10

— Эй, отдайте мяч!

— Ишь чего захотел, Фимочка.

Голоса прозвучали сдавленно, насмешливо. Высокие шпалы, ака одноклассники, снова издевались над ним, забрав его единственную игрушку — ту, с которой он пришел в школьный двор, надеясь просто провести время в одиночестве.

Но одиночество ему не полагалось.

Мяч вырвали резко, с грубой небрежностью. Серафим даже не успел удержать его — только захрипел от напрасного усилия, слабый звук утонул в их раскатистом смехе.

Мяч летел из рук в руки, подпрыгивал в воздухе, словно живое существо, которое жестоко швыряют и топчут. С каждым ударом о землю что-то внутри него сжималось и ссыхалось. С каждым попаданием в лужу, в пыльные выбоины во дворе, их триумф становился все явственней.

Серафим метнулся вперед, руки дрожали, пальцы сжимались в бесполезные кулаки. Он дернул одного за рубашку, вцепился изо всех сил.

— Верни, — сипло выдохнул он, но слова прозвучали жалко.

Одноклассник склонил голову набок, ухмыльнулся — и запустил мяч в воздух.

Серафим смотрел, как тот падает в кусты, скрываясь за ветками и листьями, растворяясь, словно никогда не существовал.

Он еще несколько секунд стоял потрясенный, а потом просто опустился на колени.

Во дворе, опустевшем после их победного ухода, он остался один.

Он закрыл лицо руками, и слезы, которых он старался не показывать, наконец прорвались наружу. Беззвучные, горячие. Солнце палило в спину, безжалостно, равнодушно. Оно грело асфальт, но не могло согреть его.

***

— Эй, Фимочка, сейчас раскрасим твою морду!

Одноклассник, ухмыляясь, стащил у соседки помаду и принялся размазывать ее по лицу Серафима. Движения были грубые, быстрые, словно он выводил на его коже какие-то издевательские символы. Сначала несколько небрежных линий, потом хаотичные мазки. Он не жалел помаду, а Серафим не сопротивлялся.

Рядом раздался смех — довольный, громкий, раскатистый. Кто-то одобрительно хлопнул обидчика по спине. Кто-то шепотом кинул комментарий, от которого у Серафима внутри все похолодело.

Терпеть. Как всегда.

Когда они ушли, он молча пошел в туалет, не глядя в зеркало. Подошел к раковине, включил воду.

Первые попытки смыть помаду только размазали ее еще больше — темные пятна на бледной коже выглядели как следы побоев. Вода была ледяной, до ломоты в пальцах, но он тер и тер, пока не добился приемлемого результата.

Только тогда, не сказав ни слова, он вышел из школы.

Домой не хотелось. Дом не был убежищем.

Он просто ходил по улицам, никуда не торопясь, бездумно петляя по одному и тому же маршруту. Прохожие были размытыми силуэтами. Лишь когда ноги начали гудеть, он все-таки повернул к дому.

Как только дверь квартиры захлопнулась за спиной, он быстро скользнул в свою комнату, не поднимая глаз.

Бросил рюкзак на кровать. Откинулся на стуле.

Взгляд упал на лезвие и пачку бинтов на столе.

Сердце забилось чуть быстрее.

Он протянул руку.

***

— Серафим, спасибо за приглашение, но, думаю, нам лучше остаться друзьями.

Она говорила мягко, тщательно подбирая слова, словно боялась ненароком ранить его сильнее, чем это было неизбежно. Но в голосе не было ни малейшего колебания.

Засушенная ромашка в его руках вдруг показалась безжизненной, хрупкой, как сама надежда, которая рассыпалась в пыль в тот момент, когда она развернулась к нему спиной.

Она уходит. Спокойно, уверенно, будто этот разговор ничего не значил. Ветер играл ее волосами, солнце ловило их светлыми бликами.

Серафим не мог оторвать взгляд, хотя смысла больше не было.

Абсолютная пустота внутри.

Он машинально сжал цветок, чувствуя, как ломаются сухие лепестки. Потом разжал пальцы, и крошечные обломки упали на асфальт.

По привычке он направился на пустырь, туда, где его никто не найдет.

Серафим упал на землю, раскинув руки, уставившись в небо. Серое, затянутое облаками.

Лезвие в кармане было ощутимо тяжелым, как последнее прибежище.

Он не достал его. Вместо этого вытащил сигарету, дрожащими пальцами поднес ко рту, чиркнул зажигалкой. Первый вдох — едкий, резкий, обжигающий горло.

Дым поднялся вверх, растворяясь среди облаков.

***

Кругом белые стены. Давящие, безликие, стерильные. Они не дают ни уюта, ни надежды — только гнетущую пустоту. За решетчатыми окнами — чужая свобода, до которой не дотянуться.

Санитары привычно подхватывают его под руки, ведут на процедуры, словно сломанную куклу. Их хватка крепкая, но механическая, лишенная сочувствия. Они не смотрят в глаза, не произносят лишних слов.

Всё потому, что мать спалила.

Звуки здесь — странная симфония безумия. Приглушенные стоны, гулкие шаги по линолеуму, редкие всхлипы в соседних палатах. Даже шорох штор кажется чужим голосом, добавляя в эту какофонию тревожные ноты.

Молитвы здесь не произносят — никто не верит в спасение. В ночной тишине слышно только скрип кроватей и дрожащие выдохи тех, кто больше не борется.

Каждый день — копия предыдущего. Те же пустые взгляды врачей, записывающих в карточке цифры, диагнозы, новые дозировки. Они не видят человека — только объект лечения.

Серафим пишет стихи на полях своих медицинских карт и справок, рифмы выворачиваются изнутри, рождаются из боли. Он знает, что его за это накажут. Окунут в ледяную воду, вколют что-то, что сведет мышцы судорогой и бросит в беспамятство.

Но ему даже легче. Потому что в эти мгновения он перестает быть собой.

***

Как только ему исполняется восемнадцать, мать без церемоний выставляет его за дверь. Бросает его вещи на лестничную площадку, как мусор, что пора вынести. Ее голос ровный, усталый, но в нем нет ни капли сожаления.

— Я больше не могу, Серафим. И ты тоже не должен. Живи, как хочешь.

Дверь захлопывается перед его лицом.

Он не кричит, не стучит, не умоляет. Только молча смотрит на обшарпанную дверь, за которой уже давно ничего для него нет.

Серафим не винит ее. Разве можно винить человека за то, что он не вынес ношу, которая с самого начала была ему неподъемна? Он уходит, не оглядываясь.

Единственное, что осталось от прошлого — справка из дурдома с диагнозом, покореженная голова и ощущение, что он никогда не был ни нужен, ни важен.

***

— Привет, я Катя! Ты новый бариста?

Какая-то девчушка с улыбкой во все лицо протягивает ему руку. Серафим не понимает, какую реакцию должен выдать, поэтому просто огибает ее и идет в подсобку.

Она встречает его резким запахом молотого кофе, перемешанным с нотками моющего средства. Узкое помещение кажется тесным, шкафчики и полки уставлены банками, сиропами и коробками с фильтрами. В углу стоит потрепанный диван, явно переживший не один вечер уставших работников.

Серафим молча открывает один из шкафчиков, проверяя, на месте ли запасы кофе и чистые стаканы. Вроде все в порядке. Он вешает сумку на крючок, не спеша, словно оттягивая момент возвращения в зал.

В мутном зеркале на дверце шкафа мелькает его отражение — усталый взгляд, сутулые плечи. Он быстро отводит глаза.

Будет ли в порядке?

Скорее всего, нет. Но выбора у него нет тоже.

***

Его дни сливались в однообразный, монотонный цикл: приход на работу затемно, уставшие движения рук, когда он взбивал молоко для капучино, ритмичные постукивания металлического питчера о стойку, чтобы избавиться от лишней пены.

Вскоре он довел все до автоматизма. Машинально взбивал молоко до идеальной температуры, ловко выливал его в чашку, создавая узоры, не задумываясь. Напитки были совершенны, и клиенты боготворили его за это.

Катя иногда заглядывала к нему в подсобку, весело подпирая косяк двери.

— Ты когда последний раз нормально спал? — спрашивала она.

Серафим только пожимал плечами и продолжал мыть кофемашину.

После ухода главного бариста его мир окончательно превратился в замкнутый круг: работа, сигарета, еще работа. Курил он теперь на заднем дворе, в одиночестве, вглядываясь в темное небо и думая о том, что жизнь, наверное, так и будет идти по кругу.

Когда к нему приводили новых помощников, он не делал ничего сверхъестественного, просто работал так, как привык — на износ. Никто не выдерживал его ритма. Сначала они пытались угнаться, потом начинали раздражаться, а в конце сдавались и уходили.

Катя ругалась, директор сетовал, но Серафиму было все равно. Ведь в этом бешеном ритме он, наконец, чувствовал хоть что-то.

***

— Сегодня к нам придет новый стажер, — Катя радостно вытирала столики, ловко орудуя тряпкой.

— Я же говорил...

Но девушка даже не посмотрела в его сторону. Серафим раздраженно бросил тряпку в ведро и молча направился в подсобку. В последнее время его все люто бесило: нескончаемый поток клиентов, шум кофемашины, даже слишком громкое дыхание коллег.

Он с силой хлопнул дверью, бросился к полке, выудил из кармана пачку сигарет и зажал одну между зубами, обдумывая, закурить или нет. Пальцы нервно пробежались по зажигалке, но прежде чем он смог щелкнуть кремнем, за дверью раздался голос:

— Серафим, ты там жив?

Капли терпения, которые он с трудом удерживал, наконец лопнули.

Рывком вытащив сигарету, он с хрустом сломал ее пополам и швырнул на пол.

— Ну что, блять, еще?! Сейчас подойду, — рявкнул он, чувствуя, как от злости стучит в висках.

Катя все так же улыбалась, будто ничего не происходило. Она даже глазом не моргнула, когда он вышел из подсобки, готовый испепелять взглядом каждого, кто попадется под горячую руку.

— Это новый стажер, — с улыбкой сказала девушка. — Кстати, как тебя зовут?

— Андрей.

Серафим недоверчиво оглянулся. Перед ним стоял худощавый парень, выглядевший так, словно его мог снести даже слабый порыв ветра. Выбеленные наглухо волосы неестественно контрастировали с темными ресницами и немного растерянным взглядом. Он явно старался держаться уверенно — плечи расправлены, руки в карманах, — но было видно, что это напускное. Одет он был в зауженные джинсы, простую черную футболку и небрежно наброшенную рубашку.

— Очень приятно, я Катя, а это наш бариста Серафим.

Серафим поморщился. Что за клоунское имя? Андрей... Господи.

Его взгляд скользнул по парню сверху вниз, останавливаясь на напряженных пальцах, сжимающих подол рубашки. Внутри поднялась волна раздражения, и прежде чем он успел себя сдержать, едкий комментарий сорвался с губ:

— Ты хочешь сказать, что это будет с нами работать? Да он даже не отличит капучино от латте.

— А ты, я смотрю, доброжелательный.

— Нет, просто я не хочу тратить время на людей, которые уйдут через неделю.

— Серафим, не начинай.

Девушка попыталась успокоить его, но явно поняла, что это сейчас невозможно. Все-таки она научилась хорошо чувствовать эмоции, а потому увела парня с глаз долой. Однако через некоторое время он все же вернулся и начал ему надоедать, пытаясь привлечь внимание. Игнорировать это было слишком трудно, как бы Серафим ни старался.

Завязалась перепалка. Серафим понял, что единственное, чего он хочет — свернуть шею этому Андрею. Он не знал, каким образом все еще держался. Гнев настолько вышел на первый план, что он впился ногтями в столешницу.

— Во-первых, ты не имеешь права меня оскорблять. Во-вторых, ты даже не начал меня учить, так откуда ты знаешь, получится у меня или нет?

— Уже вижу.

— И в-третьих, остаюсь здесь, нравится тебе это или нет.

Воздух между ними, казалось, сгустился. Сердце Серафима колотилось в груди, а гнев вдруг сменился чем-то другим — странным, неожиданным. Ощущением, будто его только что окатили ведром ледяной воды.

— Что у вас тут происходит?!

На переполох выбежала Катя, но Серафим на ее вопрос пробормотал что-то неразборчивое по типу, что стажер может завтра приходить. Лицо того вытянулось от удивления, он явно такого не ожидал. А потом парень бросил, что пойдет, и выбежал из кафе.

Серафим проводил его взглядом. В голове царил хаос.

Андрей.

Новый помощник бариста.

Его будущее лекарство.

Рай.

Или, может быть, ад.