много блестящих вещей. Но мне недосуг их разглядывать. Тварь внутри обретает плотность, воет и ломится наружу. Сердце стучит набатом, кровь едва не рвет вены, бьется в висках...

Тихо! Помни свое место!

— Как же мы это все вынесем? — задумывается Маэстро.

Шателен и его помощник как-то очень привычно смотрят на саркофаг, набитый сокровищами, и держатся поближе к выходу. Осматриваю пещеру. Черные паленые круги повсюду: на стенах на потолке. Что-то хрустит под ногами. Белый порошок. Опускаюсь на корточки и прикасаюсь к нему — на пальцах остаются крупинки соли. Сыпали дугой, но ясно, что хотели начертить круг. Мысленно его дорисовываю.

Оказывается, я на границе. Курт и Гвидо — внутри, Шустряк озирается и трясется рядом. Шателен с помощником топчутся у входа. Осторожно отступаю назад. Поближе к Гренье.

— Вижу вас нисколько не занимают сокровища, мессир, — говорит он. Ответить не успеваю — пригибаюсь, ныряю под локтем его помощника, который пытается захватить мою шею сгибом руки. Бью ножом под ребра. Верзила непроизвольно сгибается. Оказавшись у него за спиной, перерезаю глотку. За это время шателен успевает выхватить корд.

— Так это ты — главарь шайки, господин шателен — говорю. — Удобно, ничего не скажешь.

— Даже удобнее, чем ты себе представляешь, — щерится он. — Я честно предупредил о ловушке. Но теперь вам конец, а мои люди уже добивают ваших.

— Не говори "гоп", пока не перепрыгнешь.

Пещера вздрагивает от оглушительного гула.

— Уже перепрыгнул, — на губах Гренье появляется довольная усмешка, которую хочется немедленно стереть. Он прикрывает глаза рукой и я на всякий случай повторяю его жест. Вовремя — пещеру заливает пронзительный свет, жаркий, будто южное солнце в июле. Запахло раскаленным камнем и почему-то амброй и лилиями. Никакой серы.

Шателен бросается к выходу, но я опережаю его на шаг. Делаю то, что пытался сделать со мной его подручный — захватываю шею. Он пытается вывернуться, в его движениях нет паники — лишь спокойная злость. Усиливаю захват. Задыхаясь он бьет локтем воздух, пальцы скребут по моему запястью.

— Ваша взяла, — сипит Гренье, когда острие упирается ему в кадык.

— Корд брось.

Железо с дрожащим, гулким звуком ударяется о камень.

— Молодец, — хвалю я, — Хочешь сберечь шкуру, говори, как это остановить?!

— Никак. Этим уже не выпутаться, а мы можем вернуться чуть позже и поделить добычу.

Как только глаза привыкают к свету, я пытаюсь найти его источник. И нахожу. Великан в два человеческих роста, будто соткан из чистейшего золотистого сияния, лучами расходящегося по пещере.

— Демон, — бормочет шателен. — Это демон. Он всех уничтожит, но мы еще можем спастись.

И я уже понимаю, почему — свет будто замирает, упершись в соляной круг, как в невидимую преграду.

— Матерь божья! — трясется залитый светом Шустряк.

Демон напоминает гигантского юношу-подростка — красивого до невозможности. Все его тело будто состоит из расплавленного золота со стекающими всполохами пламени. Ни рогов, ни копыт, ни хвоста какого завалященького...

Демон медленно поворачивает голову. Его лицо — юное, почти невинное, но взгляд — древний как мир. Он не двигается, но свет вокруг него мерцает и пульсирует, будто дышит.

Маэстро отступает, прикрывая глаза. Шустряк громко молится Деве Марии. Курт завороженно смотрит на существо.

— Имя, — приходит в себя Маэстро, выхватывая ладанки, — Я должен знать его имя!

Одна ладанка летит Курту, другую он крепко сжимает в руке. Гвидо с силой толкает Шустряка прямо на демона, а сам кидается к церковной утвари. Ну уж доминиканец должен знать, как поступать с демонами.

Оказавшись в сияющих объятьях существа, Шустряк даже вскрикнуть не успевает. Сначала смердит паленым, потом немного — жареным, и наконец — горелым. Разбойник пеплом осыпается на пол пещеры, сверху со стуком падает груда обугленных костей, череп отскакивает от них и откатывается в сторону.

Курт, укрывшись за саркофагом, что-то мычит.

— Exorcizo te, creatura! — орет Маэстро, выставляя перед собой руку с ладанкой и распятием — In nomine Dei Patris omnipotentis, et Filii, et Spiritus Sancti!

[Изгоняю тебя, тварь! Во имя Бога Отца Всемогущего, и Сына, и Святого Духа! (лат.)]

Против демона это не очень помогает, зато у меня голова идет кругом и подкатывает тошнота. Моей «креатуре» экзорцизмы не по нутру. Не то, чтобы они действенны, но бывают болезненными, как мне уже случалось убедиться.

— Exorcizo te, omnis immundus spiritus, in nomine Iesu Christi!

[Изгоняю тебя, всякий нечистый дух, именем Иисуса Христа! (лат.)]

Существо разглядывает Гвидо, как ребенок неведомого жучка. Хмурит золотые брови, будто раздумывает: оторвать лапки или отпустить.

— Abscede, Satana, mendax et homicida ab initio! ― не сдается Маэстро. — Adjuro te per Deum vivum, per Deum verum, per Deum sanctum!

[Отступи, Сатана, лжец и убийца от начала времён! Заклинаю тебя Богом живым, Богом истинным, Богом святым! (лат.)]

Наперекор всем заклятиям, демон шагает вперед. В золотом сиянии лицо теряет волчьи черты, он пятится, высоко поднимая распятие, словно святой с фрески.

— Fuge, inimice fidei, hostis generis humani! In nomine Crucis, quae conterit serpentes et dracones!

[Беги, враг веры, враг рода человеческого! Во имя Креста, сокрушающего змиев и драконов! (лат.)]

Боль пронзает голову, резко дергает жилы, как неумелый музыкант струны. Отчаянно борюсь с приступом тошноты. Тьма внутри меня закручивается в тугой узел. Да откуда у бывшего доминиканца и совсем не святого человека такая сила, черт подери?

Гренье, почувствовав ослабление хватки, брыкается. Сдерживаю его, пытаясь совладать с собой. Чиркаю по коже под кадыком, чтобы осознавал свое положение и не рыпался.

— Имя, — хриплю сквозь зубы, — назови имя демона!

Шателен не сдается, успевает выхватить нож из голенища. Бью его об стену, сколько есть сил. Вжимаю его лицо и руку в острый ребристый камень, вожу, стирая кожу — свою, в том числе. Ссадины кровят, но черт с ними.

— Ты заклял демона, — рычу, — усмири свою собачку!

— Нет, — стонет он. — Нет!

— Так повысим ставки, — предлагаю я, и волоку его к кругу.

Разбрасываю соль сапогом — она здесь так давно, что аж въелась в пористый камень, но я стараюсь. Знаю: иной раз довольно и разрыва в волосок.

— Нет! — вопит Гренье, — Я не заклинал демона! Я не знаю, что делать...

Существо не спеша приближается к Гвидо, зачаровано протягивает сияющую руку, будто хочет прикоснуться к кресту.

— Abscede, Beelzebub!! — кричит Маэстро, — Imperat tibi Deus Pater, imperat tibi Deus Filius, imperat tibi Deus Spiritus Sanctus!

[Отступи, Вельзевул! Повелевает тебе Бог Отец, повелевает тебе Бог Сын, повелевает тебе Бог Дух Святой! (лат.)]

Этак ему всех чертей в аду перебрать придется. Вопрос в том — хватит ли времени, ведь, по словам святых отцов, их — легион.

Втягиваю сопротивляющегося шателена в круг. Демон, трясет головой, будто прогоняет страшный сон, поворачивается в нашу сторону. Чистейшая небесная лазурь в его глазах обезоруживает. Как можно бороться с этим светлым, прекрасным и смертоносным существом? Что можно ему противопоставить?

Демон смотрит на разорванный соляной круг, затем — на кровь. Несколько капель моей ничем не выделяются до соляной черты, но за ней, в пронзительном, обжигающем свете, темнеют чуть не до черноты и дымятся. Проклятая кровь.

— Тис и су, о ферон то скотос? — спрашивает юношеский голос, невероятно звонкий и гулкий.

[Τίς εἶ σύ, ὁ φέρων τὸ σκότος; (греч.) → «Кто ты, несущий тьму?»]

Небесный взгляд пробирает до самого моего темного нутра. Я не понимаю его слов, но чувствую радость полета, триумф, а потом ужас и боль падения. Тварь бьется внутри, царапая когтями.

— Exorcizo te, Lucifer, — орет Маэстро, потрясая распятием, — in nomine Dei Patris omnipotentis, et Filii et Spiritus Sancti.

[Изгоняю тебя, Люцифер, именем Бога Отца Всемогущего, и Сына, и Духа Святого! (лат.)]

И вновь подступает дурнота, тварь разъяренно рычит... Демон защищается рукой, но наступает на Маэстро. Очевидно, он не Люцифер.

— Тини тео тыис, о иеревс? — звучит как раскат грома.

— Латрево то алитино тео! — отвечает Гвидо.

[Τίνι θεῷ θύεις, ὦ ἱερεύς; (греч.) — «Какому богу ты приносишь жертвы, жрец?»

Λατρεύω τῷ ἀληθινῷ θεῷ! (греч.) — «Я служу Богу Истинному!»]

И в его словах мне слышится вера, и вызов. Демон замирает.

Краем уха слышу мычание Курта и скрип угля по камню.

Будто в пелене успеваю разглядеть букву «F». Курт показывает палец.

— «F» и единица? — бормочет Гвидо, — «А»! «Фа»... Дальше что?

— Его! — вопит Гренье, вырываясь, и тыкает в меня. — Демон, возьми его! На нем нет амулета!

Демон не спешит меня брать. Растерянный взгляд мечется между мной и Маэстро, будто он пытается понять, что мы такое.

Хватаю почти удравшего шателена за ногу, он с размаху грохается о камни, вскрикивает, но я подминаю его, наваливаюсь всем весом.

Курт тыкает в колесо и солнце на ладанке, в квадригу на саркофаге, показывает Маэстро всю пятерню.

— Эпсилон? — угадывает Маэстро. — Господи, помоги!

Демон приближается к нему, сияющий палец почти касается распятия. Гвидо отскакивает в сторону и выплевывает ему в лицо свой экзорцизм:

— Exorcizo te, creatura, quae vocaris Phaethon, filius Heli, in nomine Dei Patris omnipotentis, et Filii et Spiritus Sancti.

[Изгоняю тебя, Фаэтон, сын Гелиоса, именем Бога Отца Всемогущего, и Сына, и Духа Святого! (лат.)

"F" → "Φ" (фи) — первая буква имени Φαέθων (Фаэтон).

"А" → "Α" (альфа) — вторая буква.

"Эпсилон" → "Ε" — третья буква.

Phaethon, filius Heli (лат.) — Фаэтон, сын Гелиоса.

ΦΑΕΘΩΝ (Фаэтон) - "Сияющий", имя сына Гелиоса (бога солнца).

Расшифровка имени (изопсефия):

Φ (фи) = 500

Α (альфа) = 1

Ε (эпсилон) = 5

Θ (тета) = 9

Ω (омега) = 800

Ν (ню) = 50

Сумма: 500 + 1 + 5 + 9 + 800 + 50 = 1365]

— Ты свободен, Фаэтон. Лети... — шепчу я, так тихо, что сам себя не слышу.

Слова эти приходят откуда-то изнутри, они мои — и не мои. В них нет приказа, скорее пожелание — настолько искреннее и сильное, что противиться ему невозможно.

Происходит невероятное: существо раскаляется докрасна, превращается в огненный столб и, прожигая камень, вырывается на волю сквозь толщу скал. Оглушительный звук режет уши, вибрирует в каждой жиле, пронзает болью мозг. Земля содрогается — еще и еще раз. Нас накрывает дождь из мелких камней, засыпает пылью. Барахло, разбросанное по полу пещеры, дрожит и подпрыгивает. Новый толчок — Гвидо и Курт теряют равновесие, падают на колени. Тварь внутри замирает, будто прислушиваясь к стихии.

Все затихает. С трудом поднимаюсь на ноги, из последних сил тяну за собой обмякшего шателена. Смотрю на небо сквозь оплавленное отверстие в камне.

— Фаэтон, — слышу хриплый шепот Маэстро, — сын бога Гелиоса, просил у отца разрешения править огненной колесницей — солнцем. Отец не позволил, считая, что сын еще не готов. Фаэтон не послушался — угнал колесницу тайком. Увы, то ли он сам не справился с квадригой и рухнул на землю, то ли Зевсу не понравилось подобное своеволие, и он поразил юношу молнией. С тех пор о Фаэтоне ничего неизвестно.

— Вы думаете, это он? — удивляюсь, слыша собственный голос — до того он странно звучит, будто продираясь сквозь кровь, стучащую в заложенных ушах.

— Что я могу знать? Получилось же. Сумма имени: 1365 — сходится. Языческие боги, в любом случае, — демоны. Ничем не отличаются от падших ангелов и прокляты перед Господом.

— Прими-ка этого, — толкаю шателена Курту. — Пока я его не пришиб.

Выбравшись из пещеры, мы обнаруживаем, что люди шателена повязаны, а наши — стоят, задрав головы, и смотрят в небо на летящий огненный столб. Здесь же, к моему несказанному удивлению, — барон с дюжиной министериалов в полной броне... и Лоренца в мужском костюме.

Она бросается ко мне. Я ловлю ее, обнимаю крепко, почти судорожно. Немилосердно пачкаю пылью. Пальцы сами собой цепляются за ткань на ее спине, будто боятся, что она исчезнет, выскользнет из рук. Лоб касается ее виска, и кажется, что ее неровное дыхание сливается с моим. Сердце все еще грохочет, как в пещере, но теперь от ее близости, ее тепла.

Смотрю в небо поверх ее головы. Столб уже напоминает крошечного огненного головастика, затем превращается в точку — и вовсе исчезает.

— Как ты тут оказалась?

— Да все просто, amore mio. Клариссинки кое-что знали о покойном Луи де Морно и шателене. Посекретничав с ними, мы сразу же помчались к барону и уговорили его поехать за вами...

— Малость замешкались, — подхватывает барон, — не знали точно, где пещера, но нашли ваши следы и шли по ним... Подоспели как раз к драке.

— Мы бы и сами справились, мессир, — уверяет меня Мориц. — Но такое счастье было увидеть мадонну и барона.

— Что это было? — Лоренца кивает на небо.

— Пустяки, мадонна, не стоит вашего беспокойства, — заявляет Маэстро, подбоченившись, будто никто не замечает его дрожь, смертельную бледность и пот, ручьями стекающий по запыленному лицу. — Пришлось изгнать демона.

— Вам пустяки, синьор, — ворчит барон, — а землю тряхнуло знатно.

— Искренняя вера и сила молитвы — творят чудеса, — уверяет его Маэстро.

— Воистину, — крестится барон, и оборачивается к Гренье, тряпичной куклой повисшему в руках Курта. — Что же это вы, господин шателен, заделались в разбойники?

— Если бы только это! — вступает в дело Маэстро — этот, если и теряется, то ненадолго. — Должен вам сообщить, мессир барон, что ваш шателен — нечестивый колдун и заклинатель демонов. И лишь очищающий огонь спасет его заблудшую душу.

Его слова заставляют Гренье встрепенуться.

— Нет! Я не колдун! Ничего в этом не понимаю.

— Кто же тогда подчинил себе столь могущественного демона? — Гвидо неумолим.

— Не я! У меня была только ладанка — для защиты. Только и всего! Это старый ведун, иноземец. Орестис — так он себя называет.

— Знаю старика Орестиса, — кивает де Ранкур. — Грек. Отшельничает тут поблизости, сколько я себя помню. А рехнулся еще до того. С ним бывает занятно поговорить, но какой из него колдун?

— Лет пять назад крестьянки нажаловались на него, — говорит Гренье. — Мол, глаз дурной, демонов на село насылает. Пришлось разбираться. Орестис сообразил, что костра ему не избежать — предложил мне сделку. А я в ту пору уже кое-какие дела проворачивал, вот пещера с демоном и его сокровищами мне как нельзя кстати пришлась. Не держать же краденое в доме, предоставленном мне для жизни. А такой схрон — надежнее не бывают. Так что дело Орестиса я замял, да еще и делился с ним добычей. Он — колдун. Самый настоящий. Говорил, связь у него с демоном. Такой это источник силы, что и философский камень не нужен.

— Ладанки он намалевал? — спрашивает Маэстро.

— Да, для защиты от демона.

— Что ж, — задумчиво говорит барон, — едем к отшельнику, если никто не против.

Дверь хижины заперта изнутри, но ничего не стоит вынести ее. Орестис лежит прямо посреди соляного круга на земляном полу: руки широко раскинуты, челюсть отвисла, взгляд устремлен в прореху в крыше. Старик мертв.

— Интересно, что он там увидел, — Маэстро задирает голову, придирчиво разглядывает клочок неба.

— Демона, не иначе, — говорю.

— Взгляните-ка, — Лоренца поднимает с пола залитую воском дощечку.

Если присмотреться, на ней нацарапаны греческие слова.

— «Странное чувство, — переводит Лоренца, — служить божеству и быть его тюремщиком». Я ведь правильно это поняла, синьор Лупо?

Гвидо принимает дощечку из ее рук. Кивает и деловито оглядывается по сторонам.

— Надо обыскать тут все, вдруг еще какие-то записи остались.

Разумеется, он находит еще несколько восковых дощечек, исписанные листы бумаги, клочки пергамента с магическими символами, какие-то подозрительные ножи и амулеты...

— Записи сильно повреждены и частично зашифрованы, — говорит Маэстро. — Но вот послушайте: «В тебе, мой господин, моя жизнь и сила, и власть над миром. Прости меня!»

— Это молитва? — спрашивает Шварцбарт.

— Все может быть. Смотря кому он молился. Вот тут еще смог разобрать: «Жуткая вина тяготеет надо мной. Я предал свой долг. Это меня убьет».

— Соберите все, — распоряжается Лоренца. — Передадим нашему магистру Моретти — пусть разбирается. Надеюсь, вы не против, мессир барон?

— Что вы, мадонна! Предпочитаю держаться подальше от всей этой дьявольщины.

Яму копают прямо во дворе — старик Орестис не из тех, кого хоронят в освященной земле.

— Лицом вниз надо бы, — советует кто-то из людей барона. — Покойник-то нечистый.

Его слова встречены одобрительным гомоном.

― И солью посыпать.

— Камень в рот вложить!

— Железный гвоздь в сердце забить!

— Мы, пожалуй, не будем мешать, — говорит Лоренца, пытаясь скрыть отвращение к местным обычаям. — Вы лучше знаете, что делать в таких случаях.

Мы отходим в сторону, только Гвидо Лупо задерживается рядом с телом Орестиса.

— Кем бы он ни был — язычником или колдуном, — помолимся о спасении его грешной души.

Мой взгляд невольно задерживается на Гвидо, склонившемся над трупом. Лицо его даже кажется не таким хищным, как обычно.

— Не нам судить, amore mio, — шепчет Лоренца одними губами, будто в ответ на мои мысли. Вот только кого судить? Орестиса? Маэстро? Суеверных бароновых министериалов?

— Да-да, — поспешно соглашается барон. — Не годится хоронить человека без слова Божьего.

Под стройную латынь Маэстро в грудь покойника пытаются вбить железный гвоздь.

— Не так, — прерывается Маэстро, и завладевает клевцом. — Сильнее надо. Во имя Отца, Сына и Духа Святого...

Мощный удар крушит ребра, длинный ржавый гвоздь впивается в мертвое сердце колдуна.

— Аминь! — объявляет Гвидо, возвращая клевец ошалелому министериалу.

Дело осталось за малым — вынести сокровища из опустевшей пещеры и разделить их по справедливости. Среди находок оказываются и очень древние вещи, в ценности которых убеждены Лоренца и Маэстро. Разделить их не так уж просто, но справедливым нашли такое решение: Де Ранкур, на правах хозяина, выбирает, что ему понравилось; Лоренца, от имени дома Медичи, выкупает все остальное. Помимо доли из общей добычи, барон жалует нам награду за уничтожение банды. Все счастливы — кроме разбойников и бывшего шателена: их ждет виселица.

После стычки с разбойниками, желание попробовать меня на зуб как рукой снимает — что всегда к лучшему: резать глотки людям Лоренцы мне не улыбается. Во-первых, это невежливо. Во-вторых, каждый наемник денег стоит. Зачем добро переводить?

Щедрое предложение распределить значительную часть моей доли на всех встречены с восторгом. Мы с Морицем, Куртом и Ральфом фон Шварцбартом (они ни с кем не делились своими долями, но считались моими людьми) становимся своими в компании. Тем более, что Курта все зауважали, насмотревшись на его операции. Мате, простившийся было с жизнью, получив стрелу промеж глаз, так и вовсе наш лучший друг. Наконец — о чудо! — никого больше не раздражает немецкий язык. На пирушке по случаю дележа добычи все весело и со знанием дела распевают по-немецки про «давайте накатим».

Лоренца за всем этим наблюдает, не вмешивается — но не вмешивается настолько красноречиво, будто тоже пробует меня на зуб: гожусь я в князья-кондотьеры или нет.

В баронском замке, где для непрошенной, но влиятельной гостьи нашлась комната с кроватью, можно отдохнуть от бдительного внимания эскорта и наконец-то побыть наедине.

— Вот это место, — пальчик Лоренцы скользит вдоль тонкой полоски волос на моем животе от пупка до члена, — называют тропой греха.

— А где тогда стезя добродетели? — смеюсь я.

— Здесь!

Она кладет мою руку на свое лоно, бесстыдно направляя ее. Склоняюсь к стезе добродетели — и следую по ней губами и языком.