Со стороны

Еще один камень с бульканьем устремляется ко дну, а А-Цин представляет, что снаряд только что повстречался не с поверхностью воды, а с кое-чьей паскудной рожей. Признаться, не слишком помогает — злость накатывает лишь сильнее, заставляя сжимать кулаки до глубоких отметин ногтей на ладонях, швыряться-то больше нечем. И это уже настолько привычное состояние, что А-Цин даже не может толком вспомнить, сколько раз за последнюю луну она в гневе хлопнула дверью, чтобы сбежать сюда.Этот негодяй опять ее выставил дурочкой перед даочжаном, а сам прикинулся невинной овцой, павшей жертвой пустых упреков. В ушах звучит хриплое: «И чего это Слепышка снова беснуется? Наверное, головой ударилась! Ее бы в храм отдать, там дурных привечают...» Его бы самого в храм! А еще лучше — на кладбище перед ним, да разве земля такого выродка примет? Выплюнет обратно, как пить дать...А-Цин никогда не сможет взять в толк: как можно связаться с тем, чьего имени даже не знаешь? Ах нет, именем спустя полтора года паразит все-таки обзавелся, теперь его нужно величать Ченмэем! Что за кличка такая, совсем ему не подходит: это ж в каком месте он замечательный? Но спрашивать не стоит, а то — не приведи Небожители! — даочжан начнет в красках рассказывать и очень обидится, когда услышит, как кого-то выворачивает наизнанку...А-Цин понимает, что некоторым людям не хватает лишь дружеских и родственных чувств, чтобы унять душевную тоску и одиночество, и не может винить Сяо Синчэня за простые человеческие желания. И даже почти не возмущается, что ее мнения на этот счет никто не спрашивал, хотя было бы неплохо хоть предупредить, прежде чем начать зажиматься по всем углам похоронного дома! И ведь не признаться же вслух, что глядеть на эти представления без содрогания нет никаких сил... А отвернуться не получается — впечатлений на десять лун вперед, которые описать можно исключительно полным ужаса «Видала я некоторое дерьмо».Но все-таки, что даочжан вообще нашел в канавном босяке, источающем скверну? Подумаешь, тоже заклинатель — да мало ли таких на свете, этого совсем недостаточно для того, чтобы стать родственными, чтоб их, душами! Шутки мерзкие шутит — так и вовсе не украшение, пускай даже самой А-Цин иногда хочется захохотать, но в жизни виду не подаст. А про лицо и говорить нечего: не так уж подлец и хорош, как про себя говорит, да и незрячего одной внешностью не купить... Ох, ну как такого светлого и доброго человека угораздило повестись на что-то столь дрянное? Вот уж и правда, любовь зла!Но Сяо Синчэнь, похоже, так не считает — ему все по нраву и ничьи возражения он слушать не желает. Осуждайте, сколько влезет, даже не почешется! За долгие годы раздаривания благодати каждому встречному в нем все же зародилась жажда иметь хоть что-нибудь только свое, личное, чем он делиться ни за что на свете не станет. Но вот незадача: по несчастливой случайности этим чем-то стал Ченмэй, который совсем не заслуживает звания достойного улова. А как даочжан трясется, будто кто на такую падаль позарится да уведет! И то ли смешно, то ли тошно... А еще жалко.Переведя дыхание, А-Цин подбирает подол, чтобы с негодованием пнуть воду. И снова — никакого толку с этого нет, прямо как с Ченмэем. Тот тоже подобен воде: затопил все вокруг и никуда не деться, и бить его бессмысленно... Ввалит в ответ, а потом еще кривляться как обычно начнет да рассуждать, мол, от Слепышки совсем спасу нет, жениха ей, что ли, поискать, чтоб не зеленела от зависти? Тоже увечного, чтоб сбежать не мог...— Да было бы чему завидовать! — с яростью выплевывает она. — Меньше всего мне нужны эти глупости...А-Цин очень хотелось бы во всеуслышанье заявить, что Сяо Синчэню обманом навязали эти — вот так чушь! — «взаимные чувства», но увы и ах. Даже будь она слепой на самом деле, то заметила бы, что в даочжане загорелось что-то гораздо раньше, чем его на тот момент еще «юный друг» сам решил на него кинуться. Как там дело в точности обстояло, неизвестно, но можно ручаться, с чьей стороны поползновения были... И нет, никому здесь не нравится думать об сей мерзости больше положенного!Однако ложь в этой якобы любви все равно есть. Опять же — А-Цин страстно желала бы уличить Ченмэя в том, что тот попросту издевается над доверчивым даочжаном, но дело совсем в ином. Докучливый ублюдок если и глумится, то в первую очередь над самим собой: стоит ему хотя бы невольно схватить даочжана за руку на рынке, чтобы отгородить от неучтивой толпы, спустя мгновение на его лице отражается недоумение, сменяющееся раздражением, а после смирением. Да даже когда Сяо Синчэнь его зовет этим новым имечком, дергается, точно ему вломили под дых, но тут же растягивает губы в гадливой ухмылке, словно безмолвно себя успокаивает.А уж когда речь о чем-то более значимом... В эти моменты у Ченмэя такое лицо, будто в его голове раз за разом разбивается горшок, и он спешно собирает черепки обратно, искренне веря, что получилось поставить все кусочки на свои места. Иногда А-Цин кажется, что эта клятая посудина рассыпалась в прах еще тогда, когда раненый найденыш открыл глаза во дворе похоронного дома и увидел, кто его спас.Но говорить об этом она не смеет — боится. И совсем не мягких укоров даочжана о том, что нехорошо врать честным людям и прикидываться калекой. Настоящая опасность исходит от Ченмэя, который, конечно, уже перестал ее подозревать в притворстве, но церемониться не станет... И сбежать камушки кидать уже не позволит.— Эй, Слепышка, набушевалась? — тянет с неприязнью голос за спиной, и огромных трудов стоит не вздрогнуть всем телом.Вспомнишь... вот оно самое и явится, ага! И давно он там? У ненастоящих слепцов, к сожалению, слух не обостряется... Но нет, нельзя показывать страх!— А тебе что за дело? — фыркает А-Цин и даже головой не ведет. Не на морду же поганую ей любоваться!— Мне — никакого. А даочжан с меня душу вытрясет и принудит за тебя с ним за компанию печься, когда ты соплями обвешаешься. — В голосе Ченмэя слышна пренебрежительная насмешка. Наедине он всегда говорит чуть иначе — почти без хрипотцы, предназначенной не иначе как для очарования Сяо Синчэня.По ногам плещет озерная вода, действительно довольно холодная, чтобы подхватить хворь и слечь с ней. От пылающей досады как-то и не замечала... Но не выбегать же по первому зову? Однако А-Цин все-таки поворачивается всем телом, но лишь для того, чтобы убедиться в своих подозрениях. Так и есть: на лице подлеца точно огромными иероглифами написано «На кой мне это все нужно?», и это прочитает даже тот, кто грамоте не обучен. Правда, видать, быстро нашелся ответ на сей каверзный вопрос — Ченмэй улыбается с ехидцей, мысленно нахваливая себя за прозорливость.— Ну так и не пекись, — буркает А-Цин, с горечью осознавая, что уже проиграла в этой битве. Не считать же это за достойный ответ? А водичка-то будто как назло все холоднее, но хочется остаться стоять мерзнуть вопреки всему. Может, она и не против, чтобы даочжан наконец вспомнил, что тут не только его разлюбимая докука есть... И надо же, послал его на поиски! Не мог же Ченмэй по своей воле за ней прийти?— И в мыслях не было, — равнодушно хмыкает тот, перекатывая что-то во рту — наверняка конфету. И сообщает, складывая руки на груди: — Я в воду за тобой не полезу. Так что считаю до трех, а за это время ты сама выходишь, натягиваешь свою обувку и как миленькая идешь обратно. А если нет... — Ченмэй многозначительно замолкает, разглядывая темнеющее небо.— А если нет, то что? — с вызовом интересуется А-Цин. — Придумаешь для даочжана сказочку, что меня сожрали волки или разбойники унесли?— Да ты просто кладезь идей! — наигранно восхищается этот нахал и, как обещал, начинает: — Раз... Два...А-Цин, стараясь унять бешено скачущее сердце, наблюдает за медленно и бесшумно плывущим по воздуху длинным черным мечом, появившимся из-за чужого плеча. Когда-то ее уже пытались проткнуть этим клинком на пробу, и этого не произошло лишь потому, что у нее получилось изобразить, что она ничего не видит. Почему-то сейчас она не уверена, что ее ждет столь радужный исход, но упорно остается на месте.— Три, — отсчитывает Ченмэй, щелкая пальцами.Меч по его велению описывает вокруг А-Цин дугу и... с силой опускается лезвием плашмя ей пониже спины, вынуждая сделать неловкий шаг в направлении берега.— С ума сошел! — громко возмущается она, хватаясь за ушибленное место. Такого даже обворованные селянские извращенцы себе не позволяли! — Да как ты... Что ты... Ай! Да сейчас я, сейчас... Да хватит уже! Я даочжану пожалуюсь!.. Он тебе знаешь что устроит, если подумает, что ты... Ну больно же!Руки очень натурально трясутся от обиды, и А-Цин не с первого раза хватает оставленные на земле стоптанные туфли, словно и впрямь не может их нашарить. Убедительная картина, заслуживающая удовлетворенного кивка.— По пути не забудь сочинить историю пожалостливей о том, как заблудилась — глядишь, и тебе перепадет, по голове погладят. Возможно, я даже не стану возражать. Но вряд ли.Проклятый меч возвращается за спину Ченмэю, неспешно идущему к городу. Наверное, стоит его нагнать — на улице уже почти стемнело, и лучше держаться поближе к хорошо знакомой напасти, чем к доселе неведомой, которая может скрываться в округе. Должен же с мерзавца хоть какой-то прок быть, ведь не зря к нему даочжан так прикипел... Но пускай не думает, что это перемирие!