Глава 9

Я не знала, сколько времени проспала. Казалось, прошла вечность, но, возможно, всего лишь несколько часов. Когда я наконец открыла глаза, первое, что увидела, — Кэролайн.

Она сидела рядом, смачивая тряпку в миске с холодной водой, и, похоже, даже не замечала, что я уже пришла в себя.

— Ты пришла, — выдохнула я, не столько спрашивая, сколько утверждая. Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не мне. Словно принадлежал умирающему.

Кэролайн резко вскинула голову, и её глаза наполнились облегчением.

— Ты очнулась, — поспешно сказала она, тут же отложив тряпку и помогая мне приподняться.

Я попыталась опереться на подушку, но каждое движение отзывалось болью, словно кто-то разбил меня на тысячу осколков. Голова кружилась, зрение плыло, тело было слабым, словно чужим.

— Сколько я спала? — едва различая её силуэт, прошептала я.

— Часов восемь, — тихо ответила Кэролайн, поджав губы.

В её голосе слышалась тревога, а во взгляде читалось нечто большее, чем просто забота. Словно она боялась, что, если отвернётся хоть на секунду, я исчезну.

Я попыталась сесть, но тут же пожалела об этом — тело отозвалось острой вспышкой боли, словно внутри меня что-то разрывалось.

Я опустила взгляд на руку. Укус разросся, почерневшие края раны дымились лихорадочным жаром, словно гнили изнутри. Инфекция ползла вверх, уже почти добравшись до локтя.

Я тяжело выдохнула и откинулась обратно на подушку, чувствуя, как с каждым вдохом силы утекают всё быстрее. Сто шестьдесят два года... За всю мою долгую жизнь я ни разу не болела. А теперь умираю. Как человек.

Когда-то я мечтала вновь стать смертной, прожить обычную человеческую жизнь. Чувствовать холод, тепло, дышать полной грудью, знать, что моё время ограничено, что каждый день имеет вес.

Но не так.

Не вот так... Не умирая, всё ещё оставаясь вампиром.

— Где Деймон? — прошептала я, борясь с туманом перед глазами.

— Пошёл к Клаусу, — ответила Кэролайн, поправляя подушку. — Но его выгнали. Майклсоны опять устроили скандал. Как только взошло солнце, Деймон вернулся. В этот раз он не собирается уходить без ответа.

Я перевела взгляд в окно. За занавесками пробивался свет.

— Зачем ему идти к Майклсонам? — нахмурилась я, но тут же меня скрутило.

Словно невидимая рука сжала мои лёгкие, не давая мне вдохнуть, и я закашляла, стараясь вернуть контроль над собой. В горле запершило, и, прежде чем я успела осознать, изо рта вырвалась тёмная кровь, капая на простыню, оставляя уродливые пятна. Мгновенно поняла — я теряю силы.

Кэролайн молча подала мне тряпку, и я вытерла кровь с губ. Когда приступ стих, она протянула мне стакан, наполненный кровью.

Медленно, с трудом, я сделала несколько глотков. Жидкость обожгла горло, но я чувствовала, как она расползается внутри, восстанавливая меня, давая новые силы.

Но как бы я не пыталась — это не давало облегчения. Боль не проходила, она только меняла форму.

— Кровь Клауса — это лекарство, — объяснила она.

От этих слов я рассмеялась. Жутко. Судя по тому, как Кэролайн вздрогнула, выглядело это ещё страшнее. Пришлось пояснить:

— Он никогда не даст мне своей крови, — прошептала я, устало прикрывая глаза.

Я уставилась в потолок, не в силах сдержать горькую усмешку. Как же жалко я прожила свою жизнь. Сколько боли, сколько потерь, сколько препятствий... И вот, когда счастье, казалось, было у меня в руках, я просто умру. Так глупо, так бесславно, так по-человечески.

Как же паршиво.

Перед глазами вспыхивали образы прошлого — одно за другим, как кадры из фильма, который кто-то с яростью прокручивал назад, не обращая внимания на смазанную картинку. Но в этом фильме не было места радужным воспоминаниям.

Отец. Его руки. Грубые, сильные, с шершавыми пальцами, которые оставляли на моей коже следы, как от ожогов. Он тянул меня за волосы, поднимал на меня руку, и каждый его жест напоминал о презрении, которое он испытывал ко мне. Его голос, холодный и жестокий, звучал в ушах, как металл, ударяющийся о камень.

«Ты бесполезна», — эти слова звучали в моей голове, как эхо, которое не отпускало.

«Родилась девчонкой — ничего не добьёшься», — его слова проникали в меня, сжигая изнутри. Я всегда была недостаточной, всегда недостойной.

Дети основателей. Их смех. Надменный, как будто они играли в жестокую игру, не чувствуя, что это не просто забава для них, а боль для меня. Камни, летящие в меня, словно град, не останавливающийся, несмотря на мои слёзы. Они знали, что мои братья не рядом, чтобы защитить меня, и этим пользовались. Я была одинока, среди этих хищных взглядов и жестоких слов.

Боль. Боль, которая разрывала меня изнутри, как старое, рваное платье. Она рвалась наружу не просто криком, а спазмами, судорогами, нечеловеческим стоном. Каждое воспоминание — как удар, каждый момент прошлого — как нож, погружающийся глубже и глубже. Кэролайн пыталась удержать меня, её руки, когда она обнимала меня, становились скользкими от пота и слёз. Но я вырывалась, как дикий зверь, не в силах контролировать боль, которая заполнила меня целиком.

Я не могла вырваться от этого кошмара. Он был внутри меня, и я не могла избавиться от его глухих, жестоких шагов, которые всё время следовали за мной.

— Я не виновата, что родилась девочкой! — кричала я, чувствуя, как мой голос срывается, теряя всякое звучание. — Я тоже заслуживаю твоей любви, отец!

Слова вырывались сами, как будто не я их произносила, а моя душа кричала о том, что скрывала все эти годы. Всё то, что не могла сказать в те моменты, когда был рядом. Но теперь всё казалось таким бессмысленным и болезненным, когда я не могла его вернуть.

— Успокойся, всё хорошо, — шептала Форбс, её голос казался далеким, будто она говорила сквозь толщу воды. Но её слова не успокаивали, наоборот — они разжигали огонь, который пылал внутри меня. Этот огонь гнал меня вперёд, заставляя сбрасывать все попытки удержать себя.

Я почувствовала, как ярость захлестнула меня, словно буря, ломая всё на своём пути. С усилием сбросила её руки с плеч, и без всякой внятной мысли вскочила, даже не осознавая, что делаю. Схватив её за шею, прижала к полу с такой силой, что сама удивилась своей злости.

— Отстаньте от меня! Мне не нужна ваша жалость! Прекратите на меня так смотреть! — я не узнавала себя в этом крике, но всё, что хотела, — это прекратить это унижение. Иначе меня разорвало бы на куски.

Моя рука замахнулась, готовая вырвать из неё всё, что было ценным, чтобы не чувствовать больше ничего, кроме этой боли. Но что-то останавливает меня — чья-то сильная рука перехватывает мою, не давая двигаться.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но встречаю взгляд, который меня останавливает.

Это был Стефан.

Его глаза полны боли, полны отчаяния и... чего-то, что я не могла понять. Он не говорил ни слова, просто сжал мою руку, заставив меня замереть, как если бы его хватка была тем, что могло меня вернуть.

— Где ты был, когда был мне нужен?! — закричала я, отталкивая его с такой силой, что почти потеряла равновесие. Мои кулаки, словно не мои, начали ударять по его груди, каждый удар, как вспышка боли, каждый вздох — как последний крик души. — Почему ты не остановил их?! Почему не остановил Деймона?!

Я не могла остановиться. Гнев, отчаяние, боль — всё это вырывалось наружу, не оставляя мне ни капли спокойствия. Каждый удар был как крик, и каждый всхлип не был только из-за боли, но и из-за всего того, что я чувствовала. Отчаяние, безнадежность, чувство утраты.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — я чувствовала, как мои слова не просто рвутся наружу, они разрушали меня изнутри.

Стефан не сдвигался, не пытался защититься. Он стоял, не уходил, как будто понимая, что это его наказание — стоять и принимать всё. Знал, что всё, что я сейчас делаю, — это отражение того, что было внутри меня все эти годы.

— Прости меня... Прости, Белль... — его слова, наполненные болью и сожалением, не утешали. Наоборот, они только усиливали моё разочарование. Я больше не могла поверить в слова.

Я замерла, тяжело дыша, руки сжались в кулаки, но теперь уже не от злости, а от того, что внутри меня всё казалось пустым. Удары прекратились, но в их месте осталась только глухая боль.

— Я не прощу. Никогда, — мои слова прозвучали как приговор. И они не были сказаны с яростью. Это был шёпот, полный горечи, отчаяния, и глубокой утраты.

Я опустила голову, и слёзы, горячие и невыносимые, потекли по щекам. Я не могла остановить их. Я не могла остановить себя.

Ноги подогнулись, и я вдруг оказалась на полу. Слабость поглотила меня. Я не могла больше стоять.

— Ненавижу вас... — едва слышно прошептала я, пытаясь вдохнуть, но воздух был как камень в груди. — Ненавижу эту жизнь... ненавижу быть вампиром...

Каждое слово было как нож в сердце, но я не могла молчать. Я не могла не выговориться.

Я закрыла глаза. Всё внутри болело. Больше, чем от яда, разъедающего мои вены. Больше, чем от слабости в теле. Эта боль была древней, застарелой, глубокой, как бездна. И никакая кровь Клауса не могла её исцелить.

Стефан бережно поднял меня с холодного пола, словно я была фарфоровой куклой, готовой расколоться от малейшего прикосновения. Его руки были тёплыми, но мне казалось, что я замерзаю изнутри. Он уложил меня обратно в постель, поправил сползшее одеяло, но ничего не сказал.

Голова кружилась, сознание прояснялось, но это не приносило облегчения. Груз на душе, тёмный, давящий, никуда не исчез.

Я заставила себя повернуть голову. Кэролайн уже поднялась. Она стояла у двери, и в её глазах плескались ужас и боль. Она не отводила взгляда, будто видела перед собой не меня, а что-то страшное, нечто, что её пугало до глубины души.

Губы дрогнули.

— Прости... — беззвучно прошептала я.

Она не ответила. Не кивнула, не двинулась с места. Просто посмотрела на меня в последний раз — и вышла, оставив за собой тишину, которая оглушала сильнее, чем любой крик.

— Скоро вернётся Деймон. Он принесёт лекарство, чего бы это нам ни стоило, я...

— Убей меня.

Стефан замолк. Я видела, как его взгляд застыл, как в глазах вспыхнула растерянность, сменяясь болью, а потом — яростным отрицанием.

— Вонзи кол в моё сердце, брат, — прошептала я, глядя на него умоляюще.

— Нет, — выдохнул он, качая головой. — Ты будешь жить.

Я горько усмехнулась, чувствуя, как в груди разгорается леденящее отчаяние.

— Судя по ощущениям, мне осталось не больше пары часов. Так что умереть чуть раньше — это даже предпочтительнее.

Губы пересохли, голос дрожал, но я говорила это с лёгкостью, словно смерть действительно была выходом. Единственным выходом.

— Я не могу больше терпеть, Стефан. Убей меня.

— Нет!

Он сорвался. Схватил меня за плечи, встряхнул, будто пытаясь вытряхнуть из меня эти слова, эту покорность судьбе, это желание сдаться.

— Всё будет хорошо! — крикнул он. — Даже если мне придётся служить Клаусу всю оставшуюся вечность, я сделаю это, лишь бы ты жила!

Я посмотрела ему в глаза. В них было столько боли, столько отчаяния, что на секунду мне стало жаль его. Жаль за то, что он не может понять — у меня уже нет сил бороться.

— Хочешь, чтобы я уничтожала себя изнутри, думая о том, что ты пожертвовал своей жизнью ради меня? — мой голос был как лед, но в нем всё равно проскользнула горечь.

Стефан замолк. Его лицо стало напряженным, и я увидела, как боль и беспомощность пересекают его взгляд. Он не знал, как ответить, но через его слова я почувствовала: он сам себя уже поставил в эту ловушку.

— Я просто хочу, чтобы ты была жива, — произнес он, едва сдерживая слёзы, и голос его прозвучал как мольба, как слабый крик души, который я не могла не услышать.

Я посмотрела на него, ощущая, как в груди клокочет невыносимая тяжесть. Мои глаза встретились с его, и в них я увидела такую беспомощность, что стало больно. Стефан пытался, изо всех сил пытался быть сильным, но в его взгляде был отчаянный вопрос, ответ на который он не мог найти.

Я знала, что он бы отдал всё, лишь бы я жила. Но для меня эта жизнь стала невыносимой, и я не могла понять, почему он продолжает цепляться за меня, за мою жизнь, которая уже поглощена тьмой.

— Ты не понимаешь, — шепнула я, почти не слышно, но вся боль и отчаяние, что сжигали меня изнутри, были в этом едином слове.

Глаза тяжело смыкались, сознание плыло, и я не сразу поняла, что теряю контроль. Тьма подкралась незаметно, окутывая меня в вязкий сон.

Но стоило мне вновь открыть глаза, передо мной уже был не Стефан. Тот, кого я меньше всего ожидала увидеть.

— Клаус? — голос был слабым, но мне хватило сил на усмешку. — Это правда ты? Или я опять брежу?

Гибрид молчал. Он просто смотрел на меня, и на его губах играла едва заметная улыбка. Только вот в глазах... В глазах была боль.

Я невольно хмыкнула.

— После всего... не думаю, что ты решил бы меня спасти. Хотя, конечно, у нас были и хорошие моменты... До того, как появился Майкл. Но плохих теперь стало больше.

— И всё же, — заговорил он наконец, — были же хорошие моменты.

Я прикрыла глаза, улыбнувшись воспоминаниям.

— Были, — слабо кивнула я. — Помимо тренировок, мы с тобой ходили на выставки. Ты рассказывал мне о картинах, которыми мы любовались. Но больше я любовалась тобой...

Клаус чуть заметно приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Ты был настоящим, — продолжила я. — Не таким, каким хочешь казаться, а именно таким, каким ты есть. Я помню, как вдохновлённо ты рассказывал о том или ином пейзаже, как в твоих глазах вспыхивал огонь. В такие моменты казалось, что всё остальное — просто маска. Что ты мог быть другим...

Я вновь посмотрела на него и поймала на себе странный взгляд. Он смотрел на меня так, будто впервые услышал что-то подобное. Будто не мог поверить, что я когда-то думала о нём так.

— Иногда я задумывалась... Если бы Майкл тогда не появился, как бы сложилась наша судьба? — выдохнула я, чувствуя, как снова начинаю проваливаться в сон.

Клаус помедлил, а потом вдруг произнёс:

— Знала бы ты, как я жалею о том, что сделал тогда... И сколько раз срывался, когда вспоминал. Я оплакивал тебя, когда считал, что ты мертва. А потом... потом я увидел тебя живой. И это было... — он осёкся, словно подбирая слова, — это было важнее, чем я мог себе признаться.

Я слабо усмехнулась.

— Поэтому приковал меня к стулу?

Он тоже усмехнулся, но в глазах всё ещё плескалась тень.

— Ты же знаешь мои методы проявления чувств.

— Да уж, иногда выходит у тебя это ужасно, — я слабо посмеялась, но быстро осеклась, чувствуя, как горло вновь саднит. — Забавно... тебе ведь всегда проще затащить кого-то в постель, чем сказать, что ты чувствуешь на самом деле.

Клаус молча поджал губы.

Он не стал спорить. Потому что знал, что я права.

Клаус продолжал смотреть на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не ожидала увидеть — боль. Настоящая, глубокая, почти осязаемая. Но он быстро отвёл взгляд, кашлянув, словно пытаясь скрыть охватившие его чувства.

— Кхм... Я не дам тебе умереть, — его голос звучал твёрдо, но в нём не было обычного высокомерия.

Я устало фыркнула, собирая последние силы, чтобы ответить:

— Не нужно меня спасать. Не нужно спасать того, кто этого не хочет.

Он нахмурился, чуть склонив голову набок, и его голос стал тише, мягче:

— Почему ты не хочешь жить?

Я не ответила сразу. Вместо этого, собрав всю оставшуюся энергию, медленно протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы дрожали, но я всё же смогла провести большим пальцем вдоль его скулы, запоминая каждую линию.

— Потому что всё надоело, Ник... — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

Я хотела убрать руку, но Клаус перехватил её, накрыв своей ладонью, удерживая. В его прикосновении не было ни приказа, ни силы — только нежность.

— Я никогда не хотела быть вампиром, — продолжила я, глядя ему в глаза. — И всю свою жизнь меня преследуют только несчастья, с едва заметными проблесками счастья.

Я замолчала, чувствуя, как сердце сжимается от осознания этой истины.

— В чём тогда смысл? — шёпотом закончила я, едва слышно.

Клаус долго молчал, просто удерживая мою ладонь в своей. Его взгляд был сосредоточенным, тёмным, но не холодным. Он будто обдумывал каждое слово, прежде чем сказать его вслух.

— В чём смысл?.. — повторил он, слегка качнув головой. — В чём смысл вдыхать воздух, если однажды тебе придётся сделать последний вдох? В чём смысл любить, если любовь всегда приносит боль?

Он усмехнулся, но без привычной насмешки — скорее с горечью.

— В этом и есть смысл, Белль. В каждом прожитом мгновении, в каждом смехе, в каждом поцелуе, в каждом чертовом предательстве и каждом разочаровании. Жизнь — это не идеальная картина, где всё правильно расставлено по местам. Это хаос. Но в этом хаосе есть красота.

Он наклонился чуть ближе, его голос стал почти шёпотом:

— Ты говоришь, что всю жизнь тебя преследуют несчастья... Но разве ты не нашла в этой жизни людей, ради которых всё же стоило жить? Разве не было моментов, ради которых хотелось хотя бы на секунду забыть обо всём плохом?

Я не ответила, лишь смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло.

— Смысл не в вечности, — продолжил он. — Не в том, чтобы жить бесконечно. Смысл в том, чтобы каждый прожитый миг был настоящим. Чтобы, когда наступит конец, ты могла сказать, что жила по-настоящему.

Клаус накрыл мою руку обеими ладонями, как будто пытаясь согреть её своим теплом.

— И я не позволю тебе уйти, Белль, пока ты сама не увидишь это.

Клаус сел рядом, осторожно притянул меня к себе, позволяя голове опереться на его грудь. Я слышала его ровное, уверенное биение сердца, но едва ли могла сосредоточиться — силы покидали меня.

Он без лишних слов прокусил запястье, поднося его к моим губам. Резкий запах крови ударил в нос, но я отвернулась, слабо мотнув головой.

— Не упрямься, любовь моя, — тихо сказал он, проводя ладонью по моим волосам.

Его кровь коснулась моих губ, и инстинкт взял верх. Я сдалась. Сначала неуверенно, затем жадно, отчаянно впилась клыками в его кожу, позволяя теплу разливаться по жилам.

Клаус лишь крепче прижал меня к себе, его пальцы скользили по моим волосам, успокаивая, защищая.

— Всё будет хорошо, — шептал он, словно заклинание. — Я рядом.

Когда его рука исчезла из поля зрения, я с трудом приоткрыла глаза. Боль исчезла, тяжесть отступила, а страшная, разлагающаяся рана на руке полностью затянулась.

Я хотела сказать ему что-то... Спасибо? Что-то важное? Но не успела — усталость накрыла меня волной, и я провалилась в сон, зная лишь одно: я жива.