Глава четырнадцатая,

В КОТОРОЙ ХРУСТАЛЬНАЯ ЛЮСТРА СВЕТИТ С ЯБЛОНИ, ИГРАЕТ ОРКЕСТР СТАРИКОВ И СТАРУШЕК, МЫ С ДЕДУШКОЙ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ТРЕМСЯ НОСАМИ, А ПРАЗДНИК И ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЮТСЯ В НОЧИ

Я спала. До самого вечера. Лишь к ужину встала перекусить. Мы ели в кухне. Там все было вперемешку: салатники, кувшины, блюда, кастрюли, сковородки, бокалы. Воздух был полон испарений и всевозможных запахов. Потом я опять задремала под шум однотонный мутовки, бульканье кастрюль и звон половников.

Проснулась я, когда в окно засветила луна и над кроватью склонился дедушка, его блестящий лысый череп сиял, как вторая луна. Не знаю, дотронулся он до меня или нет. Может, я проснулась оттого, что он просто сидел и смотрел на меня.

Я открыла глаза, и дедушка положил свою огромную руку на мою.

- Вот хотел посидеть с тобой немного, прежде чем ложиться, - сказал он.

Я кивнула. Все было совсем как в детстве, когда я болела корью и никто не знал, поправлюсь ли. Тогда дедушка вот так же сидел, держа меня за руку. Но теперь-то я была здорова. Давно так хорошо себя не чувствовала.

- Ну, полегчало тебе? - спросил дедушка. Словно прочел мои мысли!

- Угу.

И я, посмеиваясь, поведала ему обо всем, что случилось после нашего последнего разговора. В темноте было так легко рассказывать. Ничто не отвлекало.

Я рассказала об утках, о вечеринке у Катти, о поединке с холодом и озерными волнами, об Исаке, о сарае и о том, как Трясогузка не могла поверить в мое перерождение. Дедушкина рука на моей казалась тяжелой, как нагревшийся на солнце камень, и в то же время легкой, словно он играл еще на виолончели, теперь разбитой.

- Похоже, демоны до поры до времени отступились от тебя, - заметил дедушка. - Может, тебе без них еще взгрустнется. Как ни странно, даже о неприятностях начинаешь скучать, когда они проходят. Удивительно, правда? - Он вздохнул.

И я догадалась, что он имел в виду не только мои злоключения.

- Ага, - поддакнула я.

Мы снова замолчали. Похрапывал Килрой. Тихо тикали часы.

- Ну пойду лягу, галчонок, - прошептал дедушка. Но не ушел. Остался сидеть. Просунул свою ладонь в мою, чтобы казалось, будто я его удерживаю.

- Помнишь... - начал он.

И мы предались воспоминаниям, а время шло. Мы вспоминали знакомую с детства лесную прохладу, черничники и малинники, как гадюки высовывали качающиеся головки, но опасности не было. Солнце минувших лет освещало нас и высушивало после дождя или купания. Наши воспоминания были как солнечная прогалина в ночи.

- Не пора ли тебе спать, отец! - крикнула сверху мама.

- Сейчас-сейчас! - отозвался дедушка, но и не подумал уходить. Остался со мной. - Знаешь, глупышка, - медленно проговорил он, - завтра я позову друзей. Хочу вроде как попрощаться, понимаешь? Чувствую - пора.

Вчерашние темные волны ворвались в окно и обрушились на меня ледяным потоком. Так мне показалось. Я крепко сжала дедушкину руку. Я все поняла.

- Неправда, - прошептала я. - Ты обманываешь! Ты не можешь умереть!

Но я знала, что он говорит правду. Зачем ему врать?

- Не сердись, дружок, - прошептал дедушка. - Я уже стар. Тело устало, ему уже невмоготу. Вдобавок, не скрою, мне любопытно, что будет потом. Занудам, поди, все ясно: вечный сон или вечная жизнь, - но для нас, чудаков, нет определенности. Будь все ясно и понятно, зачем тогда чудаки? И Бог был бы только один - бог зануд и праведников. Тогда уж лучше вечный покой. Избави меня Боже от вечной жизни зануд!

Я почувствовала, как в темноте дедушка улыбается своей волчьей улыбкой. Он сидел подле меня, пока печаль не утихла и не стала грустью, а грусть не сменилась усталостью. Только когда первые рассветные лучи пробрались в комнату, дедушка, тяжело ступая, поднялся к себе. Наверное, решил, что я уснула.

Я ощупью отыскала стеклянный шар. Давно я в него не заглядывала.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Царство небесное для чудаков, где дедушка - главный святой? Шар собрал утренний свет в яркую точку. Я увидела дедушку в саду, в окружении птиц, бабочек, людей.

«А дальше?» нетерпеливо прошептала я и щелкнула пальцем по прохладному стеклу.

С тонким звоном шар треснул посередине. У меня в руках остались две безжизненные половинки.

Вечернее солнце пробивалось сквозь пушистые клочья облаков.

К шести стали собираться гости. Одни приехали на такси, другие - на автобусе, а у некоторых вид был такой усталый, словно они всю дорогу шли пешком.

Дедушка хлопотал весь день. Разъезжал повсюду в своем кресле, следил за стряпней, командовал, как накрывать столы. Он выглядел бодрым и румяным и, слегка фальшивя, напевал что-то себе под нос. Может, попросту старался таким манером отогнать тревогу. А вдруг он ошибся?

Каждого гостя дедушка встречал радостными возгласами и громко чмокал в щеку. Он лежал под цветущей вишней на кровати красного дерева, которую мы вынесли в сад, точнее - возлежал на горе подушек, похожих на летние облака, спустившиеся прямо с неба.

Большинство гостей были мне незнакомы. Многие, видимо, приехали из дома престарелых: улыбчивые дрожащие старички и старушки с палочками, разодетые в черные костюмы и блестящие платья. По саду распространялся запах туалетной воды и терпких духов.

Я стояла подле дедушки в цветастом шелковом платье, которое он подарил мне на Мейе, - том самом, бабушкином.

- Это Симона, моя любимица, - представлял меня дедушка.

- Бедняжка, - прошептала старушка в черной соломенной шляпке, обнимая меня хрупкими ручками. Она вся дрожала.

Мама расхаживала в бабушкиной большой шляпе и разливала пунш, который дедушка приготовил в том самом зеленом корыте. Сейчас в нем плавали виноград, ломтики лимона и киви и белые цветочные лепестки.

- Дорогие друзья! - объявил дедушка певучим голосом. - Налегайте на угощение, чувствуйте себя как дома, милые мои чудаки!

Мы расселись за длинным столом. Белая скатерть слегка колыхалась на ветру. Скоро от чопорности не осталось и следа. Ее вытеснили пирожки, паштеты, кулебяки, селедка, пряные цыплячьи окорочка, утиные грудки под малиновым соусом и смыли лимонад, вино и пиво.

Сам дедушка ел немного. Лишь пробовал по чуть-чуть.

Я хотела положить ему побольше, но он покачал головой.

- Сегодня мне хочется просто смотреть, как едят другие, - сказал он. - Я не голоден.

Мне тоже не хотелось есть. Но остальные накладывали себе на тарелки всевозможные разносолы, салаты и фрукты. Голоса звучали все громче, звонкий смех взлетал к кронам деревьев, а над свалкой балансировало солнце - словно зрелый персик.

- Я вас всех люблю! воскликнул дедушка и поднял бокал.

Медленно опустились сумерки. Заиграл оркестр. Тот самый, который дедушка собрал в доме престарелых. Сегодня он сам не играл, только слушал. Скрипки стрекотали, как сверчки, кларнеты громко мяукали, будто мартовские коты, бухал барабан, гармошка блеяла, словно овечий хор. Дама в черной соломенной шляпке играла на арфе, как будто расчесывала волосы великанше. Под деревьями колыхались танцующие.

Ингве повесил на яблоню нашу хрустальную люстру. Несмотря на загипсованную ногу, влез на дерево и не упал. Люстра сияла в ветвях, рассыпая радужные блики. А на газоне, там, где не танцевали, горели факелы - мы укрепили их над воротцами на площадке для крокета, чтобы было видно, куда бить. Там громко ссорились два старичка: не могли решить, сбил ли один из них колышек или нет.

«Вот как дам тебе по башке, идиот!» - распалился один, взмахнул молотком и угодил в Аксельссона, который как раз заявился пожаловаться на беспорядок и шум. От удара сосед рухнул в свою и без того изрядно потрепанную живую изгородь. Но мама выудила его оттуда и закружила в танце, а он припал щекой к ее груди и в конце концов заулыбался, как убаюканный ребенок.

Дедушка сидел на кровати, будто улыбчивый Бог среди облаков. Он постукивал пальцами в такт музыке и прихлебывал чай из стакана, а самовар напевал ему свою песенку.

- Пусть праздник продолжается, - прошептал дедушка.

Он держал в ладонях мои и мамины руки. Луна струила на нас свое сияние. Дедушка закрыл глаза и откинулся на подушки. Мы молчали. Просто стояли, а он держал наши руки, и дыхание его становилось все слабее, пока не затихло совсем.

Я наклонилась и потерлась носом о его нос - так мы делали, когда я была совсем малявкой, а он - добрым мудрым Богом. Усы кололись, и мне почудилось, что дедушка улыбается мне.

А жизнь и праздник продолжались в ночи.