Глава 217

Шелли Вейн с малых лет уяснила для себя две вещи. Первая: совать пальцы в розетку в восьми из десяти случаев безопасно, потому что электрические контакты имею довольно низкое напряжение. Вторая вещь, рано ставшая в жизни Шелли каноном: легко не будет никогда. Легко не было в обычной младшей школе, где науськанные мамашами дети избегали очередного ребенка сумасшедшей Вэлмы Вейн («да стерилизуйте ее уже, сколько можно плодить несчастную нищету!» звучало так часто, будто стало строчкой неофициального гимна школы). Легко не было в Хогвартсе, где девочке приходилось не только адаптироваться к совершенно другой стороне мира, но и карабкаться наверх, беспощадно опережая чистокровок по оценкам. В Салеме уж точно легко не было – слова излишни. Когда же на пути случился Институт Дурмстранг и Шелли Вейн с мрачным смирением была уверена, что ее жизнь, карьера и последние радости отныне и навеки закончены, жизнь вдруг взяла, и смилостивилась, в кой-то веки упростив извилистую дорожку. История Шелли на Севере была тем самым исключением, когда ожидание оказались куда страшнее реальности, и ей, привыкшей вкалывать на признание, вдруг стало легко.

Не привыкшая к тому, что мир поворачивается к ней нужным местом, Шелли Вейн долго и уперто не доверяла страшному Северу, мрачной школе и странным, не умеющим улыбаться людям, которые соседствовали с ней в учительской. Но каждое лето встречая ее в аэропорту, я подмечал изменения по ее виду и разговорам, и понимал – Дурмстранг сделал с Шелли то же самое, что когда-то со мной. Она попала туда случайно, но в нужное время для того, чтоб все то, что съедало ее изнутри, стало глупым мизером и исчезло в итоге.

В Дурмстранг Шелли Вейн прибыла очень удачно – буквально за считанные дни до того, как пал четыре года назад Вулворт-билдинг. Прибыла серо-белой от напряжения, заплаканной невесть почему, закрытой, уже что-то себе надумавшей. Я снова ее оставил, когда получил письмо из МАКУСА, и все мои мыли были с тех пор далеко от Дурмстранга и окружавших меня на том проклятом острове людей, но она снова справилась. С каждым вынесенным мешком мусора из западной башни, вновь готовящейся стать астрономической обсерваторией, с каждым, кто помог ей несмотря на ее очевидное недружелюбие, с каждой морозной ночью и приближающимся днем, когда у нее, профессора Вейн, будет свой класс, своя аудитория, ее отпускало. Дурмстранг лечил шоковой терапией – ты и думать забудешь о том, что болит у тебя на душе, когда за окном минус сорок три, а у тебя свитерки, живот не прикрывающие, жижа персиковая для электронной сигареты заканчивается и купить ее негде, неудобств больше, чем перспектив, а надо работать, без вариантов, ведь без тебя не пропетляют. И Шелли отпускало – всякий раз, как я встречал ее в аэропорту, я замечал это. Хоть она никогда не жаловалась ни на что, я чувствовал, с каждым годом все сильнее, ей становилось легче. А в этот год выдохнули мы оба.

Так исторически сложилось, что если меня спросить о том, каково для меня ощущение отцовства, я скажу – это вина. Ни для кого не секрет, что папаша из меня вышел на «Слабо» по международной системе оценивания магических достижений. Я пропустил миллиард всего и, с оглядкой на то, что бы я мог дать детям в свои неочевидные пятьдесят – клянусь, это была бы совсем другая история. Я закалил своих детей тем, что им не на кого рассчитывать, по факту, это так. С Матиасом было проще всегда, но Шелли... я пропустил, все что мог пропустить, и так боялся, оклемавшись, что она от меня закроется, зная, что нас не связывают ни кровь, ни гены, и плевать мне именно поэтому, а не потому что я болван. Она – мой ребенок, до мозга костей мой, и когда я, встречая ее в аэропорту, чувствовал, что она счастлива, у меня с плеч осыпался груз. Я чувствовал вину за то, что не смог помочь Шелли в Дурмстранге, не нашел нужных слов, и снова оставил ее разбираться со всем самой, но когда она была счастлива, меня отпускало так, будто я приложил руку к каждому этапу ее восхождения на пьедестал.

– Общежития на четвертом этаже будут все лето приводить в порядок. Сначала мы, конечно, все подтвердили, мол, да, ждем студентов из Ильверморни в сентябре, но по факту половина комнат пустует. А в некоторых даже нет потолка.

Рывок трансгрессии, прервавший наш жадный обмен новостями на пару секунд, закончился приземлением на твердую опору, и Шелли продолжила рассказ так, будто нас ничего не прервало.

– Это сколько же будет человек в классе, если американцы подтянутся? – протянул я, снова подхватив ее тяжелый чемодан.

– Около пятидесяти... если не больше, – протянула Шелли. – Как я поняла, классные комнаты как раз и рассчитаны на плюс-минус такое количество...

– Ну да, раньше Дурмстранг был самой большой школой магии не только в счет одной лишь территории.

В кой-то веки, свершилось – Дурмстранг, кажется, расцветал. Директор Харфанг быстро подсуетился, ничего не сказать – предложил пострадавшей от атаки культа Ильверморни помощь быстрее, чем собралась и на то сподобилась международная конфедерация. Инвестиции хлынули в Дурмстранг, в кой-то веки дав школе шанс вернуться на былой уровень. Появились деньги, открылись забытые возможности, и перспективы лишь самые лучшие на будущий учебный год, когда Дурмстранг обещал пополнится по меньшей мере двумя сотнями учеников из Северной Америки. Откроются не только закрытые общежития, но и классные комнаты, копившие вековую пыль, прибудут новые учителя, для карьеры которых суровый северный климат станет хорошим стартом, а не тянущим вниз ярмом. Я не знал, как реагировать на свалившийся на Дурмстранг успех, а потому внимал хорошие новости достаточно скованно – я не был уже частью этой школы, и расстались мы с ней не очень хорошо. Мне не должно было быть дела, но...

– Ты ведь скучал? – спросила Шелли. – По Дурмстрангу.

Я, ступив на тротуар, повернул голову. Конечно, я скучал. Хотел бы я, чтоб все мои мысли снова были о том, что надо подогнать учебный план под какие-то занебесные стандарты, а проблемы – в том, что холодно, уныло, капище в лесу спать не дает... Хотя, пожалуй, нет – лишь вспомнив о капище, я ощутил пробежавший по спине холодок, такой неожиданный и пугающий в душном Новом Орлеане.

– Да, – кивнул я. – Конечно, я скучаю по нему.

Интересно, каким был новый историк магии? Наверняка ведь мое место в Дурмстранге кто-нибудь занял... хотя не факт. Возможно эту дисциплину, как и многие другие, пришлось вычеркнуть из учебного плана из-за отсутствия преподавателя на открывшуюся вакансию. Хотя, кто знает. Когда на Север перекочевала половина Ильверморни на зимний семестр и открывшаяся перспектива грозилась расширить количество учащихся на будущий год, наверняка в Дурмстранг потянулись желающие занять пост того или иного преподавателя. Наверняка на запах реальной зарплаты подтянулся и какой-нибудь историк магии. Наверняка с профильным образованием и кучей научных работ, наверняка настоящий преподаватель, а не шнырь, взятый на поруки. Наверняка Институт Дурмстранг в кой-то веки ждали хорошие времена, и я даже чувствовал что-то вроде... можно ли это назвать завистью? Наконец-то у них все хорошо и стабильно, без меня. А я подтерся счастливым билетом, и в таком сейчас жил дерьме: без работы, без планов, зато с диагнозом из дурдома помешательств и истерий, реноме психопата и... ах, да, согласно последним новостям я еще и умер. Как дурак.

Конечно, я не сказал этого Шелли.

– Харфанг спрашивает, не надумал ли ты вернуться, – но она спросила.

Директор Харфанг ждал меня. Не знаю, на каких условиях контракта с островом работал новый историк магии, но судя по тому, что Шелли спрашивала уже во второй раз, директор Дурмстранга ждал моего возвращения. И как же я хотел вернуться! Будь что будет, плевать, просто, как тогда, уехать в никуда и понадеяться на чудо. Читать историю магии по очередному кругу с самого начала, мерзнуть, паниковать, дружить и не думать о том, что происходит в большом мире там, далеко-далеко за пределами острова. Я мог бы простить Дурмстрангу все, даже то, что он, сволочь, так далеко за горизонтом, что о смерти близкого мне человека в МАКУСА я узнал спустя недели, когда случилось и прощание, и похороны, и осознание, кого мир потерял.

– Нет, Шелли, – отрезал я. – Я не вернусь.

Потому что я не мог оставить Матиаса, прикованного к эпицентру опасности не так должностью ликвидатора проклятий, как личным желанием президента Эландер. Об этом я конечно откровенничал не стал, да и не пришлось, потому что короткий путь к дому Вейнов, нагруженные неподъемным багажом, мы доковыляли, кряхтя. Чемодан Шелли весил, как две Шелли – уж не знаю, чего туда можно было напихать, ведь я всю свою недолгую карьеру учителя в Дурмстранге спокойно обходился одним рюкзаком и пакетом. Перетащив тяжелый чемодан через низкие ступеньки крыльца, я опустил его и выпрямил ноющую спину. В чемодане что-то опасно громко зазвякало.

– Что это? – я обернулся.

– Банки, – выдохнула Шелли, на ходу стягивая с себя всю теплую одежду, в которой прилетела.

– Банки? А, понятно.

Из Дурмстранга без запаса домашней консервации одной доброй цыганки уехать – ну это последний постулат стабильности нарушить в этом прогнившем сломанном мире!

Трансгрессировать из холодного, остужаемого десятками мощнейших кондиционеров аэропорта в пекло разжаренного полуденным солнцем Нового Орлеана было ужасно. Мы прошли шагов десять, не больше, но на жаре в отсутствии свежего воздуха и тени вымотались оба так, будто чемоданы тянули пешком с центрального вокзала. Дышать на улице было нечем, вдобавок какие-то натуральные извращенцы в этом пекле что-то жарили на решетке, отчего горячий воздух вонял удушливо на всю улицу жареным мясом. В желании немедленно скрыться от раскаленной жары, я хотел уже рывком распахнуть двери дома, в котором пусть и пахло, как у чана самых вонючих в вашей жизни духов, но по крайней мере должно было быть прохладно, но лишь сжать дверную ручку, когда услышал в доме незнакомый голос.

– ... вы еще не поняли, да, что ситуация, в которой оказались, рискует обернуться совсем не в вашу сторону?

Шелли, тоже услышав это, ринулась было толкать дверь, но я оттеснил ее на крыльцо и прижал палец к губам.

– МАКУСА долгие годы шел вам навстречу, но если у вас иммунитет по давним соглашениям, то это не значит, что вам все будет и впредь сходить с рук. К слову о том, я повторюсь, что в свете многих событий договор с вампирами может быть расторгнут в любую минуту. Как только вы будете опасны для общества, МАКУСА будет вынужден принять меры... – Послышался вздох. – Вы понимаете, что я вам говорю? Хорошо... Прекращай-ка этот цирк.

Тон незнакомца вдруг изменился.

– Если ты до сих пор ходишь по городу и радуешься жизни, то только лишь потому, что тебя еще не поймали за руку. Я узнаю, как ты перегоняешь свое стадо за границу, получу бумажку с печатью и сравняю тебя вместе с твоей вонючей хибарой с землей...

Я вздрогнул, когда Шелли все же толкнула дверь, ногой. Та, распахнувшись резко, чуть не зашибла человека, который вел в чужом доме такие недобрые разговоры.

– Какого черта?

Незнакомый человек, потирая руку, обернулся с волшебной палочкой наготове. Он был одет в синий форменный пиджак мракоборцев, так и подчеркивающий, что разговор нешуточный.

– Вы что делаете? – палочка в его руке дрогнула, когда Шелли быстро выдвинула ящик в хлипком туалетном столике и достала баллончик.

– Перцовкой тебе ебало освежать буду. Палку убрал от бабушки!

Шелли Вейн была интеллигентной девочкой, преподавателем астрономии и перспективной волшебницей, но гены не сопля – в платок не высморкать. И так по щелчку порой, в ней просыпалось наследие предков, режим белой швали из южного гетто активировался в секунду. В такие редкие моменты Шелли была страшна. Я видел эти метаморфозы дважды: один раз, когда застал на вокзале у «Хогвартс-экспресса» второкурсницу-Шелли, разбившую дразнившему ее слизеринцу нос толстой книгой «Эстетика и мораль магического общества», и второй раз уже в Дурмстранге, когда Шелли «включилась» в педагогический коллектив, услышав от очередных инспекторов неосторожное предложение утилизировать древний бесхозный телескоп из западной башни. И удивляться нечему. Шелли, конечно, зайка, каких поискать, но, напоминаю, я забрал ее в Хогвартс в тот сложный период, когда ее соцопека забрала у бабушки, а Шелли в знак протеста, чуть не выколола карандашом психологу глаз.

Абсурдно, но безответственная сумасшедшая Вэлма, профукавшая всех своих детей, дала Шелли то, что далеко не каждому самому правильному родителю получается дать – всецелую безусловную любовь и уверенность в том, что в дальнейшей жизни ее внучку обязаны любить только так: со всем дерьмом, с розовыми волосами и непонятными занудными речами, а не потому, что нужно угождать, радовать и быть хорошей девочкой. Конечно, Шелли горой стояла за свою бабушку, тоже любя ее так же: всецело и безусловно. Такую безбашенную, безответственную, вульгарную, необразованную и сумасшедшую, а потому я еле смог удержать Шелли от того, чтоб мракоборцу не выжгло глаза перцовкой, и всех нас троих не отправили за решетку.

– Я еще вернусь, – спрятав волшебную палочку в ножны, пообещал мракоборец, взглянув на Вэлму.

– Нахуй вернись, тебя там уже ищут.

– Шелли, тормози, – прошептал я ей в ухо.

Давай хоть один мой ребенок не станет заложником МАКУСА, Шелли, тормози, промолчи и сделай так, чтоб о тебе не вспомнили. Мракоборец трансгрессировал с порога, скользнув по Шелли взглядом, который должен был быть предупреждающим, но...

– Шелли, тормози, – снова прошептал я, настойчивей, но на ее губах мелькнула короткая улыбка.

Клянусь, у нее запах изменился – она запахла не второй отрицательной группой крови с необычным для людей сладковатым, похожим отдаленно на зов ароматом, а свежим горячим хлебом, только-только из печи, свежей горчинкой грейпфрута и летним лесом на рассвете, после ночного дождя. Всем этим, отчетливо различаемым по нотам и тут же соединяющимся в единую благоухающую смесь, которую хотел вдыхать и вдыхать. Кажется, так же пахла для меня Амортенция – сильное приворотное зелье, спонсор появления на свет Матиаса.

Ты глянь на нее, научилась вейлу включать! Я вдруг понял, как мрачный и страшный Институт Дурмстранг смог договориться о том, чтоб принять студентов Ильверморни этой зимой – ушлый Харфанг наверняка раскусил в новой астрономичке полувейлу и не смог не использовать этот ресурс во благо. Это кто ж научил Шелли «включать» природный магнетизм? Ведь прежде за ней таких талантов не наблюдалось...

Мракоборец явно потерял нить, зачем пришел, чего хотел и чем закончился его рейд. Его лицо вдруг озарила совершенно тупая улыбка. Слуга закона, поняв намек убираться куда подальше, постарался сделать это как можно галантнее. Но, перецепившись через порог в неспешном шаге, пошатнулся, вылетев на крыльцо, откуда и трансгрессировал прочь со звучным хлопком. Я перевел взгляд на Вэлму, удивляясь, каков был градус накала, что я сразу заметил мракоборца в синем пиджаке, а не ее.

В тот жаркий полдень на Вэлме Вейн, высокой, двухметровой почти, были микроскопические джинсовые шорты, черный бюстгальтер и поверх, ничуть не застегивающаяся на голом животе, длинная струящаяся накидка, из широких рукавов которой позвякивали множеством браслетов тонкие длиннопалые руки. Косматые каштановые волосы, густые, похожие на львиную гриву, отросли ниже, чем заканчивались рваные края ее шортов. Страшная же, с этим длинным лицом, лупоглазым взглядом, нечесаной волосней и ногами-палками, торчавшими из-под коротеньких шортов... но глаз не оторвать, провожая взглядом целостный дикий, вульгарный образ. Что-то старик Диего знал все-таки, выбирая женщин – в эпохи одинаковых надутых губ и обездвиженных инъекциями красоты лиц, такого гербария, как у него в постели, не было ни у кого.

Очевидно, мне нужно было что-то сделать со своим... всем, раз уж Вэлма Вейн казалась мне сексуальной. К слову о минусах сознательного одиночества, воздержания и верности – даже бабки сексуальны, притом, что вы – потерянный и неизлечимый гей.

– Чего он хотел? – Шелли перестала улыбаться. – Ба...

И, даже забыв поздороваться с дороги, проводила Вэлму пытливым взглядом. Взгляд же Вэлмы... ни нотки понимания, узнавания. Ее глаза, очерченные неаккуратной россыпью сиреневых блесток и жирным слоем туши для ресниц, оглядывали прихожую дома так, будто не понимали, что это за место такое, с туалетным столиком, зеркалом-трюмо и подвешенными к потолочными балкам клеткам, в которых вился и путался зеленый плющ. То, что она видела, что бы она не видела, ее пугало – в глазах стоял ужас, на лице застыла растерянность. Длинные паучьи пальцы нырнули в густую спутанную шевелюру. Вэлма в упор не видела, что мы стояли перед ней, не чуяла, не слышала – она отвернулась и направилась, сдвинув нитяную шторку с дверного проема, в гостиную.

Я окликнул ее по имени, и она, вздрогнув, обернулась. Только заметив, что в доме осталась она не одна, Вэлма моргнула растерянно и сконцентрировала плавающий взгляд. Я насторожился и медленно, чтоб не рябить перед затуманенными и в то же время внимательно улавливающими малейшее движение, двинулся в сторону, закрыв собой Шелли.

Шелли, бедная Шелли. Бабушка не узнавала ее всякий раз, как та исчезала из поля зрения больше, чем на день. И черт знает, что у бабушке на уме – бабушка была плотоядным, извечно голодным вампиром, а от Шелли пахло человеком. Я закрыл Шелли собой, встав между ней и Вэлмой, задержав дыхание – пусть унюхает зов своего. Я видел, что длинный нос Вэлмы принюхался – ноздри дрогнули, вдыхая запахи. И чувствовал, как позади меня выдохнула и вся аж сжалась, давя отчаянный всхлип, Шелли – она все про свою бабушку знала, и понимала – она ее не узнает. Я, не оборачивая, нашарил пальцами запястье Шелли и крепко сжал ее руку, поглаживая большим пальцем ладонь. Несколько секунд настороженного молчания, пару вдохов, и глаза Вэлмы вдруг расширились, а с лица исчезли недоверчивое выражение и предостерегающая готовность к броску.

– Вэлма, что происходит?

Ну я, конечно, нашел к кому взывать за объяснениями. Из головы Вэлмы, как это часто бывало, когда ей что-то не хотелось помнить, напрочь вылетели события минутной давности. Она, тихо напевая себе что-то под нос, перебирала отросшие волосы сидевшей в кресле Шелли, вытягивала и переплетала длинными пальцами, любуясь.

– Ба, – Шелли подняла взгляд, задрав голову.

Вэлма замерла, будто только заметив ее присутствие.

– Что случилось?

– Что-то случилось? – Вэлма встревожилась.

– Тебе только что угрожал мракоборец.

Я хотел было напомнить, что Вэлма едва ли знала, кто такие мракоборцы, с подробностями волшебного мира едва ли знакомая, но задумался крепко... я понятия не имел на самом деле, что знала, а что нет, городская сумасшедшая из этого дома.

– Когда?

– Только что. Человек ушел отсюда, он обещал получить какую-то бумажку и...

– Нет, он продавал гели для стирки, – пожала плечами Вэлма. – Это было вчера.

Я не строил теорий, что это было, потому что, пожалуй, догадывался. Шелли была умной, и повзрослеть ей пришлось куда раньше, чем должны взрослеть дети, потому как она быстро смекнула, что за бабулей глаз да глаз нужен. Кто-то должен был напоминать бабуле, где ее комната, заботиться о счетах, еде в холодильнике и том, чтоб старинная проводка в этом доме никого однажды не убила при попытке элементарно включить лампу – сложно сказать, кто в этом доме был взрослым, а кто – ребенком. Шелли все про Вэлму знала и понимала, но едва ли догадывалась, что ее безответственная бабушка, едва ли способная позаботиться о себе, такое мутит, когда никто не видит, что поверить на слово невозможно. И я догадывался, что могла начудить Вэлма Вейн такого, что МАКУСА напрягся еще больше, чем когда популяция вампиров на территории Соединенных Штатов стала исчисляться уже тысячами.

МАКУСА, от которого и распространилась эпидемия, в свое время выбрал дипломатичный путь регулирования отношений с вампирами, не желая повторять долгую и кровопролитную Великую Чистку. Надо ли говорить, что эта затея больше провалилась, чем наоборот: едва ли какой иммунитет и обещания сдержат голодного хищника от нападения на потенциальную жертву. В последние же годы, когда преступления культа все чаще с официальной точки зрения правительства приписывались вампирам, а непопулярные некогда радикалы все чаще выступали с требованиями уничтожить популяцию этой нечисти, наконец, как расползающихся по всей карте тараканов, положение стало как никогда шатким. Никто не заподозрит Вэлму Вейн в умении думать о последствиях, но что бы она ни творила со своей колонией снова, черт, сейчас это было как никогда рискованно.

Наши с Вэлмой взгляды встретились. Показалось мне или нет, но в густо очерченных косметикой глазах мелькнул проблеск сознания. Когда же Шелли, отчаявшись получить внятные ответы, отправилась разбирать вещи, Вэлма упала в кресло и, вытянув длинные ноги через подлокотник, проводила ее долгим затуманенным взглядом. Но только наверху хлопнула дверь и послышался приглушенный звук зашумевшей в душе воды, очерченные блестками моргнули и глянули на меня совсем иначе. Что и требовалось доказать.

– Ну, – протянул я, сев на подлокотник дивана. – Рассказывай.

Я вдруг задумался о том, что все эти блестки, мурлыканья, позвякивания множества украшений, завороженные взгляды и эти легкие вычеркивания из памяти всего, что не нравилось, было исключительно декорациями сказки для Шелли. Может бабуля не знала, как из огурца и помидора сделать салат на ужин, но как-то бабуля выживала эту жизнь и до появления в ней Шелли, и после. Бабуля была плохим примером, но конечно она хотела, чтоб Шелли, как центр всего самого светлого в ее жизни, жила иначе, не в аду социального дна, а в сказке с принцессами, блестками, лунными коровками и розовыми локонами. Да, в иллюзии, но куда еще сбегать, если бежать в реальности некуда и не к кому?

– Слушай, что бы ты ни задумала, – не дождавшись ответа, вразумил я. – Нужно сидеть тихо, послушно не жрать людей и не напоминать МАКУСА о своем существовании вообще. В большей часть того, что происходит сейчас вокруг, во всех исчезновениях людей, разрушениях, убийствах МАКУСА винит вампиров и кипятит общество. Не удивлюсь, если со дня на день рейтинги правительства нужно будет спасать тем, чтоб объявить вампирам тотальное истребление, поэтому прошу тебя, сиди спокойно, нанизывай на нитку бусики и не мелькай нигде.

– Не объявит.

Я аж вздрогнул, не ожидая ни услышать ответ, ни что вообще хоть что-то из моей тирады не прошло у Вэлмы мимо ушей.

– У них людей не хватит, – протянула Вэлма, разглядывая свои длиннющие ярко-красные ногти и ковыряя на них какой-то налепленный объёмный бантик. – Уже не хватает. Что они сделают, отправят своих двадцать пять калек в синем против тысяч вампиров? Ха-ха...

Она скрипуче хихикнула.

– Только за свежий корм подеремся. Нет, котик, они ничего не сделают, максимум – ходить сюда и грозить последним предупреждением. – Вэлма отмахнулась. – Я это уже год слушаю, перестань.

Она и звучала иначе. Никаких высоких удивленных ноток. Голос у Вэлмы был хрипловатым, хорошо прокуренным.

– В следующий раз они могут прислать к тебе не дефицитного мракоборца, а инквизитора, а их побольше, не с волшебников их набирают, понимаешь?

– Понимаю, один ко мне так уже несколько лет заезжает с проверками. Как приходит, так и уходит: еле-еле, но довольный.

– Это вообще другое. Что если однажды его начальство, наконец, поймет, что что-то ты как-то подозрительно долго не убиваешься, и этот... творец придет к тебе уже не один?

– Так он и приходит не один, мы так уже год встречаемся...

– Да Вэлма!

– Ну давайте теперь все не ебаться, раз ты ни с кем не ебешься, – закатила глаза Вэлма.

В коридоре послышался звук, с которым на пол из рук мокрой после душа Шелли выпала коробка с инструментами. Мы повернули головы, а Шелли, раскрасневшись в тон широкой домашней футболки, заставила свои вытаращенные глаза моргнуть, рывком подняла коробку с пола и поспешила обратно на второй этаж.

– Она немного странная, ты не замечал? – шепнула Вэлма, опасно почесывая длинным ногтем уголок глаза.

Я поднялся с дивана, со смирением поняв, что достучаться до здравого смысла Вэлмы тем, что действительно нужно было понять и запомнить, просто бесполезно. Возможно, это сумеет сделать Шелли, ведь Шелли и сама далеко не сбежавшая из диснеевской сказки принцесса, и она все же умела до бабули достучаться.

– Я знаю, как выбраться за границу мимо... тех, кто мешает, – вдруг послышалось за спиной хрипловатое, негромкое. – Несколько вариантов... ага.

Вэлма вытянулась в кресле и, подложив под спину расшитую золотыми нитками подушечку, вытянула из вазочки большую шоколадную конфету. Длинные пальцы покрутили ее и зашуршали фантиком.

– Я переправляла только вампиров. Уже давно. Но эта...

Вэлма защелкала пальцами.

– Мышка-малышка. – Она отметила рукой уровень высоты у подлокотника кресла. – Свела меня с кем нужно. И теперь я переправляю волшебников чаще, чем вампиров. Дядя Сэм не в восторге, да, от этого?

Она широко разинула острозубый рот и проглотила конфету.

– Жаль только, он не знает, как я это делаю.

Я обернулся. Она сошла с ума, больше чем когда-либо! Когда МАКУСА хватался за каждого гражданина, боясь растерять магический потенциал всплеском миграции, когда выехать американскому волшебнику за границу стало сложнее, чем что-либо сделать в этой стране, две женщины сдружились и организовали на этом самом опасном поприще боюсь представить насколько прибыльное дело. Хотелось встряхнуть Вэлму за плечи, отхлестать по щекам и даже чтоб она поняла, проорать в лицо: «ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?!». Это было так опасно, такой плевок в МАКУСА, что угрозы не следовало считать пустыми. Но вместо того, чтоб хоть попытаться прозвучать голосом разума, я смог только сказать:

– Ты можешь отправить моего сына отсюда?

В обход таможни, обязательств государственной службы, в обход Айрис Эландер.

– У тебя есть сын? – удивилась Вэлма.

Внезапное уточнение.

– Где ты его взял?

Внезапный вопрос.

– В родильном отделении. Я, конечно, верю, что это подкидыш, но суть не меняется, его нужно увезти отсюда.

Вэлма одарила меня долгим глубоким взглядом. Прежде чем, услышала шаги Шелли на лестнице и снова забыла, что было минуту назад. Покручивая длинную спутанную прядь, она уставилась, не мигая, в сторону коридора, потеряв ко мне всякий интерес, а возможно и потеряв меня из виду в этой комнате. И, показалось или нет, едва заметно кивнула, не говоря больше ничего.

Показалось, не показалось, а меня уже вовсю затопила волнительная перспектива – Матиаса можно увезти, есть лазейка, брешь в суровой антимиграционной системе безопасности. Я уже мысленно улетал вслед за ним в родную Англию, уже представлял, как мы там заживем: приведем в порядок дом в Паучьем Тупике, устроимся на нормальную работу, стабильную и безопасную, и в руки больше не возьмем «Нью-Йоркский Призрак». И заживем... ага, заживем, как же, только сперва стоит придумать, как упертого Матиаса уговорить на переезд. И работу в Англии найти. Поиски работы – мое слабое место. Никогда я не чувствовал себя настолько ничтожным и уязвимым, как когда пытался со своим жалким резюме устроиться хоть куда-нибудь.

Короче говоря, как это часто бывает, ожидания оказались не такими безоблачными, когда столкнулись с сокрушительной изнанкой реальности. Да и понадеяться на Вэлму Вейн, наивно полагая, что она не забудет о разговоре, как только я исчезну из поля зрения, было ненадежно. И даже глупо – очевидно же, что лазейки, которыми Вэлма переправляла через границу, были незаконны и даже опасны. Но, так или иначе появился шанс, который особенно после неприятной личной встречи с президентом Эландер показался последним и единственным, а потому я не откладывал в долгий ящик попытку достучаться до здравого смысла и инстинкта самосохранения моего сына.

Но разговора не получилось. Не успел я нажать на кнопочку звонка у его квартиры в Нью-Йорке, как по первым нотам, доносившимся из-за двери, понял – вообще не до меня сейчас.

– ... и ты думаешь, что можешь просто прийти, просто сидеть и типа ничего не случилось, я принесла черешню?!

– Я думала...

– Ты думала? А че ты думала? Что я схаваю и это, и твою черешню?

Там такой градус напряжения кипел, что дверь аж подпрыгивала. Я метался меж двух огней, не зная, куда себя деть: с одной стороны то, что мой сын и его шаболда выясняли отношения, было вообще не моим делом, но тут же, с другой стороны, в смысле это было не моим делом? А если она его щас опять обидит, кто ее прикопает под мостом, как не папа мальчика? Я ведь не сплетница, а этому мальчику и папа, и мама, и страшный кошмар всяким девкам, сердце ему разбивающим. Разбивай, Эл, ему сердце, давай, ломай, мы ж миллионеры, мы новое купим!

– Я думала, – бесцветно, голосом (да и лицом наверняка) внезапно заговорившей статуи, произнесла Эл, эмоциями в ответ не сыпля. – Мы попрощались мирно.

Думала она. Девочка моя, то, что мы тебя всей семьей еще не нашли и не догнали, еще не значит, что вы расстались мирно.

– Попрощались мирно? – Вот и Матиас опешил. У него даже голос, заточенный под высокодецибельный ор, сел. – Эл, ты просто ушла. Просто исчезла. Тебя не было день, два, неделю, месяц, ни звонка, ни письма, ни записки, нихрена! Ты просто ушла утром из дома и исчезла на год.

А-а, так вот что случилось... Я особо не спрашивал, но мне казалось, что единственное, что могло отвернуть Матиаса от его этой... прости Господи, избранницы, это что-то такое в крайней степени подлое и унизительное, чем может быть только измена. Нет, не то чтоб я эту версию прям распространял в широкие массы, вы знаете, что я человек тактичный, незлобный, но все те немногие, с кем я поделился историей личного горя Матиаса, человек пятнадцать от силы, близкий круг, все единогласно согласились с тем, что я прав, а Эл – тварь.

Ушла и исчезла на год. Да как можно просто выйти из дома и исчезнуть на год?

Хотел было возмутиться я, но, Ал, примерно так прошла твоя молодость, поэтому просто помолчи.

– Я была в Боливии.

– А я был здесь. Искал тебя и каждую минуту думал только о том, что сделал не так.

– Дело не в тебе.

– Я знаю. Потому что я сделал все. И ты возвращаешься, и все так легко, будто ничего не произошло, а я должен тебе подыграть, типа да, все хорошо? Я бы хотел это сделать, Эл, и я бы это сделал, но у тебя был телефон. Все это время у тебя был телефон, ты видела и звонки, и сообщения.

– У меня не было...

– У тебя была ручка и бумажка, и адрес почтового отделения. У тебя был интернет. У тебя был способ отправить Сойеру новости и голову Гарзы, был способ связаться со Свонсоном, но не было ни одной попытки сообщить мне, что ты жива. Поэтому забирай свои вещи, забирай свои ебучие цветы, забирай черешню и... Ща, погоди.

Я так заслушался и распереживался, как эксперт в первом ряду на студии остросоциального ток-шоу, что не сразу связал воедино затихшие голоса, шаги за дверью и щелчок замка. Дверь распахнулась, и Матиас, явно учуяв запах зова, взглянул на меня, вскинув бровь.

– Че?

Я потупил взгляд. Неловкая ситуация, ничего не сказать.

– А я немного не вовремя, да?

Матиас глянул на часы.

– Да не, норм. Че там?

Я уже, собственно, забыл, зачем пришел. Ледяной взгляд Эл, скользнувший по мне бегло, красноречиво намекнул – если я сейчас не исчезну и не сотру себе память, она придет за мной. Я ей почему-то не нравился.

– Давай завтра, – сказал я Матиасу.

Тот, не уточняя, кивнул.

– Давай. До завтра.

И закрыл дверь.

– Так, на чем я.... – послышалось из-за двери.

– Забирай свои ебучие цветы, черешню, – ответил ему голос, принадлежащий скорей запрограммированному на одну эмоцию роботу, чем живому человеку.

Не став слушать дальше, тем более когда, развесив уши, оказался пойман с поличным, я поспешил убраться прочь. С той улицы просто сбежал, так неловко было. Ну что ты, Ал, как я не знаю кто! Ну слышишь же, что не до тебя, нет, стою, слушаю, внимаю. Надо будет как-то потом смотреть на Матиаса, как-то объясниться и предложить поговорить с оглядкой и пониманием того, что говорить он не захочет... короче говоря, опять по самые брови вступил не в свое дело и раскаялся только уже делов натворив.

Решив посвятить ночь продумыванию оправданий для Матиаса и сожалений о свершенном (а не сну, как слабак с нормальным режимом), я трансгрессировал в Бостон, в свою зону комфорта на Массачусетс-авеню. И тут же об этом пожалел – все же трансгрессия на огромные расстояния по нескольку раз за день выматывала, как марафонский бег. На крыльцо к квартире шестьсот шестьдесят четыре я поднялся еле-еле на дрожащих ногах и не мог сделать нормальный вдох – грудь сдавило. Да, возраст уже не тот, как в юности, когда, получив разрешение и сдав экзамен по трансгрессии, ты ближайшие пару лет в принципе ногами не ходишь. Перемещаешься только с помощью магии, и чувствуешь себя прекрасно (мне так казалось, хотя Скорпиус Малфой, мой друг, через раз после трансгрессии ближайшие сутки с холодным компрессом на лбу отлеживался). Я так вымотался за этот день, еще и такой омерзительно душный, жаркий, что понял – лестницу к спальне не осилю. Уже предвкушая, как упаду на диван, я открыл ключом дверь и обалдел так, что забыл об усталости.

– Что за...

В квартире пахло как в «Сладком королевстве», знаменитом на всю Магическую Британию магазине сладостей. Вся кухня, все поверхности на первом этаже, от тумб и до узкой каминной полки, все было тесно уставлено тарелками, дощечками и подносами с разнообразной домашней выпечкой.

Чего там только не было! Горы самого разного печенья, пирожные, пироги, тарты, домашние конфеты, присыпанные какао-порожком и кокосовой стружкой. Крохотные рогалики в сахарной пудре, какие-то непонятные лепешки, блинчики, вафли, намазанные сливочным кремом коржики, кексы такие, кексы вот такие, кексы с кремовой шапочкой, кексы с начинкой... Да на этой кухне отродясь посуды столько не было, сколько было занято этим всем. Ни записки, ни доброго повара не было видно, но я припомнил, что Роквелл, часто посмеиваясь над младшей сестрой, подмечал, что она, натренированная держать лицо улыбчивым, просто неистово пекла всякий раз, как переживала очередной душевный кризис. Видимо в жизни бывшей первой леди наступила черная полоса, раз ее поперло так, что плоды ее антистрессовых творений жрать предстояло весь следующий год. Да еще и мне.

Но, как говорил Сократ, если жизнь дает тебе лапшу, то ищи кипяток, запаривай и жри молча, пока есть возможность, поэтому ничуть не возмущаясь, я доедал уже восьмое шоколадное печеньице, когда вдруг обнаружил, что на этом приятные сюрпризы не заканчивались. На журнальном столике у камина я обнаружил письмо. Распечатав конверт, вытряхнул на стол звякнувшую монетку, а, прочитав короткий текст на пергаменте, просиял.

Ну надо же! Очевидно знаменитый публицист Август Бланшар, недавно написав мой позорный некролог в «Нью-Йоркском Призраке», не имел особой ценности для МАКУСА, раз знакомый мне хроменький страж государства решил дать мне портал по адресу места жительства писателя, и чисто посмотреть, что будет дальше.

– Ох, как хорошо. – Я довольно растянулся на диване.

На ужин – печенье и пирожные, на завтрак – пирог и кексы, а потом я буду бить лицо знаменитому публицисту, и будет мне за это справедливое полноценное ничего. А жизнь-то налаживается!

***

– Какая ж ты тварь... ну ты и тварь!

Еще ничего не началось, но я возненавидел знаменитого публициста Августа Бланшара едва ли не сильнее, чем когда прочитал собственный некролог в «Призраке». А все потому, что я на следующий день переместился отправленным мне порталом-монеткой в гости к этому писателю, и перед собой увидел этот дом. Нет, ДОМ!

Это же сколько нужно зарабатывать на своей писанине, сколько сломать судеб ложью и ковырянием больных точек, сколько нужно исписать пергамента клеветой, чтоб отгрохать такой домище? Портал выбросил меня у высоких кованых ворот, обвитых вьющейся розой. За изгородью, растянувшейся так, словно оградили не частное владение, а целый гольф-клуб, виднелся трехэтажный дом из светлого камня. Высокие арочные окна, колонны, вазоны с цветами, ровная линия декоративных краснолистных деревьев, видневшаяся лазурь бассейна, зеленая лужайка такая огромная, что на ней смог бы развернуться самолет! Вдоль широкой подъездной дороги, мощенной мозаичной плиткой, поблескивали на солнце поблескивающие ледяные фигуры, а там, где дорога расширялась и образовывала полукруг у крыльца, красовался большой фонтан.

Я, привыкший жить на зарплату дурмстрангского учителя и карманные кражи, вознегодовал. Сука, мы живем в мире, когда рядовой гражданин живет на кредитку и молитвы, без сотни галлеонов сейчас в МАКУСА в магазин за хлебом не сунутся, а я помнил времена, когда на сотню галлеонов можно было безбедно жить месяц! Какими вагонами нужно получать зарплату, чтоб позволить себе такое жилье? И ты, тварь, получишь этот вагон золота за мой недавний некролог, и на моей растоптанной жизни построишь себе на этот гонорар шестой открытый бассейн?!

Я в жизни ненавидел две вещи: нищету и богачей. А потому знаменитый публицист Август Бланшар с каждой секундой все больше просился почесать свое лицо о мой кулак. Встречай идейную нищету, зажравшийся порочный Версаль! Твоя историческая Родина, господин знаменитый публицист, знает этот неутешительный сценарий, так что снимай шелка и жемчуга, и выйди, сразись с учителем истории, он пришел бить тебе морду!

Каково же было мое секундное удивление, когда ворота, через прутья которых я испепелял взглядом роскошный дом знаменитого публициста, оказались открыты. Я просто толкнул их, и они бесшумно поддались, приоткрылись и абсолютно ничего не помешало мне открыть ворота шире и войти на огромную частную территорию. Что показалось первой нелогичной странностью. Роскошный богатый дом, при этом никого и ничего на его охране. Ни замка на воротах, ни бдительных телохранителей, ни запирающих двери чар... да вообще ничего. Я даже не рискнул сразу воспользоваться очевидным везением и замешкал, не заходя на территорию. Может сработает какая-то сигнализация, стоит мне ступить на частную территорию. Может тотчас же я окажусь окружен той самой охраной. А может меня дальше просто не пропустит невидимый защитный барьер, но каково же было мое удивление, когда не случилось абсолютно ничего из того, что сходу пришло в голову. И я, неуверенно, все еще ожидая подвоха, пошел к дому.

Прошел метров пятьдесят, полпути к крыльцу примерно... да, вот такой площади были владения автора моего некролога. Странная штука: ни охрана на меня не выскочила, ни сигнализация заверещала, ни окна и двери, повинуясь защитным чарам, не превратились в глухие каменные ниши, препятствуя попытке проникнуть внутрь. Ничего подобного, что для такого помпезного дома было поразительным даже в давнейшие спокойные времена, когда волшебники всех социальных слоев не были озабочены защитой своих жилищ так, как сейчас. Было странно просто идти и не встречать никаких препятствий, я глазел по сторонам, не выпуская из рук волшебную палочку, и выглядывал охрану, которой не было. Или она пряталась, так я ее напугал одним своим видом – знаете ли, в футболке с котенком на грудном кармане я просто берсерк с виду.

Глазея по сторонам, я подметил, что богатый роскошный дом был каким-то странно запущенным. Тянувшаяся далеко-далеко зеленая лужайка была далека от идеала – трава отросла, а сквозь нее вверх пробивались неровные и высившиеся над газоном сорняки. Ледяные фигуры, украшавшие дорожку, таяли – очевидно, магия, поддерживающая их целыми и невредимыми даже в летний зной, сдулась, и несчастная статуя гиппокампа, мимо которого я как раз проходил, просто текла и оставляла на дорожке лужу. Вода в фонтане пованивала да и кристально-чистой ее назвать было сложно. Я поднялся на крыльцо, мощенное скользкой светлой плиткой, на которой мутнели грязные разводы и, чувствуя себя не очень уверенно, попытался отыскать звонок.

Звонка не было. Было дверное кольцо в виде бронзовой головы льва, которое я дергал настойчиво, стучал громко, но ответа все равно не дождался.

Бред какой-то. Я имел достаточно развитую на негативные сценарии фантазию, вдобавок посмотрел в своей жизни слишком много документалок про серийных убийц, чтоб не заподозрить в данной ситуации неладное. Я принялся ходить по террасе и заглядывать в арочные окна, стучал в эти окна, потом вернулся к двери и начал барабанить в нее. В ответ – тишина, а это, как известно, плохой знак. В тот самый момент, когда я схватил с террасы одно из ротанговых кресел и намеревался им разбить окно, о, чудо, по ту сторону двери зашаркали шаги.

Дверь приоткрылась. На крыльцо, щурясь от солнечного света, выглянул знаменитый публицист Август Бланшар, одетый в шелковую черную пижаму. Темные волосы были лохматыми, а не как в первую и единственную нашу встречу, аккуратно уложены, но так, чтоб никто не понял, что это укладка. На его лбу перекошено сидела мягкая маска для сна, а на щеке краснел придавленный след от подушки. В половине первого дня он, как оказалось, крепко и безмятежно спал.

– Вы... кто? – растирая лицо ладонью, протянул он.

Я чуть кресло, которым окно собирался выбивать, не выронил. Ты, сволочь, мне жизнь сломал, похоронил меня на весь мир, и морда моя тебе в страшных снах еще не снится?! В защиту Бланшара, он, должно быть, без очков был слеп, как крот, и меня просто не разглядел, но я, опустив кресло приблизился и специально не начал здороваться ударом в нос, чтоб он меня все же увидел и узнал.

Знаменитый публицист Август Бланшар щурился, моргал, вообще не понимая, что его разбудило и какого черта. Но просыпался по ходу, потому что его лицо из растерянного медленно, но верно приобретало черты негодования и удивления.

– Как вас пустила охрана? – Он выглянул через меня, оглядев территорию. – Охрана!

– Какая охрана? Нет никого.

– Я зовут охрану.

– Нет охраны, я просто зашел, ворота настежь, – вразумил я, тоже обернувшись и ладонью указав туда, где были ворота.

Бланшар моргнул, совсем уже проснувшись.

– Вот же... – И он вдруг понесся обратно в дом, оставив двери нараспашку.

Идиотская ситуация, конечно. Я тот еще кровавый мститель, конечно. Пришел разбираться, ломать ноги, спрашивать пояснения за некролог и выбивать из писателя извинения, а вместо этого стоял на крыльце, мялся и думал, вовремя я или нет. Так, замявшись, я не очень уверенно выглянул за дверь и направился в дом вслед за убежавшим Бланшаром.

В доме сверкал светлый мрамор на полу, светлый мрамор на стенах, полированные поверхности, и скользкие с виду ступени лестницы наверх. Позвякивали подвески большой хрустальной люстры, журчала вода то ли из очередного фонтана, то ли из большого аквариума, полного диковинных рыб. Внутри светлый и холодный дом был таким же роскошным и стильным, как снаружи, но таким же полным маленьких изъянов. Так, например, на стеклянном столике, похожем на цельную льдину, воняли заветренной колбасой остатки пиццы и корок в большой картонной коробке. Большие растения в горшках выглядели очень уныло, к примеру, монстера у окна выглядела как длинная палка и один еле-еле живой унылый лист. Светлый мраморный пол, как и крыльцо, был в мутных разводах, будто кто-то пытался помыть полы, но что-то как-то это дело не осилил. На высокой стене, украшенной картинами, меж рам растягивалась не то невесомая паутина, не то это были... пыль, какая-то шерсть, волосы? Через перила лестницы было перекинуто большое влажное полотенце.

Что это такое? Неужели обратная сторона роскоши? Такой участок, такой дом, дорогой стильный ремонт, все со вкусом, не как у всех, даже взять эту лестницу, аварийно-опасную, убиться на ней, как нефиг делать, но как же модно, необычно. Тут мрамор, тут хрусталь, тут белизна стен, а тут – яркая тигровая шкура на диване вместо пледа в клеточку – вложился же хозяин и в свой вкус, и в планировку, и в роскошь, но почему же такой срач? Мелочь, но такая заметная – эти корки от пиццы, полотенце влажное, пол в разводах, нестриженная лужайка, убитые растения. Смысл иметь такой роскошный дом, но жить в нем, как я в Паучьем тупике? Куда смотрит горничная или домовые эльфы? Наверняка ведь в таком доме целый штат прислуги: от повара до садовника, где все эти люди?

– Вы еще здесь? – голос Бланшара заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся, отыскав его фигуру в черной пижаме взглядом. Черт, первый этаж был огромен. Колонны подпирали потолок, перегородки зонировали пространство, и Бланшар нашелся вообще на другом конце, у камина.

– Минуту, можете... Не стойте, что вы стоите, налейте себе что-нибудь!

Градус моего недоумения повышался с каждой секундой. А еще я очень всегда теряюсь, когда на меня кричат: все, я уже заочно не выдерживаю этого давления и делаю все, что говорят, лишь бы больше никто не кричал. Со мной так разговаривать нельзя, мое внутреннее вот это все – очень нежное и чувствительное, поэтому на все эти резкие звуки, у меня дрожат губы и все, слушаю-повинуюсь. Или вы думали как старик Диего меня выдрессировал? Только ором.

Пришел я, короче, морду бить, но делать нечего: на меня накричали, и я послушно направился к длинной барной стойке за напитком. Стойка, отделявшая кухню, была такой длинной, что за ней с комфортом умостилось бы человек шесть, не меньше. И опять этот контраст роскоши и беспорядка: барная стойка была из камня, будто мрамор в разрезе, такого цвета и текстуры, с подсветкой, глянцевой столешницей, но на этой столешнице были темные круги от грязных чашек. Пара пустых бутылок из-под газировки, которые разумнее было бы выкинуть, а не складировать на виду. На стойке также был целый ворох распечатанных конвертов и множество бумажек со счетами. Коллекция в баре была скромной, отчего длинные полки казались пустыми. Я выбрал одну из маленьких бутылочек с соком такого прикольного оранжевого цвета, с какими-то плавающими шариками, и пока оценивал гостеприимство волшебника, которого пришел убивать, Бланшар бросил в камин пригоршню летучего пороха.

Я встрепенулся, мигом раскусив хитроумный замысел. Наверняка Бланшар узнал меня сразу и мастерски отыграл недоумение, усыпил бдительность психологическим трюком, сыграв на моем недоумении, когда предложил войти и выпить, а сам быстренько пытался смыться. Я бросился было из-за стойки, но быстро оказалось, что Бланшар не бежал через каминную сеть. Он, склонившись над зеленым пламенем так, что не используй он летучий порох, то вылез бы из камина с тяжелыми ожогами, с кем-то ругался.

– Я вчера говорил с вашим менеджером... Откуда я знаю, с каким? Я вчера говорил с человеком, который выступал от лица вашей конторы, и мы договорились об отсрочке платежа до конца июня. Сегодня двадцать пятое число, еще пять дней у меня есть на то, чтоб... Да не хочу я знать о вашей гибкой системе бонусов! – Знаменитый публицист Август Бланшар раздраженно ударил ладонью по камину. – Я хочу знать, как на следующий же день после того, как мы договорились, повторюсь, договорились с вашим менеджером отсрочить платеж до конца месяца, охрана самовольно, никого не предупреждая, снимает все защитные чары, оставляет двери моего дома нараспашку и, никому ничего не говоря, просто уходит! Я – известный человек, что если в мой дом проникнут?

Он обернулся.

– Уже проникли!

А я в это время судорожно искал, чем запить глоточек сока, который неосторожно сделал, прежде чем прочел на этикетке «Тыква-сельдерей-абрикос». Такое мерзкое, что меня чуть не вывернуло в ведерко с растаявшим льдом для шампанского, но это совсем не значило, что я потерял бдительность.

– Вот так вы себя позиционируете? Лучшая доступная охрана? Послушайте меня, мисс, засуньте свои бонусы... Нет, я не хочу рассмотреть удобную систему регулярных платежей, я больше не намерен пользоваться услугами вашей гнилой конторы. Я держу весь «Призрак», я вам такую рекламу на первой полосе сделаю... я вас уничтожу, вы поняли меня?

Поскандалив, знаменитый публицист Август Бланшар отпрянул от камина и с остервенением наколдовал из волшебной палочки струю воды. Зеленое пламя вмиг потухло, комнату заполонил вонючий дымок, и Бланшар обернулся ко мне. Он нацепил свои очки в тонкой оправе, очевидно уже совсем проснувшись, и оглядел меня с плохо скрываемым презрением.

– Обычно я не устраиваю встречи с поклонниками у себя дома.

И взглянул на меня так, будто я должен был уловить намек, извиниться и уйти. Я вскинул бровь и приблизился.

– Серьезно? Ты думаешь, я твой поклонник, ты, говна кусок?

Кажется, если до того память знаменитого публициста на образы и имена была небогата, то, о чудо, с первых нот он узнал:

– О... мистер Поттер.

Бланшар растеряно заморгал. Репортеры... удивительные люди, наверняка считающие себя бессмертными. Неужели за всю свое карьеру дерьмописанной клеветы вы не ожидали, что однажды вас за это будут бить?

– Мы можем обсудить...

Знаменитый публицист успел присесть и закрыть голову руками, когда я швырнул в него бутылку мерзкого тыквенного сока. Бутылка врезалась в белую стену и лопнула, оставив позади Бланшара оранжевую кляксу.

– Я позову охрану! – заголосил тот, бросившись к лестнице.

– Вперед, – отозвался я. – Может, они как раз передумали и решили вернуться, поработать бесплатно. Диффиндо!

Я резко взмахнул палочкой, и под сдавленный крик Бланшара с потолка на него рухнула роскошная люстра. Она, рассыпавшись на хрустальные осколки, походила на поплывший свадебный торт. Осколки захрустели под подошвой кроссовок, когда я рывком вытянул пискнувшего публициста из покореженной люстры за шелковую пижаму.

– Да перестаньте вы! – вопил Бланшар. – Не понимаю, что вас так расстроило...

– Ты написал мой некролог!

– Но вы же живы, и Мерлин вам в помощь, живите дальше... Только не в лицо, у меня новые зубы, они стоят дороже, чем ваша жизнь... Да послушайте же, Поттер! Ведете себя, как... как псих какой-то!

Я снова был в каком-то ступоре. Это беда на самом деле, ожидать, что люди будут на все реагировать и обо всем думать так, как я себе это представлял. На месте Бланшара меня бы грызла совесть, я бы ждал, что ко мне придут с разборками, Бланшар же... у него вообще проблем не было, кажется, кроме горы счетов на барной стойке. Я смотрел в лицо этого человека, перепуганное, серо-белое, и видел, что он не понимал, что не так. Ну да, написал для «Призрака» статью, в которой меня выставил психопатом, террористом, а потом похоронил, ну да статья разлетелась, ну и что? Ну что теперь?

– Да черт возьми! – воскликнул Бланшар, оттолкнув меня и судорожно одернув свою шелковую пижаму. – Вы показались мне тогда адекватным человеком, я даже был уверен, что все эти слухи про вас – это ложь. Но вы сами, слышите, сами, не я, вы, вы сами подтверждаете свою славу! Вы – больной психованный человек, вы ворвались в мой дом, устроили разруху, угрожаете и... Обвиняете «Нью-Йоркский Призрак» в клевете, но подтверждаете все, что о вас писали.

Доля правды в этом, пожалуй, была. Но если это должно было как-то остудить мой гнев, то не получилось.

– Блядь, ты меня похоронил в своей статейке! – рявкнул я. – Это дерьмо разлетелось по всему миру!

– Ну и что, это повод сыпать негативом? Вы же живы.

– Только теперь весь мир думает, что я устроил в «Синем Бархате» пожар, в нем умер, а в последние годы жизни ебнулся окончательно!

Отодвигаясь от меня подальше, на безопасную дистанцию, Бланшар шагнул за разделявшую нас барную стойку.

– Ну и что с того? Я не понимаю, в чем проблема, вы же живы, живите свою лучшую жизнь, какая разница, что о вас пишут, если «Призрак» для вас не авторитет?

Бланшар залил кружочек лимона холодной содовой, но снова дернулся, когда красные искры взорвали стакан в его руке.

– Ты уничтожил мою жизнь, - напомнил я. – Посмертный террорист – вот я кто твоими стараниями. Блядь, да хоть извинись! Хоть выдави, что тебе очень жаль!

– Послушайте, Поттер. – Непуганый Бланшар отряхнул мокрую пижаму от налипшего на черный шелк кружочка лимона. – Я так-то за вас. Не забывайте, я слышал, о чем вы говорили с президентом Эландер, сделал свои выводы и склонен считать, что они правильные. Но поймите меня, «Нью-Йоркский Призрак» – это станок государственной пропаганды, королевство цензуры и официальной точки зрения на каждый чих американского волшебника.

Бланшар закатил глаза.

– Я хотел написать о том, что слышал. Разнос, правду, но этому не попасть в печать, вы понимаете? «Призрак» не выпустит ничего, что бросит тень на Айрис Эландер...

– И поэтому ты решил выставить меня террористом и похоронить?

– Ничего личного. Но мне нужна была эта первая полоса. Мне жаль, Поттер, правда, жаль. Но что теперь? Вот вы явились сюда, чтобы что? Убить меня? И кому будет хуже? Я – известный человек, на мне держится весь «Призрак», одно мое слово – скандал, отсутствие слова – и «Призрак» мертв, просто нет его. Вы думаете, вам сойдет с рук, если со мной что-то случится? – Бланшар сдвинул очки на переносице. – Вы же опять окажетесь в палате для душевнобольных, и что, это то, ради чего было все сделано?

Не знаю, каким было выражение моего лица, но знаменитый публицист Август Бланшар явно подумал, что я в кататонии или умных букв не понимаю. Надменное лицо глядело на меня снисходительно.

– Еще раз, Поттер, мне жаль. В качестве извинений давайте молча разойдемся, и я не выставлю счет за уничтоженную люстру. Между прочим, у вас нет таких денег, поэтому соглашайтесь и прощайте.

Я, слушая и оглядываясь по сторонам, принципиально столкнул на пол со столика замысловатую вазу, понадеявшись, что она дорогая и антикварная. Судя по тому, как аж перекосило сжавшегося Бланшара, когда ваза разлетелась на осколки, я не ошибся.

– Да что вы хотите от меня? – взвыл он.

Я толкнул на пол еще и статуэтку жирафа. Звук бьющегося стекла успокаивал нервы.

– Я сейчас вызову мракоборцев! Хватит, это антикварное богемское стек...

Хрусь.

– О-о, черт! Поттер! Что мне сделать?! Ну что мне теперь сделать?! На коленях молить прощение? Выпустить спецрепортаж о вашем чудесном воскрешении?!

– Вы понимаете, что это бред собачий?

– Заткнись, псина.

Я подтолкнул кресло, в котором сидел накрепко привязанный жгутом из простыни, так близко к письменному столу, что его край впился знаменитому публицисту в живот.

– Пиши. – Я кивнул в сторону пишущей машинки, в которую заботливо вставил чистый лист.

И застыл позади, не мешая, но предупреждающе поигрывая у уха Августа Бланшара волшебной палочкой. Бланшару ничего не мешало писать, ведь я привязал его так, что руки его были свободны и могли легко стучать по клавишам. Пишущая машинка была исправна, заправлена и чернилами, и пергаментом. Все готово, все ждет руки творца, что не так – непонятно, но Бланшар снова начал скулить.

– Так не делается. Как можно переписать некролог? Как вы себе это представляете, Поттер? Вчера он умер, а сегодня уже нет?

– Ну да, тип того. Пиши.

– Это ломает саму концепцию некролога, вы понимаете? Некролог нельзя отменить, – гнул свое упрямый Бланшар. – Как это будет выглядеть, то, что я напишу опровержение собственной статьи?

– А я ебу? Пиши давай.

– Вы считаете, ваши сомнительные методы эффективны, чтоб заставить кого-то что-то делать против воли?

Я фыркнул. Кто семилетнему Матиасу объяснял, что такое в английском языке настоящее совершенное длительное время, и заставлял в тетрадке письменные упражнения делать, того не надо подвергать сомнениям, что угрозы и привязывания к стулу действуют хуже, чем уговоры и подкуп. Бланшар просто ныл и тянул время, и за то время, что он торговался и скулил, уже можно было шесть страниц написать, поверьте, я знаю, о чем говорю. Но нет, как и все особо одаренные творчеством и музой поцелованные, знаменитому публицисту Августу Бланшару по ходу надо было сначала умыть розовой водой светлый лик, потом выпить чашечку латте на миндальном молоке, потому от обычного, плебейского молока, он просто обосрется и умрет. Затем настроить музыку, чтоб была и атмосферной, и ненавязчивой, потом сделать дыхательную гимнастику, помолиться, покреститься и часов через пять, если Меркурий в ретрограде, а Венера – в шоколаде, вот тогда, пожалуй, можно че-то и написать, пару абзацев, не больше, чтоб не дай Бог не перенапрячься. И все бы ничего, но знаменитый публицист Август Бланшар был, на минуточку, в заложниках, а по мне, может, неочевидно, но я в этой жизни и снизу хлебал, и сверху плевал, и лучше бы несмешные шутки со мной не шутить.

– Хорошо! – Бланшар всплеснул в ладони и поднял руки вверх. – Хорошо, допустим!

– Че «хорошо»? Ты ни слова не написал еще. Это прям «очень плохо».

– Хорошо, я напишу нелогичное, идиотское и ломающую всю мою репутацию проверенного источника херню. Но дальше что? Думаете, «Призрак» пропустит это в печать? Очнитесь, Поттер, жесткая цензура «Призрака» не каждый рецепт на пятую страницу пропускает, и продолжение некролога, полностью оспаривающее прошлый выпуск, растопчут еще на моменте согласования. «Призрак» – жестокая помойка, знаете ли, и...

– Ну так поспособствуешь, чтоб вышло, – процедил я, перебив. – Трижды уже прозвучало, что главная американская газета работает на тебя. Давай, пиши, а я никуда не уйду, времени у меня – валом, я же, если как ты писал, мертвый, мертвые никуда не спешат.

Бланшар, повернулся, насколько позволяли привязывавшие его к стулу простыни, и продемонстрировал мне неприличный жест, выставив вперед средний палец. И глазом не моргнув, и ничуть не оскорбившись, я сжал этот палец и резко дернул вниз. От звука, с которым завопил знаменитый публицист, задрожали окна. Глаза Бланшара расширились, лицо вытянулось, и непонятно, от боли или от осознания, что его средний палец, хрустнувший, как хлебная палочка, был прижат моими пальцами к его кисти вообще без какого-либо сопротивления.

– Ты... ты сломал мне палец!

– И у тебя осталось их еще ровно девять, этого вполне хватит, чтоб нажимать на кнопочки пишущей машинки, – заверил я. – Через две минуты, отсчет пошел, пальцев останется восемь, потом семь, потом шесть, и этого все равно хватит. Ты напишешь опровержение, и чем быстрее, тем меньше вероятность, что несколько пальцев я тебе не откушу. Как сейчас мизинчик...

Бланшар вжался в кресло и успел лишь сдавленно вскрикнуть в ту же секунду, как я широко раскрыл рот и, обнажив ноющие от боли воспаленные десны сомкнул острые зубы у оттопыренного мизинца. Сомкнул, но не до конца. Подержав так, царапая кончиками зубов кожу, а заодно и подержав интригу, я поднял распахнутый взгляд и уставился в белое, как полотно, лицо Бланшара. Он тяжело дышал, но дышал ртом, судорожно, робко, будто боясь издать лишний звук, давился своим страхом, но не шумел. МАКУСА, да что за слухов и суеверий о вампирах ты наплодил, что стать вампиров боялись больше, чем умереть? Что за глупости?

Нет, ты правда думаешь, Бланшар, что я отгрызу тебе палец? Насколько я помнил, пока еще зеркало показывало мое отражение, мой внешний вид был вообще далек от намеков на то, что я кому-то реально могу отгрызть палец. Да, в отделении помешательств и истерий я отгрыз санитару ухо, но это совсем другое.

Я оттянул руку Бланшара и сомкнул челюсти. Десны, будто раздразненные, противно ныли. Но не так противно, как скреблось внутри что-то пробудившееся, доселе незнакомое или давно забытое.

Ты реально думал, знаменитый публицист, что я отгрызу тебе палец? Ну, наверняка, ведь один я тебе только что сломал, разве не логично, что эта часть меня затребует продолжения? Но это ведь не я, я ведь не такой! Я комфортный, житейский, вы ведь знаете. Август Бланшар был прав: я в этом мороке злости был в точности тем, о ком писал «Нью-Йоркский Призрак» – больной псих, врывающийся в чужие дома, несущий разруху, страх и жестокость.

– Пиши, – выдохнул я, отпрянув и упав на диван позади Бланшара.

Хотя, честно говоря, с тем, как писал знаменитый публицист Август Бланшар, мало было откусить ему руку по локоть. Я знал, что Бланшар – именитая знаменитость и мастер пера, но с тем, что он писал через пень-колоду, уверенности в его мастерстве у меня заметно поубавилось.

– Ну такое.

И это мягко сказано. За полчаса Бланшар написал два коротеньких абзаца, которые тянули скорей не на вступление статьи в национальной газете, а на запись в личном дневнике школьницы двенадцати лет. Что за... да мой первый фанфик по «Пиратам Карибского моря» был мощнее, и это притом, что я тогда еще думал, что такая штука, как простата, висит и торчит! Короче говоря, к творчеству знаменитого публициста Августа Бланшара у меня был ряд вопросов, главный из которых – да как ты, черт возьми, такой косноязычный, заработал статейками на такой домище?!

Нет, конечно, стресс-фактор в лице меня, сломанный средний палец, общее напряжение, тяжелая тема... но, серьезно, Август, умести ты в эти несчастные два абзаца уже сходу затравку о том, что Поттер жив, с большой долей вероятности заинтригованный обыватель дочитает твою писанину хотя бы до середины. А так ну ни туда, ни сюда пресного текста, абсолютно пересказывающего события, описанные в моем некрологе.

– Вообще-то у меня три национальные премии, – сообщил Бланшар, на критику обидевшись больше, чем на угрозы, разбитую люстру и сломанный палец.

– Ну тогда конечно, – снисходительно протянул я. – Слушай, ну не мучай технику, напиши что-то вроде «в ходе расследования с привлечением частного детектива»... никто это не проверит, мало ли откуда у тебя информация, и мало ли кто нанял этого частника разобраться, что случилось в «Синем Бархате». Все, и погнал, от этого пляши, у тебя есть отсылка на непроверяемый источник. Если уж врать, то по-людски.

Раздражаясь с каждым моим словом, Бланшар снова обернулся.

– Если такой умный, может, сядешь и напишешь разоблачение своего некролога сам?

– Да говно вопрос. А ну пшел отсюда.

Развязав узел на жгутах из простыней, я оттеснил Бланшара, сел на подлокотник его кресло и оглядел пишущую машинку.

– Так, как ее запускать?

– Просто надо печатать, никак.

И в тот самый миг, когда я попробовал, как работают эти тугие пружинистые клавиши, в большое окно прямо у стола врезался красный конверт. Сова, которая его принесла, благоразумно отлетела прочь и приземлилась на подоконник соседнего окна. Красный же конверт, и не думая падать оземь, намертво прилип к окну и настойчиво тыкался в него восковым оттиском.

Мы с Бланшаром переглянулись. Красный Громовещатель, кажется, пугал его больше, чем ожидание, что я отгрызу ему палец.

– Запускай, – шепнул я.

Бланшар судорожно качал головой.

– Запускай, иначе он взорвется.

Красный конверт полз, иначе не сказать, по стеклу, будто в поисках бреши, сквозь которую можно было бы попасть в комнату. Открыв окно, Бланшар попятился, и не зря – Громовещатель, явно истратив последние секунды терпения, взорвался с оглушительным хлопком. Письмо, сложившись фигуркой-оригами в нечто вроде человеческого рта, завопило противным женским голосом:

– Бланшар!!!

И меня аж на пол повалило от взрыва громкости.

– Час дня! Час! Я должна была получить исходник к вечернему выпуску от тебя еще к девяти утра! – Если бы Громовещатель мог плеваться, этот бы плевался так, что мы бы с публицистом на первой же претензии промокли до нитки. – Станок уже запущен, наполнение вечернего номера уже составлено и согласовано, и что прикажешь делать с тобой?! Мы договорились выделить тебе место на первой полосе! Что мне ставить на первую полосу? Рецепты сэндвичей в дорогу, которые пишет Саймон? И тебе бы поучиться у Саймона, его рецепты ВЕЛИКОЛЕПНЫ!!!

Бланшар синел. Он, бедолага, аж вжался в кресло, а Громовещатель орал так, что дрожала в ухе писателя несчастного серьга-висюлька с крестиком. Если бы я в тот день не переживал кроме злости и замешательства еще и ту неотъемлемую часть жизни вампира, обычно сопровождающую голод, то не слышал бы, как колотилось у Бланшара сердце. Опасно колотилось. То есть какая-то начальница смеет переходить границы и отчитывать воплем так, что у человека сердечный ритм ускорялся до того, что я невольно испугался, а что делать, если у человека сейчас приступ случится.

– Конечно, я все понимаю. – Громовещатель вдруг перестал орать и заверил елейно, кивая бумажной гримасой. – У талантливых людей есть такое свойство, написать шедевр и уйти в творческий кризим, НО В «ПРИЗРАКЕ» ЭТО ТАК НЕ РАБОТАЕТ, БЛАНШАР!!!

Недолго звучала елейность.

– Мы работаем двадцать четыре на семь, в режиме конвейера, который никогда не останавливается. Выдал статью – я жду от тебя следующую к новому выпуску, и никаких оправданий быть не может, если ты все еще заинтересован продолжать работу в этой газете! Пропускаем вечерний выпуск, но сегодня до десяти вечера я жду исходник к завтрашнему утреннему выпуску, и только посмей не уложиться в сроки снова! Клянусь, если не получу исходник до десяти, вариантов у тебя два: или рекламки в линеечку оформлять на странице, или катись к чертовой матери вон из «Призрака», ты услышал меня, Бланшар?!

Так орала главный редактор самого авторитетного печатного издания МАКУСА, отчитывая знаменитого публициста, как школьника, схлопотавшего за домашнюю работу «Отвратительно».

– Я рассчитываю на тебя, Бланшар, снова даю тебе шанс. – И снова этот елейный тон, раскачивающий, как на адских качелях, когда не знаешь, когда послание снова заорет. – У меня большие планы на спецвыпуск ко Дню Основателей, у тебя через две недели бенефис перед всей страной, соберись, Август, и повтори свой бешеный успех... ИЛИ БУДЕШЬ МЕСТИ ПОЛЫ ПОД ПЕЧАТНЫМ СТАНКОМ, ЗУБНОЙ ЩЕТКОЙ!!!

Громовещатель, не выдержав собственной экспрессии, взорвался на алое конфетти. Бумажечки осыпались на стол и пол, и повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как тикали часы.

– МАКУСА что-то планирует на День Основателей? – Я повернул голову к Бланшару.

Тот, еще под впечатлением от письма-крикуна, потупил взгляд и уставился в лист пишущей машинки. Он начал что-то судорожно что-то строчить прямо под двумя абзацами опровержения моего некролога, но выдавил из себя лишь пару слов и заглох – муза скукожилась.

А мне и ответов не требовалось. Меня осенило. Ну конечно МАКУСА планировал что-то на главный национальный праздник! Разве существует лучший инструмент пропаганды, чем сыграть на величии нации, на семьях-основателях, положившим начало волшебной истории Северной Америки. Это был великий день, всегда пышно отмечавшийся по всей стране, и этот день как никогда был мишенью для культа, действовавшего на устрашение волшебников. Массовые скопления людей, атмосфера праздника и свободы, ощущения гуляющими людьми крайней степени вседозволенность и в то же время защиту, ведь вокруг едва заметно поблескивал желтовато защитный купол, и мракоборцы были то здесь, то там... Так было пять или сколько-то там лет назад, когда праздничное гуляние в городе-ярмарке Сент-Джемини обернулось катастрофой. На месте Сент-Джемини до сих пор была выжженная пустошь, от которой тянуло таким недобрым зловещим фоном, что при приближении к огражденной зоне даже у самого здорового человека начиналась как минимум мигрень, а как максимум – истощение и кровавый кашель.

В прошлом году МАКУСА на День Основателей сидел по домам. По крайней мере его большая часть, та, что читала новости между строк, не доверяя тому, как все вдруг стало хорошо, и читала так же мои предупреждения в блоге. Это ничуть не предсказания, или как там это извернули пресса, Свонсон и мои подпищики – это до скрипа сухая логика. Культ действует на устрашение волшебников, во главе его, порой казалось, не бабка дряхлая, старая, а хороший стратег, этим культом управляющий. Рушились дома, исчезали люди, но что может быть лучшей атакой на общество, чем настрашить всех и вместе, в памятный день, когда в одном месте и в одно время соберется волшебников больше, чем когда-либо?

Почему это не очевидно, почему это понимаю я, но не понимали сверху, первые мира сего, почему это все моя ответственность?

– Видишь? – вернул меня к происходящему надрывистый голос Августа Бланшара. – Видишь, что такое «Нью-Йоркский Призрак»? Мы работаем на износ. Главред Полли вычитывает каждый черновик, и мы сейчас, оба, просто теряем время. Никто в здравом уме не пропустит в печать опровержение твоего некролога и то, что ты не поджигал ночной клуб. Мне жаль. Но, черт, это журналистика, она такая. Прости. Я...

Он скосил взгляд на пишущую машинку.

– Мне вообще не до опровержений некрологов. Ты слышал. Я должен до десяти вечера сдать на утверждение статью. Нормальную статью, а нормальная статья по меркам Полли Пинкертон, главного редактора, это... ну сам понимаешь, раз твой некролог появился на первой полосе.

Я с большим трудом подавил в себе понимание. А я его понимал на самом-то деле. Нельзя было, но понимал. Даже расписывать не хочу, даже сейчас, столько лет спустя. Черт, чувак, ты меня похоронил самым страшным и позорным образом – психопат, террорист, поджег клуб, убил чертову тучу людей, и помер по глупости сам. Плевать на тех, кто читал мой блог – ребята, вы подписались на херню изначально, какие вопросы. Но эту статью читали мои дети, но я им объясню. Это читали мои друзья, но их вряд ли что-то удивило этих фантастических тварей («Помянем пидора», – сухо объявила Сильвия, посчитав это поводом открыть бутылку просекко. – Жизнь его ебала, но не так, как Роквелл. Его тоже помянем). Но еще это читали мои родители! Вы представляете, какой это удар? Для немолодых уже людей, всю жизнь вывозивших и прощавших мои приколы.

Нет, без вариантов, Бланшара следовало прибить хотя бы за то, что моя мама могла уже прочитать номер «Призрака» или его пересказ в «Пророке». Но я вдруг понял, что ничего с ним не сделаю – он наказан уже тем, что минута славы прошла. Сегодня в десять вечера я буду доедать печенье Джанин, смотреть турецкие сериалы и знать, что у меня есть еще завтрашний день, а этому талантищу сегодня в десять вечера упаси Боже не отправить главредакторше черновик нового шедевра, которого не было. Это полная задница, то, как работали в «Призраке», а я, напоминаю, когда-то работал на картель Сантана, где всем рулила Сильвия.

Я покинул роскошный дом знаменитого публициста Августа Бланшара вот так сходу, после Громовещателя, оставив в голове этого волшебника миллион вопросов и недомолвок. ВО многом Бланшар был прав – я абсолютно ничего не добьюсь, никакой справедливости, если и напишется под моими угрозами опровержение некролога. Цензура не пропустит, Айрис посмеется моей уязвимости, обиде. Тупик, просто тупик. Похоронив меня в газете, МАКУСА похоронил и то, что я когда-то мог влиять на людей и выступать радикально другой точкой зрения, не умалчивающей угрозу. Оставался вопрос: что я вообще до сих пор здесь делал?

Я ведь не боец. Как бы я ни хотел, чтоб культ, жрица, черт с ними, с людьми в МАКУСА, просто культ в самой его абстрактной форме, поплатились за все, что отняли у меня... они не поплатятся. Это все бесполезно. Старая дряхлая бабка, дергающая за ниточки, сидит где-то, надежно спрятанная, бережет свои хрупкие кости и вряд ли эта безумная старуха помнит, что натворила. Кому мстить? Кого искать? Прости, Джон, но я никогда не был сильным. Я могу только говорить, почем зря. Ведь за четыре года с тех пор, как я, повинуясь порыву, оставил все, я не добился ничего. Я наигрался, набегался ловя ветер, сейчас я просто хочу уехать подальше и увезти детей с собой. Шелли сама уедет, в конце августа, как когда-то я сам, подгоняемый в спину контрактом со зловещим северным островом. А Матиас....

Матиаса я ждал двое суток, в надежде убедить не спорить со мной и воспользоваться лазейками Вэлмы Вейн пересечь границу. Затея глупая, но вариантов получше на горизонте не маячило. В середине июля обещал случиться треклятый День Основателей, которого я опасался, а потому отметил для себя, что Матиаса нужно увозить до середины июля, и ни днем позже, до главного национально праздника, а там уже будь что будет – что бы ни случилось, мы будем уже далеко.

Матиаса я караулил в его квартире, ведь приватность – приватностью, но у меня был ключ. Матиас два дня не появлялся – наверняка все, кому предстояло готовить защитные мероприятия ко Дню Основателей, вообще не отдыхали, чем ближе чертов праздник. А может, что тоже имело место быть, Матиас на подходе чуял мой запах и уходил, ожидая, что я, снова ломая личные границы, присяду ему на уши с советами и утешениями после окончательного расставания с Эл. А я, при всем желании, не собирался. Да, я был не в восторге от этой связи, да, Матиас был обижен и очень зол, да, еще пятьсот причин против, но какие могут быть вразумления и советы, если он ее любил? Любил, когда было все непонятно, когда было все хорошо, и когда стало все плохо – ну и что ты сделаешь? Все, потрачено.

Прождав сына черт знает сколько у него дома и не дождавшись в итоге, я трансгрессировал в Детройт. Диего дома не было, соответственно, настроить на нужную волну последнюю инстанцию в теме влияния на Матиаса на вышло. Идиотский день, идиотский второй день, завтра будет идиотский третий, четвертый – мои бессмысленные попытки продолжать жить спокойно и вольно казались жалкими даже мне самому. Все что-то делали, двигались, спешили, не спали ночами: Матиаса два дня дома не было, Диего куда-то запропастился, а я – как поплавок в речке. Куда ветер подует, туда и повернусь. Ни забот, ни планов – я хотел просто уехать.

Не дождавшись никого, я уснул в комнате, которая когда-то была моей. И как это часто бывало, когда перед сном я думал о мучившем меня, сон был неспокойным. Мне снился лабиринт. Не лабиринт Мохаве, плотно отпечатавшийся в моей памяти, нет, это было что-то другое. Узкая дорога, ответвленные повороты темного пути, который подсвечивался слабым огоньком волшебной палочки. Воздуха не хватало или же задыхался я от чего-то другого, с чем, не замедляя быстрый шаг, что-то в этих ходах искал. Выход искал, по ходу, в этом темном лабиринте, потому что наткнувшись во сне на какую-то решетку, я тут же побежал обратно, к развилке, и направился по другому пути. Долго шел по темноте, подсвечивая волшебной палочкой вокруг, слышал жуткий утробный рык. Мне снился запах, который я вдыхал сквозь пыль и что-то спертое. Сладкий зов, слабеющий с каждым моим шагом, ускользающий, как песок сквозь пальцы, растворяющийся в запахе этого темного лабиринта. Я вытянул руку, попытавшись поймать запах, как ускользающую веревочку, но моя ладонь наткнулась в темноте на что-то твердое, ребристое и горячее. Оно, как раскаленный камень наощупь, выдохнуло мне в руку горячий дым. Приоткрылась гигантская пасть, в которой алело пламя, и это пламя осветило темноту очередного тупика лабиринта и шипастую морду с сияющими огромными глазами.

Я буквально заставил себя проснуться, потому что морда чудовища приближалась во сне. Но, вырвавшись из сна, я все еще чувствовал то же самое: напряженные мышцы вытянутой руки, в ладонь упиралось твердое, дышало в кожу горячо. Распахнув глаза и поднявшись выше на подушке, я чуть не умер от страха, но лишь на секунду – в мою вытянутую руку упиралась морда крупной пятнистой кошки, и ее влажный нос, вдыхая мой запах, дышал в ладонь в ответ.

Величественный пятнистый зверь скосил огромные глаза, гипнотизируя мою ладонь на своем носу. Опустив руку, я сел на кровати и проводил большую кошку взглядом. Затем взгляд упал на пиликнувший сообщением телефон, на экране которого мигнуло время.

– Когда ты вернулся? – зевнул я. – Не очень знаю, какой у вас график сейчас, но три часа ночи...

Оцелот, игнорируя вопрос, спрыгнул с кровати, моим сыном-ликвидатором проклятий не обернувшись.

– Не хочешь разговаривать? – догадался я.

Оцелот, и этот вопрос проигнорировав, направился прочь из комнаты. Драматизма в ситуацию добавило то, что он подобрал с пола свою потрепанную игрушку-пищалку в виде резиновой курицы, издавшей противный сиплый писк, и в зубах понес ее в укромное место, чтоб там молчать, обижаться и назло всем грызть пищалку и не давать ее звуками всем спать.

– Ну что за детский сад? Когда тебе было пять, обижаться и играть в молчанку было еще даже мило, но когда тебе...

Кошка-анимаг обернулась, услышав, что я заговорился на провокационную тему, и щас рою себе могилу, потому что Альбус Северус Поттер из тех, кто помнит, как на него строго посмотрел сорок лет назад незнакомый человек в магазине, но не всегда сходу вспоминает, сколько лет его детям. Курица-пищалка в острых зубах издала протяжный угрожающий стон.

– ... но когда ты стал старше, – выкрутился я, аж испариной от напряжения покрывшись. – Это уже странно. Ну давай уже, раз ясельную группу вспомнили, иди на улицу и попей из лужи, типа ты дельфинчик... м-да, ты был странным ребенком... почему дельфинчик? Короче, малой, лучшее, что с тобой произошло, это взросление, поэтому давай по-взрослому, я еще одного твоего детства не вывезу...

Пятнистая кошка в жутковатом, но очень быстром зрелище вытянулась вверх и обрела человеческий силуэт.

– Зато всегда вариант вывезти меня, если что, на остановку, и уйти на десять лет за сигаретами, – буркнул Матиас, тряхнув растрепанными кудрями недовольно.

Я поднял на него взгляд и взмолился:

– Матиас, прости! У меня в мыслях не было подслушивать под дверью, что вы там с Эл выясняете. И вообще за тобой что-то подслушивать.

Матиас раздраженно цокнул языком.

– Так не хотел подслушивать, что полчаса под дверью стоял.

– Прости меня. Ну хочешь, память мне сотри, я тебе заклинание подскажу.

– Давай просто не будем об этом говорить, а ты сделаешь вид, что ничего не слышал, – отрезал Матиас. – Как в тот раз, когда оставил меня на остановке, я тебя звал, а ты не оборачивался...

– Как скажешь. Но если захочешь поговорить...

– Ал, нет.

– Но если вдруг...

– Нет.

– Или если...

– Я сказал, нет!

Я мирно поднял руки вверх.

– И еще...

– Да что опять? – буркнул Матиас.

– Давай выбросим эту курицу...

– Руки прочь от моей пищалки!

– Матиас, она грязная.

– Нормальная.

– Хотя бы помыть ее.

– Только тронь курицу, когда я уйду на работу, клянусь, я за себя не отвечаю.

Он поднял с пола резиновую курицу, на которую налипли короткая золотистая шерсть и ворс ковра, и прижал к груди, как драгоценное сокровище. И направился было к двери, но я его окликнул.

– Я сказал, курицу не отдам!

– Да черт с ней, с твоей курицей, – отмахнулся я. – Иди сюда.

Хмурясь, заранее подозревая меня во всем, чем только можно, Матиас послушно сел на край кровати.

– Слышал, что МАКУСА устроит на День Основателей?

Матиас кивнул. Я вскинул бровь, готовясь внимать.

– Я не могу сказать, – выдавил из себя Матиас. – Не спрашивай.

– Да ладно, что за секреты?

– Мы принесли Непреложный обет. Все, кто участвуют в подготовке.

– Что-о?

Я опешил.

– Кому?

– Догадайся с трех раз, – протянул Матиас. – Кто боится, что слив информации о церемонии могут использовать всякие там ебнутые радикалы-пророки-террористы, чтоб сорвать главный национальный праздник?

Объяснений не нужно, спасибо.

– Она заставила вас принести Непреложный обет? А это законно?

– Если верить Эл, то с сентября тысяча девятьсот хуй пойми какого года, по решению кого-то умного, Непреложные обеты запрещены в государственных структурах, если только не в контексте дел наивысшего уровня секретности. – Матиас закатил глаза.

– Эл спрашивала тебя о Дне Основателей?

– Да, еще в клубе, когда мы искали тотем.

– Не знал, что вы пересеклись тогда.

– Да... – Матиас замялся. – Буквально на пару секунд, поздоровались на дистанции, не больше.

Я крепко задумался.

– Госпожа президент думает, что где-то завелся крот?

– Да даже если бы и не думала. Как только бы началась подготовка ко Дню Основателей, я бы сразу рассказал тебе. Ей даже не надо проводить расследование и гадать, кто вынесет информацию за пределы кабинетов.

– И сколько же человек принесли Обет?

Матиас тяжело вздохнул.

– Считай все задействованные в подготовке. Это отделов... пять наверное. Все, кто хоть как-то причастны к празднику, принесли Обет молчать о том, как и где он пройдет. Обет взяли даже с Мориарти, а он, пока Грейвз в поле зрения, из архива не высовывается. Не спрашивай, короче.

– Да уж понятно, – вздохнул я.

Черт.

– Матиас, давай уедем отсюда.

Матиас повернул голову и фыркнул.

– И как ты себе это представляешь?

Я не представлял, но, кажется, хорошо представляла Вэлма Вейн. Все карты сыну я раскрывать не спешил, и лишь сказал:

– Допустим, есть лазейка, допустим, у меня есть план. Если завтра или через неделю, или просто вдруг, я тебе позвоню и скажу, мол, полчаса на сборы и валим, ты сделаешь то, что я говорю?

– Конечно нет.

– Блядь.

Я всплеснул в ладоши. Сказать бы, что ответ сына меня удивил – вот вообще нет.

– Ну что за идиотское упрямство? Ты ведь знаешь лучше меня и видишь больше меня, насколько стало опасно оставаться в МАКУСА. Ну ты же не дурак, все понимаешь. – Я заглянул в черные глаза напротив. – Давай вернемся в Англию. Или... черт с ним, в Сальвадор. Мне там, конечно, не выжить...

«Тебе нигде с таким ебалом не выжить», – прозвучал голосом Диего в голове здравый смысл.

– ... но ты ведь жил там в детстве, тебе понравилось. Родная земля, тяга к корням... хотя, если по логике, то ты не сальвадорец, вообще нет. Ты больше англичанин, наполовину, а сальвадорец – на одну четвертую, поэтому...

– В смысле?

Вот это я, конечно, зря логикой сыпать начал – Матиаса как током ударило. Черные глаза вытаращились, челюсть отвисла, а на лице застыл такой нескрываемый ужас... по ходу культа, инферналов, древних богов и оставаться при всем этом в МАКУСА на должности ликвидатора он боялся куда меньше, чем осознать то, что его происхождение все эти годы было не тем, во что он свято верил.

– Я не сальвадорец?

– Матиас, это не суть. Я тебе о другом вообще.

– То есть, Диего мне не дед, ты щас это имел в виду?!

– Господи, – я закрыл лицо руками. – Как мы вообще закончили школу...Так! Забудь все, что я сказал.

Матиас прищурился недоверчиво.

– Вернемся к главному вопросу.

– Почему у нас у всех троих разный цвет кожи?

– Нет, Матиас! Какой ты... сложный! К другому самому главному вопросу!

С ним говорить спокойно невозможно. Ну как оставаться сдержанным и уверенным, если минута серьезного разговора – и ты уже орешь, потому что не справляешься, до него иначе не доходит! Успокоившись двумя сдавленными вдохами, я снова заговорил о действительно важном:

– Почему ты уперся? Мы можем жить где угодно, в безопасности.

– Безопасности нет, – отрезал Матиас. – Мы не знаем, как перемещается культ и сколько реально у него может быть по всему миру наследниц.

– Где угодно безопасней, чем здесь.

– Да, наверное.

– Но... – подгадал я.

– Но я остаюсь.

Я вздохнул. Столько раз слышал это за последние четыре года, не сосчитать.

– Почему? – Но еще ни разу не слышал внятного ответа на этот вопрос.

Матиас, усевшись на кровати удобнее, облокотился на стену и повернул голову.

– Ты когда-нибудь думал о том, как бы мы жили, если бы до сих пор жили на вилле, в Коста-Рике?

– Да, – признался я.

Татуировка над бровью подпрыгнула чуть вверх, когда бровь Матиаса дрогнула, без слов спрашивая.

– Мы были бы совсем другими людьми. Диего был бы другим. Все было бы иначе, кроме одного, – сказал я. – Там, в Коста-Рике, были все условия для удобной и богатой жизни, но не было бы ни единой предпосылки для того, чтоб каждый из нас в итоге стал лучшей версией себя. А ты? Ты что-то помнишь из той жизни?

– Почти ничего, – пожал плечами Матиас. – Мне не по чему скучать и что помнить хорошего или плохого. Пусть я почти ничего и не помню, но я точно знаю – однажды в мой дом пришла жрица и уничтожила его.

Он скосил взгляд, глядя на меня и не моргая.

– Я не помню маму и не скучаю по ней. Но я точно знаю, что жрица обратила ее в инфернала, как и многих других.

Мои губы дрогнули. Я понятия не имел, что Матиас мог об этом думать.

– Почему ты никогда не говорил...

– Она пришла в мой дом, разрушила его, осквернила могилу моей матери и нарушила ее покой. Я остаюсь не потому что мне нравится эта работа или я верю в то, что в Дурмстранге мне нагадала вельва. Нет, я остаюсь только для того, чтоб если жрицу все же поймают и отдадут под суд, как хотят, ее последним ужином перед казнью был виноград.

Наши взгляды встретились снова.

– Я остаюсь, – повторил Матиас в очередной раз все ту же фразу, которой обычно заканчивался наш бессмысленный спор.

И поднялся со скрипнувшей кровати.

– Езжай без меня, если можешь.

– Будто я могу это сделать.

– Только что ты сказал, что есть лазейка.

Я фыркнул и отмахнулся.

– Матиас. – И снова позвал. – Мы никогда не говорили, но если хочешь поговорить о маме...

Раздался негромкий глухой хлопок. Бесшумно ступая по ковру, большая пятнистая кошка подняла с пола свою резиновую пищалку (слабо пикнувшую), и, толсто намекая на нежелание разговаривать, направилась из комнаты прочь.