Глава четвертая,

В КОТОРОЙ Я ИДУ В НОВУЮ ШКОЛУ, МОЕ ИМЯ ПРЕСЛЕДУЕТ МЕНЯ И Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ЭТИМ БОЛВАНОМ ИСАКОМ

Я сидела одна на кухне и завтракала - запихивала в себя тосты, которые со злости сожгла почти до углей.

Вошла мама в пятнистом платье под леопарда, выставлявшем на обозрение ноги и грудь. Вдобавок она надела пожарно-красные туфли, напялила черные чулки в сеточку и диковинные темные очки в усыпанной блестками оправе.

- Ты уже встала? - прощебетала она. - Вот, хочу проводить тебя в школу.

- А я думала, ты на маскарад собралась, - злобно съехидничала я.

- Пойду познакомлюсь с твоей учительницей, - продолжала мама, пропустив мои слова мимо ушей, - и на твоих друзей посмотрю.

- Никакие они мне не друзья. Я их еще в глаза не видела.

- Что с тобой? - обиделась она. - Не ты ли говорила, что хочешь иметь нормальную маму. Нормальная мама обязательно в первый день проводила бы дочку в новую школу.

- Нормальная мама никогда бы так не вырядилась.

- Как - так? - удивилась мама и даже сняла очки, чтобы лучше меня разглядеть. - Чем тебе не нравится мой наряд?

- Ты похожа на чокнутую дикарку из какого-нибудь фильма про Тарзана, - проворчала я, ощущая, как злоба пускает корни в моем сердце.

Из туалета приковылял Ингве, уселся за стол, насыпал себе в йогурт гору пшеничных ростков, сухих дрожжей и дробленых орехов.

- О чем речь? - прохрустел он, расправляясь с хлебцем.

- Моя дочь не хочет, чтобы я проводила ее в школу. Считает, что я выгляжу словно полоумная дикарка.

- Конечно, мама должна тебя проводить, - заявил Ингве, совершая положенные двадцать четыре жевательных движения.

- Ни за что! - прошипела я и выскочила из-за стола.

На ходу я как бы нечаянно опрокинула пакет с обезжиренным молоком. Бело-голубой водопад хлынул со стола прямо на отглаженные брюки Ингве.

- Ты что, матери стесняешься? - крикнула мама вдогонку.

- Да! - проорала я, чувствуя, как злоба закипает во мне.

Прежде чем выскочить на улицу, я бросила взгляд в большое зеркало в прихожей. В нем отразилась худенькая, долговязая, невзрачная девчонка в залатанных джинсах, кроссовках и полосатой майке. Глаза, смотревшие из-под короткой челки, источали злобу. Я натянула розовую куртку и двинулась в школу.

Если мама была похожа на дикарку, то я смахивала на отощавшую городскую крысу.

Конечно, я в первый же день опоздала в школу. Немало времени ушло на то, чтобы отыскать на берегу кирпичную коробку с мрачным двором и какой-то статуей, здорово похожей на жареного цыпленка. А потом еще надо было найти нужный класс.

Когда я открыла дверь, все уставились на меня, словно на какое-то наглядное пособие, вроде чучела. Я никого не знала: ни Черпака, ни Водяного, ни Софии, ни Нетты, ни Пэры, ни Данне, ни Пепси, ни Клары, ни Скунса, ни Исака, ни Берсы, ни Катти, ни Мурашки, - а они все таращились на меня.

Учительница была довольно молодая и миловидная. В своем кремовом летнем платье она была похожа на сдобную булочку. Клубнично-красные губки улыбнулись мне, и она спросила:

- Это ты - новенький?

- Наверное, я, - ответила я как можно беспечнее.

- Ты ведь должен был прийти еще вчера, верно?

Ну что тут ответишь? Не рассказывать же, как дедушка в дамских сапогах заявился из больницы, чтобы умереть в нашем доме. Что проку? Скажешь правду - никто не поверит. Хочешь, чтобы верили, - ври.

- Я заблудилась, - пробормотала я неуверенно и сразу поняла, как нелепо это звучит.

Черт! С самого начала выставить себя круглой идиоткой! Я видела, как ребята перешептываются, фыркают и ерзают на стульях. Не слишком-то удачное начало.

- Раз дорога отняла у тебя так много времени - присядь отдохни, - миролюбиво предложила учительница. - Вон там, у окна.

Я-то надеялась занять место в дальнем углу, чтобы можно было перевести дух и разглядеть остальных. Не вышло. Придется сидеть в первых рядах, бок о бок с каким-то надутым воображалой - долговязым веснушчатым парнем со взъерошенными светлыми волосами и голубыми глазами.

- Меня зовут Исак, - шепнул он и улыбнулся.

- Что скалишься, придурок! - огрызнулась я.

Постепенно в классе стало тихо.

- Итак, - объявила учительница, которую звали Гудрун Эрлинг, - у нас новый мальчик - Симон Кролл, прошу любить и жаловать. Надеюсь, тебе у нас понравится и мы станем друзьями.

Новый мальчик! Симон!

Ведь это она обо мне! А все мое дурацкое имя - Симона. Привалило счастье! Я с этим имечком намучилась - хоть плачь! Вечно приходится по десять раз повторять. Ну почему меня не зовут Фридой, Анной или Стиной? Линдой, на худой конец?

«Симона - красивое французское имя», - твердила мама в ответ на мои жалобы. Может, и так, но мне оно ни к чему. Я бы предпочла иметь нормальное шведское, чтобы никто не переспрашивал и не пялился, такое, с которым можно жить по-человечески, быть скучной, грустной, глупой - какой угодно.

И вот снова кто-то что-то недослышал или записал неверно. Буква "а" потерялась, и все ждали мальчика по имени Симон. А заявилась я! Ну что теперь прикажете делать? Сказать по правде, у меня редкостный талант влипать в самые невообразимые истории.

Допустим, я бы сказала: «Извините, видимо, произошла ошибка. Вообще-то я девочка. Меня зовут не Симон, а Симона». Нет уж! Знаю, чем бы все это кончилось. Все бы просто с парт попадали от смеха. И я бы это еще долго расхлебывала, и все равно меня прозвали бы Симоном, или Парнишкой, или еще как-нибудь не менее забавно.

Я осторожно ощупала стриженые волосы и попыталась припомнить свое отражение в зеркале. Волосы были довольно короткие, без всяких там заколок и бантиков, которые могли бы меня выдать. Хорошо, хоть грудь еще не выпирает! И что я с утра не вырядилась в платье! Такую одежду, как на мне, мог бы носить любой мальчишка. Кроме трусов, конечно, но их-то никто не видит.

- Спасибо! - сказала я по-мальчишески хрипло. - Мне наверняка понравится.

Сдобная булочка у доски благосклонно улыбнулась мне клубничными губами.

- Подлиза! - прошипел мой сосед по парте.

- Крыса! - огрызнулась я.

- Обезьяна! - выпалил Исак. Его бойцовский задор вызвал у меня уважение.

- Придурок вонючий! - выдала я.

- Жаба надутая! - парировал он.

Но тут учительница оборвала нашу перепалку. И слава Богу! Еще немного, и Исак бы меня одолел. Я прямо-таки возненавидела этого мальчишку.

- Понимаю, вам не терпится познакомиться, - просияла учительница. Она-то видела только наши губы и решила, что мы нашептываем друг другу всякие любезности. - Договорите на перемене. Между прочим, - добавила она, - неплохо бы тебе, Исак, показать Симону школу, раз вы успели поладить.

Исак добродушно кивнул учительнице и постарался изобразить этакого Доброго Старшего Брата, а сам тем временем шарил рукой под партой - и вдруг как ущипнет меня!

Сквозь боль я ощутила живейшую радость: я их всех надула! Они поверили! Никто ни на секунду не заподозрил, что я не тот, за кого они меня приняли.

Быстро и ловко разделалась я с этой дурочкой Симоной, с которой вечно что-нибудь да не так, и превратилась в задиру по имени Симон.

Знала бы я тогда, к чему это приведет!

После звонка я быстренько натянула чью-то выцветшую джинсовую куртку, висевшую в коридоре на вешалке. Она была велика мне на несколько размеров, да еще вся в заклепках. На спине красовались большие серебряные буквы MOTORHEAD. Куртка мешком висела на моем тщедушном теле, воняла грязью, табаком и бензином. Это была находка. Я решила побыстрее избавиться от розовой девчачьей куртки, в которой пришла в школу.

- Не думай, я с тобой нянчиться не стану, - предупредил Исак.

Он подошел ко мне, когда я околачивалась у металлического жареного цыпленка, который при ближайшем рассмотрении оказался мертвой лошадью с задранными вверх копытами. На школьном дворе было полно уток, ковылявших повсюду в ожидании подачек - остатков от наших завтраков. Кормить их запрещалось, но все кормили.

- А я в няньке и не нуждаюсь, - огрызнулась я и плюнула в одну из уток.

- Ладно. Только не очень-то задавайся.

- Я и не задаюсь. Ты сам задаешься.

- Чем же это я задаюсь?

- Не скажу. Ну давай, начинай.

- Начинать что?

- А ты, как я погляжу, тугодум.

- Это почему?

- Да переспрашиваешь все время.

- С тобой невозможно разговаривать!

Я могу пререкаться сколько угодно. Это у меня здорово получается. Исак бесился, и мне это было приятно. Я состроила кривую ухмылочку, совсем как мальчишка. Исак повернулся и пошел было прочь.

- Он что, всегда такой? - спросила я.

- Какой? - переспросила девчонка в толстых очках и выдула из жвачки ядовито-розовый пузырь, который тотчас лопнул, залепив ей все лицо.

- Да такой неприветливый. Должен ведь был мне школу показать.

- Правда, Исак, учительница тебе велела! - крикнула очкастая, пытаясь ногтями отлепить жвачку.

Исак не ответил. Просто посмотрел на нее как бы с жалостью - девчонка в самом деле была невзрачная - и зашагал прочь. Я припустила за ним. Шла близко-близко, то и дело наступая ему на пятки.

- Что ты делаешь! - возмутился он.

- Иду за тобой, разве не видишь, придурок, - съехидничала я и опять наступила ему на ногу так, что он споткнулся.

- Отвяжись, идиот! - завопил Исак.

- Черта с два! Ты должен показать мне школу. Так что пошли!

Солнце припекало затылок, утки довольно крякали, подбирая крошки хлеба, рыбные тефтели и куски кровяной колбасы. С моря подул слабый ветерок. Вокруг нас собралась толпа. Я заметила в ней очкастую девчонку со жвачкой, а рядом другую в ультракороткой юбке, длинноногую и глазастую, у нее были маленький рот, курносый нос и большая грудь. Словом, собралась добрая половина класса.

Я по-прежнему шла по пятам за Исаком и понимала, что терпение его вот-вот лопнет. Остальные внимательно наблюдали за нами, да и мне самой было интересно, чем все кончится.

Вдруг Исак резко обернулся, метнул на меня бешеный взгляд и с размаху двинул мне кулаком в зубы, будто гвоздь в доску заколачивал. Не слабый был бы удар, вполне мог сбить меня с ног. Но я исхитрилась перехватить его руку и быстро пригнулась, так что он перелетел через мою голову и шлепнулся носом об асфальт. Дедушка научил меня этому приемчику как-то летом, давно.

Исак поднялся. На миг мы застыли друг против друга. Почти одного роста, только он чуть пошире. Мы взглянули друг другу в глаза, и я поняла, что азарт борьбы захватил и его.

В следующую секунду Исак налетел на меня и сбил с ног. Локтем он заехал мне по губе. Я почувствовала вкус крови, запахло сиренью. Подняв глаза, я заметила ту грудастую девчонку - она улыбалась мне совершенно определенным образом.

Это была Катти.

Рядом с ней стоял Дува - учитель физкультуры, прозванный Голубком, но я тогда еще не знала, кто он. Впрочем, мне хватило ума догадаться, что он учитель.

- Что вы здесь устроили, бузотеры? - спросил он сухо.

- Он поскользнулся на утином дерьме и расквасил себе нос, - принялась я объяснять, указывая на Исака. - Я хотел помочь, да тоже свалился, губу разбил.

- Как тебя зовут? - поинтересовался Голубок.

- Симон.

- Я запомню. Живо мотайте отсюда, да не забудьте умыться.

Мы вместе отправились в мужской туалет. Оба молчали.

Я настолько вошла в роль мальчишки, что едва не пристроилась рядом с Исаком у писсуара. Но вовремя сообразила, что мои возможности ограничены.

После обеда в окно заглянуло солнце. За спортзалом виднелась полоска моря, такая же синяя, как тетрадки, которые мне выдала фрекен Эрлинг по прозвищу Трясогузка. Ласточки, словно стрелы, рассекали небо. Я сосала нижнюю губу, она была соленая и медленно опухала. Краем глаза я подсматривала за Исаком - он тер оцарапанный нос.

«Сыграем в крестики-нолики, тупица?» - написала я на клочке бумаги, вырванном из тетради в клеточку, и подсунула Исаку. Он нарисовал крестик и подвинул бумажку ко мне.

Мы сыграли десять партий подряд, а учительница тем временем все распространялась о домашних животных - хотела выяснить, у кого из нас есть дома питомцы. Я выиграла восемь раз, и Исак совсем скис. Два моих поражения объяснялись тем, что, когда Трясогузка обратилась с вопросом ко мне, я вспомнила о Килрое и сказала, что у меня есть собака. Где он теперь? Увижу ли я его когда-нибудь? Может, на самом деле у меня уже и нет собаки.

Почти у всех в классе были какие-нибудь животные. Фрида сказала, что у нее живет попугай, Катти - что у нее есть шетлендский пони, только его держат в деревне. У Мурашки был говорящий попугай, у Пепси - овчарка, у Нетты - кот, а у Водяного - рыбки. Стефан рассказал, что у него раньше жила летучая мышь, но она поранила крыло, и отец ее убил. У Данне в клетке на участке жили кролики, у очкастой Анны - странствующий палочник.

- Птицы, - сказал Исак, когда очередь дошла до него.

Учительница поинтересовалась, какие именно, но он не смог вспомнить название, только промямлил: «Коричневые такие». Фрекен Эрлинг сказала: хорошо бы кому-нибудь принести своих питомцев в школу. Я надеялась, что меня она не попросит. Ведь пропавшую собаку в класс не приведешь. Учительница обратилась к Исаку.

- Ладно, - согласился он.

Исак поджидал меня после последнего звонка. Я нарочно замешкалась. Не хотелось встретиться с владельцем джинсовой куртки, которую я стащила в коридоре. Судя по размеру, парень был настоящим верзилой. Поэтому я задержалась в классе, когда все остальные устремились прочь, словно подхваченные ветром пушинки одуванчика.

- Тебе в какую сторону? - спросил Исак вполне дружелюбно.

Чего привязался? Может, хочет завести меня подальше, а потом возьмет да и столкнет в какую-нибудь канаву. С него станется.

- В другую, - отрезала я.

- В какую другую?

- Не в твою.

Исак с любопытством разглядывал мою куртку. И явно не собирался отступать.

- Где ты ее раздобыл? - спросил он.

Может, догадался? А вдруг его подослал владелец куртки? Тут я заметила, что к нам вразвалку направляется парень без куртки, живот его так и выпирал из-под футболки. Такому моя куртка в самый раз. А физиономия у него - точь-в-точь как у бульдога из мультфильма, который я видела, когда была маленькой: он гонялся за невинными собачками, чтобы перегрызть им горло. Руки у верзилы побелели от холода, они были такие огромные и мускулистые, словно он каждый вечер упражнялся с гантелями и штангой.

Я взглянула на Исака и ощутила новый прилив злости.

- Нравится?

Он кивнул.

- На, держи! Она мне надоела.

Я стянула куртку и швырнула ему. Исак удивленно посмотрел на меня и принялся просовывать руки в рукава злосчастной обновки, а надутый качок между тем подходил все ближе - похоже, заметил куртку. Он остановился, лицо его болезненно исказилось - видно, мысль мучительно протискивалась в мозгах. Скоро он допетрит, что куртка его. Это открытие сквозь бычью шею отправится прямо к ножным мускулам, и тогда он ринется в бой. Не хотелось дожидаться этого момента.

- Спасибо, но... - смущенно бормотал Исак.

- Пока! Мне пора! - Я рванула прочь.

- Подожди! Давай дружить! - крикнул он мне вдогонку.

- Фигушки! - проорала я злорадно.

Я мчалась сквозь некошеную траву прямо к морю. Одуванчики взлетали снежными облаками, блестели лютики, жалилась крапива, репейник царапал ноги. Прохладный влажный воздух наполнял легкие.

- Ну как было в школе? - закричала мама, едва я переступила порог.

- Как обычно.

Я надеялась, что она больше ни о чем не спросит. Не хотелось признаваться, что я превратилась в мальчишку и из дочери стала сыном.

Сверху, из моей комнаты, доносились звуки дедушкиной виолончели, похожие на храп Бога, которому снятся светлые сны.

В гостиной на табурете красовался Ингве.

На нем было что-то вроде свадебного платья, шлейф свисал до полу, словно блестящий снежный склон. Голову Ингве украшала белая шляпа с вуалью, которая отчасти скрывала измученное выражение лица, вызванное болями в желудке, головокружением и страхом, что дедушка спустится вниз и опять застанет его в неподобающем наряде. Одну руку, сжимавшую белый зонтик, Ингве кокетливо выставил вперед.

- Тебе бы стоило одеваться более женственно, - изрек Ингве, оглядев меня с ног до головы.

Он заменял маме натурщицу. Впрочем, у мамы хватило вкуса не рисовать его лицо. Она делает рисунки для всяких женских журналов - иллюстрации к разным слащавым рассказам. Этим она зарабатывает нам на жизнь. А за неимением другой натуры довольствуется Ингве и мной.

- Может, одолжишь мне свое платье? - процедила я с милой улыбочкой.

- Закрой свой злой рот, - велела мама. - Что ты вечно задираешься! Лучше поставь варить картошку. Умираю от голода.

- Ладно.

Проходя мимо, я все-таки дернула за шлейф. Ингве завертелся на табурете, словно беспомощная снежная королева.

Я чистила уже третью картофелину, когда из гостиной донесся грохот.