20

Я сидел на кровати в ее комнате и ждал, когда она вернется из душа. Почти ничего не изменилось с моего прошлого визита сюда. На маленькой тумбочке у кровати стоял флакончик с духами, запах которых я узнавал всегда, тут же была фоторамка, которую я ей подарил на день рождения. Наша с ней фотография до сих пор там стояла, и я, посмотрев на наши счастливые, улыбающиеся лица, почувствовал дискомфорт внутри. Я окинул комнату более пристальным взглядом, и нашел на подоконнике своего огромного розового медведя, которого я подарил ей перед тем, как лишить ее девственности. Я ведь лишил ее девственности...

Вспомнилось, как мы встретились. Она сидела в кафе и ловила Wi-Fi, ей там нужно было скачать инфу то ли для доклада, то ли еще для чего. Я скучал за своим столиком. Потом вид рассерженной, покрасневшей девушки меня зацепил. У нее явно не получалось подсоединиться и сделать то, зачем она сюда пришла. Я подошел к ней и спросил, не нужна ли ей моя помощь. Она сначала огрызнулась, а потом спохватилась, прижала руку к губам и посмотрела на меня такими невинными, чистыми глазами, что я сразу протянул ей свой телефон, на котором только сегодня настроил доступ в Интернет. Потом мы обменялись телефонами, добавились в друзья ВК, и у нас все началось так, как начинается сейчас у всех.

Так ведь я был ее первым мужчиной в жизни. Я досадливо потеребил волосы на голове, боясь развивать свою мысль дальше. Нет, неужели и правда я такая скотина? То есть, все по плану, как Паша и сказал? И я единственный, кто ее использовал в этих отношениях, покупая ее каждый раз за кино, сладкий поп-корн, подарочки и слащавые смсочки? И вся моя агрессия к ней, все презрение к ней и ее поведению, к ее чисто женским слабостям и колкостям – это все было продиктовано мне неудовлетворенным эго? Я порвал с ней как последний придурок, потому что просто не ответил ни на одно ее сообщение и ни на один звонок? То есть, у меня даже храбрости не хватило объяснить ей все так, как есть?

Меня подбросило вверх от неожиданности, когда лязгнула защелка на двери ванной комнаты. Она, порозовевшая от горячей воды, с мокрыми, завившимися как лапша из бич-пакета, волосами вошла в комнату, глядя на меня неуверенно и несмело. Все как в тот самый-самый, первый-первый, самый болезненный раз. У меня перед глазами вдруг всплыло ее бледное, испуганное лицо, она вцепилась тогда в мои плечи и брови преломились и поползли вверх. Она не понимала, что с ней происходит, она не могла никак это остановить, эту боль, эту кровь, меня, в конце концов. А я бился в нее как какой-то скот, как огромный боров, не обращая внимания на ее зажатые губы, на ее зажмуренные глаза, на ее сведенное судорогой совсем молодое еще тело. А мне нужно было только одно. Я не думал, я только хотел ощутить себя в ней, я хотел взять ее и навсегда остаться внутри.

Блин, кого-то мне это напоминает...

Только она почему-то не била меня и не ругала, не истерила на следующее утро. Она нежно прижалась к моей спине и, когда я повернулся, посмотрела очень кротко и радостно, освобожденно как-то.

А потом я ее бросил, не сказав ни одного слова и называя впоследствии ее меркантильной сукой.

– Ну, что? – Тихо спросила она, сжав руки на полотенце.

Я вдруг посмотрел на нее совершенно по-новому. Она предстала передо мной во всем своем сиянии Марии Магдалины, так много раз познавшей мужчин в своей короткой жизни. Коротенькое полотенце вокруг ее тела превратилось в шелковое одеяние кроваво-багрового цвета. В ее волосах играли множественные блики солнца и луны, скрестившиеся в небе. Ее грудь величаво поднималась и опускалась, выпуская через узкие, хрустальные ноздри воздух из ее тела.

– Юля, – прошептал я и свалился с кровати на колени, – Юля, прости меня... Прости меня, Юля.

Я ухватился за ее бедра и прижался к ним. Они были влажными после душа и пахли кокосовым мылом. Я пришел сюда, чтобы в последний раз использовать тебя, чтобы причинить боль тебе еще раз, чтобы сделать все симметричным и правильным. Я хотел тебя использовать, Юля. Как и всегда.

– Воганов... – испуганно выдохнула она, – ты... Артем. Что с тобой?

Я не мог отнять лица от ее колен. Ее руки осторожно легли на мои плечи, поднялись, погладили по голове.

– Артем, что случилось? – Она опустилась ко мне и взяла мое лицо в свои руки. Я не мог смотреть в ее глаза. Казалось, тысячи грешников уже тянули ко мне свои костлявые руки, потеряв терпение и негодуя.

– Юля, – сглотнув, сказал я, – прости меня, пожалуйста. Я такое дерьмо.

Мы сидели с ней на полу как самые первые люди на земле. Как люди, неожиданно встретившие друг друга среди листьев джунглей. Как люди, пораженные своей схожестью и различием. Как люди, смутно помнящие, что раньше между ними что-то было. Она часто заглядывала мне в лицо, а я, уперевшись затылком в дверцу шкафа, говорил все, о чем думал, сиплым, тихим голосом.

Я выходил из ее комнаты спустя полтора часа нетвердой походкой как очнувшийся после долгой комы. Нет, я не притронулся к ней. Я больше не мог настолько ее унижать. Вместо этого я рассказал ей все. Все-все-все, вплоть до своего исследования насчет мазохизма. Я рассказал ей про Антона, про то, что он со мной сделал. Я рассказал ей про Пашу, и про то, как я избил его за правдивые слова. Я рассказал ей про наши отношения с моей точки зрения, про то, как хотел сделать ее пробником и посмотреть, что я буду чувствовать. Она слушала меня с широко открытыми глазами, боясь поверить в то, что слышит. А когда я замолчал, она для приличия дала мне пощечину, потому еще одну, по другой щеке, и спросила:

– И что? Что ты теперь будешь делать?

Я знал, что я должен делать. Потому что до меня вдруг дошло, в чем была вся моя проблема, и каким я был идиотом, когда вгрызался в этот мир, ненавидя его за то, что он обделил меня чем-то. Я чувствовал, что что-то во мне пошло не так и что я явно отличаюсь от других. Я не мог принять себя таким, но я понимал, что это-то я и должен сделать, чтобы не закончить свою жизнь где-то в яме с наркотиками, водкой и шанкрами по всему телу.

Я порывисто обнял ее напоследок и выбежал прочь, под летящий белый снег.

Снег делает весь мир тише. Если бы только снег умел идти в моей душе, чтобы покрыть сплошным белым одеялом мое разрывающееся сердце, мою гниющую душу и свернувшиеся от голода кишки. Я медленно брел по белым улицам, собирая в ладошку особо крупные снежинки. Почти все они были слипшиеся, как хлопья порошка или кусочки сладкой ваты. Когда их собиралось слишком много, я подносил руку к лицу и дул на них, чтобы они посыпались вниз, как в пузырьке с фигуркой Кремля, укрывая под собой дороги, дома, людей и магазины. И меня вместе с ними.

Я был неправильный и ущербный. В этих статьях было написано, что я был извращенный. Что это все вело к девиациям в поведении. Что раньше таких людей запирали и лечили. Не знаю, как бы я себя чувствовал там, среди других таких же, как я, в этот очень тихий, очень снежный день.