Глава 25:Тишина после выстрелов

Тишина может быть громче выстрелов.Эмма узнала это в ту ночь.

Когда машина остановилась возле старого мотеля на трассе, Юнги заглушил мотор, но не сразу вышел. Его пальцы всё ещё лежали на руле, напряжённые, как стальные. Лицо было каменным, но дыхание выдавало — он тоже сломан.

Эмма открыла дверь и вышла первой. Холодный воздух ударил в лицо, пропитанный запахом бензина и мокрого асфальта. Всё тело ныло, но внутри — пустота.

Она слышала в голове смех Ханы. Слышала её голос, её последние слова."Уходите! Это ловушка!"

Эти слова теперь царапали изнутри, как лезвия.

В номере мотеля было сыро и душно. Дешёвые занавески, пятна на ковре, лампа, которая мигала, будто не выдерживала чужой боли.

Юнги закрыл за ними дверь и бросил ключ на стол. Его шаги были тяжёлыми. Он сел на край кровати, снял куртку, достал пистолет и положил его рядом, как будто даже во сне собирался держать при себе оружие.

Эмма осталась у окна. Глаза уставились в тёмное шоссе, где иногда проезжали редкие машины. Каждая пара фар казалась ей чужой жизнью — людьми, которые не знали и никогда не узнают, что где-то, в каком-то складе, погибла её семья.

Она прижала руки к лицу. Тело дрожало.

— Эмма. — Голос Юнги был низким, усталым.

Она не ответила.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Отдохнуть? — Она обернулась. Голос сорвался, стал резким. — Ты серьёзно? Хана умерла, а ты говоришь мне лечь спать?

Он посмотрел на неё. Долго, внимательно. В его взгляде было не равнодушие — но что-то другое.

— Если ты сломаешься сейчас, мы оба погибнем.

Эти слова ударили в неё, как плеть.

— Сломаюсь? — она шагнула ближе, глаза блеснули. — Ты думаешь, я сломалась? Я потеряла единственного человека, который был моей семьёй, и всё, что ты можешь сказать: «не сломайся»?

Он поднялся. Теперь они стояли почти вплотную. Его тень падала на неё, глаза горели в тусклом свете.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он тихо. — Но если ты позволишь этой боли разорвать тебя, ты не сможешь идти дальше.

— А если я не хочу идти дальше? — её голос дрогнул. — Если всё это… если всё это больше не имеет смысла?

Он резко схватил её за запястья. Его пальцы были горячими, хватка жёсткой.

— Нет, Эмма. — Его голос был низким, глухим, почти угрожающим. — Ты не имеешь права сдаваться.

Она замерла. Их дыхания смешались. Его лицо было так близко, что она чувствовала жар его кожи, запах табака и металла.

— Почему? — выдохнула она. — Почему я не имею права?

— Потому что если ты упадёшь, я упаду тоже. — Он сказал это с такой яростью, будто признавался в чём-то, что скрывал слишком долго. — А я не могу позволить себе потерять тебя.

Она не знала, что сказать. В груди всё горело, пальцы дрожали. Внутри неё боролось всё: боль, гнев, желание кричать и желание прижаться к нему, чтобы не утонуть.

Он отпустил её, но взгляд не отвёл.

— Я видел смерть сотни раз, — сказал он. — Я привык. Но сейчас… — он сжал кулаки. — Я не хочу, чтобы ты привыкла.

Эмма отступила на шаг. Её дыхание было сбивчивым, глаза блестели.

— Слишком поздно, — прошептала она. — Я уже привыкла.

И эти слова были правдой. Хана стала последней каплей. Эмма чувствовала, как в ней что-то умирает — та часть, которая ещё верила в будущее, где нет крови и пуль.

Она опустилась на пол, обхватила колени руками. Юнги смотрел на неё, и в его глазах впервые мелькнула растерянность.

Он присел рядом, осторожно, будто боялся спугнуть. Его рука коснулась её плеча.

— Я не дам тебе исчезнуть, — сказал он.

Эти слова были не обещанием. Это была клятва.

Ночь тянулась бесконечно. Эмма лежала на кровати, отвернувшись к стене. Сон не приходил. В голове снова и снова мелькали картины: склад, кровь, падение Ханы.

Она чувствовала, как рядом дышит Юнги. Он не спал. Просто сидел в кресле у двери, как страж.

Иногда их взгляды встречались в темноте. И каждый раз в этих взглядах было слишком много того, о чём они не говорили.

Иногда он подходил ближе, поправлял одеяло, едва касаясь её руки. Это прикосновение было простым, но оно жгло её сильнее любых слов.

Она ненавидела себя за то, что в этой боли появлялось ещё и что-то другое — притяжение, которое невозможно было остановить.

Под утро Эмма вышла на улицу. Воздух был свежим, пах бензином и дождём. Она смотрела на рассвет, который будто смеялся над их потерями: солнце вставало так же, как вчера, будто ничего не случилось.

Юнги вышел следом. В его руках дымил кофе в бумажном стакане.

— Держи. — Он протянул ей.

Она взяла, пальцы коснулись его руки. И этот короткий контакт был слишком долгим.

— Мы будем мстить? — спросила она, не поднимая глаз.

— Да. — Его голос был твёрдым. — Но сначала — выживем.

Она кивнула. Сделала глоток кофе. Горячая жидкость обожгла губы, и она вдруг почувствовала, что всё внутри сжимается.

Слёзы всё же прорвались. Она закрыла лицо руками, и её тело содрогнулось.

Юнги обнял её. Сначала осторожно, потом крепко, так, что она почувствовала его сердце. Он не сказал ни слова. Только держал.

И впервые за всё время Эмма позволила себе плакать.

Когда солнце поднялось выше, они снова сели в машину. Дорога впереди была долгой, и каждый километр приближал их к войне, которую они не выбирали.

Эмма смотрела на горизонт. Хана ушла, и эта рана не заживёт. Но рядом сидел он. Его рука снова легла на её бедро.

И она поняла: доверие и выживание больше неразделимы.

Она сделала выбор. И этот выбор изменит всё.