Глава вторая,

В КОТОРОЙ МЫ ВЫЯСНЯЕМ, ЧТО ИМЕННО ЗАБЫЛИ, ИЩЕМ ПРОПАЖУ И Я РАЗМЫШЛЯЮ, КАКОВО ЖИТЬ С ТАКОЙ МАМОЙ, КАК МОЯ

Сквозь пыльные окна в комнату вливалось солнце - занавесок еще не было, и свет бил прямо в глаза. Но разбудили меня какое-то непонятное ворчание и стоны.

Оказалось, это мама. Она спала высоко на матрасе, брошенном поверх коробок с вещами. Одна нога в блестящем чулке свешивалась вниз. Я же спала, завернувшись в одеяла.

Что-то было не так!

Не так я привыкла просыпаться. Не от маминого храпа, не от солнца, слепящего глаза, не на чужом полу. Обычно меня будил холодный мокрый нос, тыкавшийся в живот, в руку или в ухо. Замечательное пробуждение!

Я села и прислушалась.

На улице гомонили чайки и дрозды-рябинники. Из ящиков доносилось извечное тиканье часов. Но не было слышно ни привычного цоканья когтей по линолеуму, ни умиротворенного скрежета собачьих зубов, грызущих ботинки, ни уютного ворчания и сопения, неизменно сопровождавших сон Килроя.

«Килрой! Вот кого мы забыли!» - сообразила я.

Как же можно было забыть собственную собаку? Я просто взбесилась. Невероятно! Невозможно! Впрочем, вполне в мамином духе. Скажите спасибо, что она и меня не забыла в придачу.

Я обшарила весь дом, хоть и понимала, что это бесполезно. Напрасно я прислушивалась, не донесется ли из коробок какой-нибудь собачий звук. Кроме тиканья часов, ничего слышно не было.

Чем дольше я искала, тем больше свирепела, ведь я понимала: все напрасно. Я обыскала гостиную, прочесала кухню, поднялась по скрипучей лестнице наверх. Там было две комнаты: моя, выходившая на море и свалку, и спальня мамы и Ингве.

Ингве, как я уже говорила, мамин приятель. Можно подумать, она раздобыла этого зануду по дешевке на какой-то распродаже. Он носит галстуки и маленькие шляпы, скрывающие лысину.

Что за невезуха! Сначала тебе приходится уехать из Веллингбю¹ от Лолло, Уллис и других друзей в полуразрушенную развалюху в Чоттахейти². Потом привыкать жить с этим придурком в шляпе. А в довершение всего - потерять Килроя! Это уж слишком!

Я слетела вниз по лестнице, едва не проломив ступеньки, пронеслась через кухню и свалила сложенные у стены коробки. От такого грохота и мертвый бы проснулся. Но мама спала, ворчание сменилось теперь тигриным рыком, при этом она безмятежно улыбалась во сне. Этого я стерпеть не могла: она еще и улыбается!

Я выхватила что-то из сумки и швырнула в маму. Оказалось - пакет с мукой. Он угодил ей прямо в голову, треснул, и мука разлетелась белым облаком.

- Почему ты не можешь быть как все нормальные матери? - заорала я.

- Эй! - послышалось из мучного облака. - Кто это?

- Почему ты не можешь быть нормальной, как все? - вопила я.

- Это ты, золотко? Ты что, заболела?

- Почему ты вечно все забываешь? - не унималась я.

Слезы жгли глаза. Я схватила коробку с макаронами и метнула в нее.

- Да ты сумасшедшая! - возмутилась мама. - Что все это значит?

- Сама сумасшедшая! - огрызнулась я и запустила утюгом, но мама была уже начеку и успела поймать его.

- Симона, прекрати! - крикнула она. - Это уже не смешно!

Но я не собиралась прекращать, схватила ящик с обувью, зубной пастой и мылом и вывалила на нее. Туфли на высоком каблуке, туфли из змеиной кожи, золотые туфли, лодочки и сандалии посыпались градом. Я плакала и швыряла, швыряла...

- Да уймись ты наконец! - испугалась мама. - Чего тебе надо?

- Мне нужна обычная нормальная мама, - простонала я, - а не такая, которая вечно все забывает.

Мама выбралась из постели и обняла меня. Мы лежали на полу, я горько плакала, вздрагивая всем телом. Мама была совсем белая - вся в муке. Один ботинок угодил ей в губу, из ранки сочилась кровь. Она грустно посмотрела на меня:

- И что я забыла на этот раз?

- Так, пустячок, - съязвила я. - Всего-навсего нашу собаку.

- Килрой! - ахнула мама. - Я же чувствовала, что мы что-то забыли!

- Я не хочу терять Килроя! - всхлипнула я.

- Не волнуйся, малышка, с ним все будет в порядке. - Большая мамина рука погладила меня по мокрой щеке. - Мы его разыщем, старушка.

Но голос у нее был печальный, будто она и сама себе не верила. И тут объявился Ингве с двумя огромными чемоданами и в дурацкой шляпе на затылке.

- Ну и видочек у вас! - пробормотал он.

Мы поехали в Веллингбю - вдруг Килрой еще там. Мама взяла машину Ингве, крошечный желтый «фиат», и гнала как сумасшедшая. Сам-то Ингве ездил так медленно, что мама от нетерпения подпрыгивала на сиденье. Ингве, в свою очередь, не выносил маминого лихачества, поэтому и остался дома.

- Езжай осторожно, - напутствовал он маму.

- Ну, парой вмятин больше - не велика беда, - поддела я его.

Было воскресенье, пригревало солнце, на деревьях лопались почки и весело щебетали зяблики, синицы и дрозды. А по улицам катили неведомо куда полчища автомобилей.

- Ну народ! Плетутся как черепахи! - возмущалась мама, бросая машину то влево, то вправо, так что я непрестанно каталась по заднему сиденью. - Неудивительно, что они засыпают за рулем, врезаются в столбы и все такое.

Наконец мы добрались до нашего старого дома. Странно, но он уже казался мне чужим. У подъезда стояла фру Энгман. Под мышкой у нее был наш старый ковер. Увидев нас, она жутко смутилась, не зная, куда его девать.

- Вот, вытрясти хотела, - пролепетала она.

- Можете взять себе этот старый половик, дорогая фру Энгман, - сказала мама. - Мы его нарочно оставили.

- Что ж, спасибо, - пробормотала соседка.

- Вы Килроя не видели? - спросила я.

Нет, она не видела. В квартире его тоже не оказалось.

В комнатах витал тяжелый дух прошедшего праздника. По всему полу валялись объедки. У стены стоял колченогий стул. Мебель почти всю разобрали. Мама сняла хрустальную люстру и взвалила ее на плечо, как рюкзак.

- Надо забрать, раз никто на нее не позарился.

На обратном пути я держала люстру. Она позвякивала на поворотах. Только этот звук и нарушал тишину. Мы были расстроены, но не решались говорить о том, что было на душе. Мама старалась ехать помедленнее - вдруг я замечу Килроя где-нибудь на улице.

Но его нигде не было.

Мы объехали полгорода. Наверное, нам обеим не хотелось возвращаться в пустой дом, набитый ящиками и тюками. Мы останавливались у Хумлегордена и других парков - вдруг Килрой забежал туда. Может, он прибился к другим собакам, тогда ему не так одиноко, предположила мама.

В Гэрдете было полно собак - огромные слюнявые зверюги и безобидные песики, похожие на длинношерстных морских свинок. Мы с мамой разделились и пошли искать.

Когда я вернулась, вокруг мамы собралась толпа. Она стояла, вцепившись в какого-то белого шпица, весьма отдаленно напоминавшего Килроя. Над ней нависал высоченный детина в зеленом охотничьем пальто и кепке. Его вытянутую физиономию прямо перекосило от злости.

- А ну отпусти мою собаку, косоглазый! - вопила мама и сверлила дядьку дикими желтыми глазами.

Незнакомец отступил было на шаг. Он и в самом деле слегка косил. Лицо его еще больше побагровело.

- Какая наглость! - пыхтел он. - Оставьте в покое мою собаку и убирайтесь подобру-поздорову.

- Ты еще мне угрожаешь, жиртрест! - прошипела мама. - Сперва украл нашего пса, а теперь на невинных женщин набрасываешься? Так-то ты развлекаешься по воскресеньям!

Мама как разойдется - не остановишь. Она была вне себя. Может, она и в самом деле приняла чужого пса за Килроя. Собак она различает плохо. Да и людей частенько не узнает.

- Неслыханно! - простонал дядька, глаза его вращались, как шарики в игральном автомате. - Ну разве можно так распускаться!

- Тебе лучше знать, - огрызнулась мама. - С меня хватит. Отпусти собаку и убирайся.

Верзила выпустил ошейник и ущипнул себя за щеку. Наверное, хотел убедиться, что весь этот кошмар происходит наяву. Потом он шагнул к маме. От возмущения его трясло так, что зеленое пальто ходуном ходило над здоровенными туристскими ботинками.

- Я вам покажу, чья это собака! - гаркнул он и замахнулся на маму.

«Сейчас сцепятся», - испугалась я. Но в этот миг два дюжих парня в спортивных костюмах схватили дядьку за руки.

- Ну-ну, остынь маленько, - сказал один из них. - Пошумел, и будет.

- Подумать только, какие попадаются типчики, - возмущалась мама.

Она здорово смахивала на разгневанную богиню. Красное вечернее платье, которое она в спешке натянула перед отъездом, трепетало на ветру, словно крылья неистового ангела. Желтые глаза сверкали, крашеные черные волосы развевались, как знамя.

- Идем, Килрой, - позвала мама и пошла прочь сквозь толпу зевак.

Чужой пес покорно поплелся следом. Он вилял хвостом и преданно лизал мамины пальцы. Никому бы и в голову не пришло, что это не мамина собака.

- Голиаф, Голиаф! - в отчаянии звал хозяин.

Но собака и ухом не повела. Наверное, рада была смыться от такого злюки и от дурацкой клички Голиаф.

- Дорогуша, вот ты где! - защебетала мама, заметив меня. - Посмотри, кого я нашла!

Она гордо указала на белого пса, который, задрав нос, трусил у ее ног.

- Бежим! Живо! - прошипела я и потянула ее за руку. - Это не Килрой!

- Что ты говоришь?

- Это не Килрой! - повторила я. - Неужели не понятно? Это другая собака, бежим к машине!

- А с псиной что делать? Надо бы ее вернуть. О, Боже!

Я кое-как убедила ее, что отводить собаку не стоит. Мы чесанули прямо по газону. А когда добежали до машины, пес чуть было не вскочил на заднее сиденье. Еле-еле уговорили его остаться, пришлось скормить этому обжоре половину рулета.

В заднее стекло мне было видно, как он потрусил назад к поредевшей толпе, к Боргену и телебашне.

На обратном пути мы вдоволь посмеялись, вспоминая стычку в парке, незадачливого верзилу и его собаку, так охотно последовавшую за нами. На миг показалось, что все наладилось. Но веселье было недолгим.

Ингве расстарался и к нашему возвращению сварил суп, но у нас не было аппетита. Мы даже не улыбнулись, когда Ингве, разливая суп, макнул в кастрюлю свой галстук.

Мама чувствовала себя бестолковой неудачницей.

- Ты права, - пробормотала она, застыв над тарелкой. - Мне надо больше заботиться о доме. Пора мне стать нормальной мамашей.

И весь вечер она старалась быть нормальной мамой. Бороздила пол чудовищным блестящим пылесосом, который ревел так, что не давал разговаривать. Потом долго терла оконные стекла, так, что они скрипели, словно моля о пощаде. Затем обмела паутину, сгребла в кучу грязную одежду, распаковала ящики и картонки, расставила по местам мебель, полила цветы, заварила чай и все это время была абсолютно невыносимой.

- Не думайте, что я все это делаю в охотку, - приговаривала она время от времени раздраженным плаксивым голосом, какой бывает у нормальных матерей.

Когда в надраенных полах отразилось вечернее небо, мама велела Ингве повесить хрустальную люстру. Как только бедолага, держа люстру обеими руками, вскарабкался на шаткий стул, лицо у него позеленело, а колени задрожали. Люстра зазвенела, словно тысяча крошечных колокольчиков, а стул, дробно постукивая ножками, заплясал по полу.

- Что с тобой? - изумилась мама.

Я остолбенела: вот уж не знала, что этот зануда умеет так ловко балансировать.

- Помогите мне слезть! Помогите слезть! - верещал Ингве, меж тем как стул сам собой маршировал мимо журнального столика в прихожую.

В ту самую минуту, когда стул добрался до порога и я уже стала гадать, как он одолеет это препятствие, мама подхватила и Ингве, и люстру. Ноги у бедняги дрожали, а лицо покрылось испариной.

- Милый, ну как ты? - встревоженно спросила мама, и голос у нее стал прежним, не как у нормальной матери.

- Ничего, - пискнул Ингве. - Скоро пройдет. Просто я немного боюсь высоты, у меня от нее голова кружится.

Он рухнул на стол в кухне, и мама принялась обтирать его жалкие волосенки мокрой салфеткой. На время она забыла, что решила быть нормальной мамой. И я подумала, что пусть, пожалуй, остается такой, как есть. Хотя бы в главном.

Я задумчиво глядела в стеклянный шар, полученный в день рождения. Он почему-то лежал на кухонном столе. Вдруг внутри что-то вспыхнуло. Красная точка стала расти, и скоро весь шар пылал, как свеча на снегу. Я увидела, как в этом сиянии возник синий четырехугольник, стал расти и превратился в дверь со стеклянными окошками и ручкой. Совсем как наша входная дверь, только поменьше - всего несколько сантиметров высотой. Вот ручка повернулась, и дверь открылась. В щелку я успела заметить белые и желтые нарциссы и гиацинты вдоль дорожки и фруктовые деревья вдалеке. Увидела, как мелькнула тень на тропинке возле вишни. Я затаила дыхание, словно образ внутри - это свеча, которая может погаснуть от малейшего дуновения. А потом дверь, отблески огня и все остальное исчезло так же внезапно, как и появилось.

Что это было?

- Греза, - объяснил Ингве, когда я рассказала ему и маме о том, что увидела в стеклянном шаре. - Если долго смотреть в одну точку, то становишься словно загипнотизированный. В голове возникают всякие видения, как во сне. Понимаешь?

Ингве мастер все растолковывать. Ни я, ни мама не слушали его разглагольствований. Но ему было все равно. Он этого не замечал.

- Милая, - сказала мама, - то, что ты видела, означает, что скоро к нам придут гости.

- Не забивай девочке голову всякой чушью! - нахмурился Ингве. Одной рукой он крепко держал колени, которые все еще дрожали.

Но я-то догадалась, кто к нам придет.

Килрой.

-------------------

Веллингбю¹, Чоттахейти² - районы Большого Стокгольма.