Глава 14

Настойчивый и нетерпеливый стук в дверь заставил Серлина покоситься в её сторону. Он не собирался вставать и подходить к ней, просто замер на месте, словно призрачная тень, глядя в пустоту сквозь линзы своих очков. Стук повторился, на этот раз громче и настойчивее. В этот момент дверь неожиданно приоткрылась, и гость, не дождавшись ответа, сам вошёл в чужой дом.

— Серлин, я принял решение… — раздался настойчивый голос Астера. Мужчина переступил порог дома, но тут же замер, словно наткнулся на невидимую стену. Взгляд хозяина, холодный и отстраненный, обжег его, подобно льду. Серлин сидел к нему спиной, лишь искоса бросая взгляды, полные такого безразличия, будто совсем не рад его приходу. Но, присмотревшись, Астер заметил нечто, чего никак не ожидал увидеть. В глубине этих холодных глаз плескалась не ненависть, а глубокая, всепоглощающая печаль. Эта печаль, словно темная вода, затопила все остальное, оставив лишь горький привкус недоумения и тревоги.

После взор мужчины невольно скользнул по лавке, напротив которой сидел Серлин. Сначала Астер заметил лишь бесформенное покрывало, накинутое на что-то, полностью скрывая очертания. Но потом его взгляд зацепился за край, из-под которого выглядывала рука. Холодная, неподвижная, она казалась совершенно лишенной жизни.

— Нет! — лишь выдавил Астер, и ошарашенно, словно во сне, он сделал шаг вперед. Ноги вдруг стали ватными, непослушными, а руки пронзила мелкая, противная дрожь. Но, несмотря на это, мужчина продолжал двигаться, как будто его тянула невидимая сила.

С каждым шагом завеса страха и непонимания рассеивалась, позволяя зрению сфокусироваться. Теперь, когда он был ближе, он смог различить под покрывалом очертания человеческого тела.

Ткань, накинутая небрежно, словно скрывала нечто постыдное, предательски обрисовывала изгибы плеч, линию бедер. Астер замер, не решаясь прикоснуться, словно боялся разрушить хрупкую иллюзию, что это всего лишь кошмар, дурной сон, от которого он вот-вот проснется. Но реальность давила своей тяжестью, не оставляя места для надежды.

В горле пересохло, и он с трудом сглотнул, пытаясь хоть как-то смочить пересохшее нёбо. Сердце колотилось в груди, как пойманная в клетку птица, готовая вырваться на свободу. Он протянул руку, медленно, боясь спугнуть тишину, нарушить зловещую неподвижность. Но вот пальцы коснулись ткани, холодной и гладкой на ощупь.

Задержав дыхание, Астер потянул покрывало. Медленно, сантиметр за сантиметром, ткань сползала вниз, открывая то, что он так отчаянно не хотел видеть. Сначала показались кончики пальцев, бледные и неподвижные. Затем — кисть руки, изящная и хрупкая, словно выточенная из слоновой кости. И, наконец, лицо… белоснежное, призрачное лицо молодого юноши, скованное инеем с причудливыми морозными узорами. Каждая ресничка, каждая прядь волос была покрыта тончайшим слоем льда, превращая его в подобие ледяной скульптуры. Сомнений не осталось, на лавке лежал Диан. Холодный, бездыханный, навеки застывший в объятиях зимы.

— Д… Диан!

— Его нашли утром, у старого пастбища, — с холодом рассказал Серлин. Мужчина сидел неподвижно, словно изваяние, перед телом брата. Линзы очков, казалось, увеличивали его взгляд, делая его еще более пронзительным, когда он вглядывался в молодое, застывшее лицо Диана. В доме царила такая тишина, что казалось, Серлин был холоднее, чем сам мертвый брат. Лицо его не выражало ничего, ни единой эмоции. Но внимательный взгляд Астера заметил предательское дрожание сложенных друг на друга ладоней. Этот едва заметный тремор выдавал бурю, бушевавшую внутри него, боль, которую тот пытался скрыть за маской ледяного спокойствия. Это дрожание говорило о том, что под непроницаемой оболочкой скрывалось сердце, разрывающееся на части.

Астер понимал, что такое строить неприступную крепость вокруг себя, чтобы никто не увидел зияющую брешь внутри. И сейчас, наблюдая за этим дрожанием, мужчина чувствовал нечто большее, чем просто сочувствие. Это было узнавание. Он не стал указывать на этот признак слабости, не стал вторгаться в личное пространство боли. Вместо этого, Астер слегка изменил положение, отвлекая внимание на себя.

— Мне очень жаль…

— Не говори пока Сорэну! — решил попросить Серлин. Протянув руку к покрывалу, с тяжелым сердцем, медленно и бережно, он накрыл им тело брата, скрывая его лицо под бледной тканью.

— Он же узнает!

— И тогда надеюсь ты будешь с ним рядом, — произнёс Серлин, медленно вставая со стула. Встретившись с ним взглядом Астер замер, будто его окатили ледяной водой. Они знали друг друга довольно давно, но Астер никак не мог поверить, что Серлин не проронил ни слезинки после потери близкого человека. Неужели он и вправду соткан изо льда? Но тут Астер заметил покраснения в уголках его глаз. Нет, Серлин оставался человеком, как и прежде. Однако мысль о том, что он плакал, заставила Астера напрячься всем телом. Потому что он никогда раньше не видел его слез. Значит, сейчас Серлин оплакивал брата в одиночестве, не желая лишнего присутствия.

Астер хотел подойти, обнять, сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Любое проявление сочувствия казалось фальшивым, неуместным. Он боялся нарушить хрупкое равновесие, в котором сейчас находился Серлин, боялся спугнуть эту мимолетную уязвимость. Вместо этого он просто стоял, наблюдая, как Серлин медленно отводит взгляд, возвращаясь к своему привычному, непроницаемому образу.

— Зачем ты пришёл?

— Я… решил идти к графу, — вдруг озвучил Астер. Мужчина слегка замялся, переминаясь с ноги на ногу. Тяжело вздохнул, словно собираясь с духом. Да, не в самый удачный момент он заявился в дом Серлина. Об этом говорил и нахмуренный взгляд мужчины, и настороженная тишина, повисшая в воздухе.

— Надо закончить это безумие.

— Тогда пошли, — произнёс Серлин.

— Нет, ты останься, тебе сейчас не стоит грузится проблемами, — решил намекнуть Астер, но тот похоже уже всё решил. Не желая больше слушать, Серлин молча двинулся к двери, намереваясь покинуть это место, где в данный момент покоилось тело его родного брата.

Астер, сжав руки в кулаки до побелевших костяшек, молча и покорно последовал следом. В его глазах плескалась та же боль, то же отчаяние, но он, в отличие от Серлина, не находил в себе сил сопротивляться. Он просто шел, как тень, преданно следуя за мужчиной, в надежде, что вместе они смогут найти хоть какой-то выход из этой непроглядной тьмы.

Лес встретил их хмурой тишиной. Птичьи трели, обычно такие радостные, сейчас звучали как похоронный марш, словно оплакивали что-то утраченное. Даже трава под ногами шелестела с каким-то морозным, неестественным хрустом, будто сама природа скорбела о недавней потере и не хотела отпускать прошлое.

Астер молча следовал за Серлином, не зная, с чего начать разговор, ведь тот только что осознал, что навсегда потерял брата. Астер мучился вопросом: нужна ли ему сейчас поддержка? Или любое проявление сочувствия покажется излишним, лишь усилит боль? Он боялся нарушить хрупкое равновесие, в котором сейчас пребывал Серлин, боялся сказать что-то не то и сделать только хуже.

Астер с тяжестью вздохнул. Мужчина не мог просто стоять и смотреть. Даже если его слова окажутся неуместными, даже если он лишь причинит боль, он должен что-то сделать. Молчание сейчас было бы предательством, и Астер сделал шаг вперед, потом еще один, пока не оказался рядом с Серлином.

— Серлин! — тихо произнес он, стараясь вложить в свой голос всю свою поддержку и сочувствие. Мужчина не стал говорить банальности о том, что время лечит, или что все будет хорошо. Он знал, что сейчас это прозвучит как пустой звук. Простое признание его боли, простое присутствие рядом — это все, что тот мог предложить. Астер положил руку на плечо Серлина, чувствуя, как тот вздрагивает под его прикосновением.

Серлин не ответил, не обернулся, но Астер почувствовал, как напряжение в его плече немного спало. Этого было достаточно. Мужчина не ждал слов благодарности, не ждал признания. Ему было достаточно знать, что его присутствие не отталкивает, что он может быть рядом, как молчаливый свидетель горя.

Внезапно Серлин остановился, опустив голову, глядя на землю. Астер тоже замер, ожидая. Тишина леса давила на уши, казалось, что даже птицы затаили дыхание, боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

Серлин глубоко вздохнул, словно набираясь сил, и медленно поднял голову. В его глазах, обычно таких ясных и уверенных, сейчас плескалась боль, такая глубокая и всепоглощающая, что Астер невольно отшатнулся.

— Выгляжу жалко?

— Нет, боль это не слабость, — решил пояснить Астер. Стоило ему это проговорить, как мужчины встретились взглядами. Они стояли друг напротив друга, не говоря ни слова, в тишине, которая казалась оглушительной. Да, Серлин был холоден. В его взгляде читалась боль утраты, смешанная с обидой, которая, очевидно, до сих пор его терзала. Но Астер не мог заглушить то бурлящее в груди чувство, которое разгоралось с каждой секундой. Сейчас не время ему поддаваться, он понимал это разумом. Но как терпеть, когда рядом тот, кто это чувство вызывает? Как сдерживать себя, когда Серлин стоит так близко, и от него исходит едва уловимый аромат, который Астер помнил наизусть?

Астер сглотнул, чувствуя, как пересохло во рту. Он старался дышать ровно, но сердце колотилось, бешено и неугомонно. Мужчина помнил каждый изгиб его губ, каждую морщинку, пролегавшую у глаз, когда Серлин улыбался. Сейчас улыбки не было. Только лед и тень былой боли. Астер знал, что должен отступить, должен дать Серлину время. Но ноги словно приросли к земле.

— По твоему граф, сможет в этом разобраться? — решил спросить Серлин.

— Так думает Сорэн.

— Наконец решил послушать сына? — вдруг спросил тот. Астер замер, сбитый с толку. Парень произнес это с легким смешком, и эта невинная, казалось бы, деталь на мгновение выбила его из колеи. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Затем последовала улыбка. Та самая, знакомая, теплая улыбка, которую мужчина помнил так хорошо. И, как прежде, этот изгиб губ, эта простая линия, заставила его сердце бешено колотиться в груди. Внутри все перевернулось, словно Астер снова оказался в эпицентре урагана.

И вот мужчина не смог устоять перед этим чувством. Один резкий шаг — и он уже оказался перед Серлином. Рука уверенно прижала того к дереву, словно приручая, и в этом движении было что-то неумолимое, стремительное и полное желания. Серлин застыл, ощущая, как жесткая кора дерева впивается в его спину, а дыхание Астера, такое близкое и горячее, обжигало лицо, оседая на очках.

Каждая секунда тянулась, как вечность, и в воздухе витала невыносимая сладость ожидания. Серлин ощутил, как его тело реагирует на близость Астера, как будто оно само решило поддаться этому порыву. Он знал, что это рискованно, что за этим может последовать нечто большее, чем просто мгновение страсти. Но в то же время, страх и сомнения растворялись в этом накале эмоций, оставляя лишь желание.

И вот Астер наклонился вперед, и их губы встретились. Это было нечто большее, чем просто поцелуй — это было слияние двух душ, которые наконец-то нашли друг друга после долгих скитаний. Поцелуй был полон нежности и страсти, словно они пытались передать друг другу все те чувства, которые накапливались в их сердцах на протяжении долгого времени.

Серлин ответил на поцелуй с такой же жадностью. Руки Астера обняли его за широкие плечи, притягивая ближе, словно боясь потерять. Серлин почувствовал, как его тело реагирует на каждое прикосновение, как будто оно было создано для того, чтобы быть рядом с Астером. В этот миг все страхи и сомнения, которые когда-то терзали его, растворились, оставив только чистое, искреннее желание.

Каждое прикосновение, каждый вздох Астера обжигали его, словно искры, раздувающие пламя внутри. Он чувствовал, как сердце отбивает бешеный ритм, вторя их поцелую, и это было до головокружения прекрасно. Серлин, словно боясь рухнуть или, что еще страшнее, что Астер отстранится, судорожно вцепился пальцами в его широкие плечи.

Астер углубил поцелуй, позволяя себе полностью завладеть моментом. Он чувствовал, как дрожат пальцы Серлина, впиваясь в ткань его рубашки, и это лишь подстегивало его собственное желание. Мужчина прижал Серлина ближе, чувствуя каждый изгиб его тела, каждый изгиб тонкой талии. В голове пульсировала лишь одна мысль: больше, ближе, всегда. Он хотел раствориться в Серлине, стать частью его, ощутить его каждой клеточкой своего тела. Этот поцелуй был не просто физическим актом, это было признание, мольба, обещание. Обещание быть рядом, защищать, любить. Обещание, которое он готов был сдержать любой ценой.

— Астер…

Его руки, словно обретя собственную волю, скользнули к бедрам Серлина, жадно сжимая их. Пальцы трепетно пробежались по изгибу поясницы, словно боясь спугнуть это ощущение. Он словно не мог решить, за что ухватиться, желая прижать Серлина к себе целиком, ощутить каждую линию его тела. От этого напора с губ Серлина сорвался тихий стон, который Астер поймал между их поцелуем, используя его как предлог, чтобы притянуть Серлина еще ближе, утонуть в манящей сладости его губ.

— Ах… прошу перестань, — шепотом выдавливал Серлин. Астер оторвался от губ Серлина, тяжело дыша. Его взгляд, полный обожания, скользнул по лицу Серлина, отмечая покрасневшие щеки, припухшие губы, полуприкрытые глаза, полные томления. Он нежно провел большим пальцем по его щеке, словно боясь разрушить эту хрупкую красоту.

— Почему ты просишь меня остановиться?

Серлин отвернулся, пытаясь отдышаться. Его щеки горели, а сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он не мог смотреть Астеру в глаза. В них было слишком много… слишком много того, чего он боялся признать, чего он отчаянно пытался избежать.

— Не сейчас, Астер… просто… не сейчас.

— Чего ты боишься? Меня? Себя? Или того, что может быть между нами? — уже более раздраженно спросил Астер, продолжая вглядываться в его лицо. Серлин же прекрасно знал ответ на этот вопрос. Чего он боялся? Предательства. Снова этого болезненного чувства, что ранее испытал.

— Предательства! — вдруг ошарашил Серлин ответом. Астер нахмурился, словно борясь с каким-то внутренним противоречием. Но затем его взгляд смягчился, и в глубине темных глаз промелькнуло что-то похожее на сочувствие, неожиданное и почти болезненное. Он медленно протянул руку, словно взвешивая каждое движение, и коснулся щеки Серлина. Большой палец нежно погладил кожу, легкое прикосновение, полное невысказанной заботы. В этом жесте было больше, чем просто утешение; в нем читалось понимание, и, возможно, даже сожаление.

— Серлин, посмотри на меня, — тихо произнес он.

— Как я могу тебе поверить?

— Я знаю, что совершил ошибки, Серлин. Ужасные ошибки!

— Астер прекрати… у тебя есть дети, есть жена, — вдруг напомнил Серлин. Его слова прозвучали как обвинение, коего тот не ожидал, но они подействовали. Астер отпрянул, медленно и не уверенно, но отстранился. Дети… жена… Эти слова эхом отдавались в его голове, разрушая ту мимолетную иллюзию, в которой он, казалось, утонул. Он поднял руку, словно желая коснуться Серлина, но замер, не решаясь. В его глазах читалась борьба: между желанием и долгом, между мимолетным увлечением и ответственностью.

Но тут лесную тишину разорвал пронзительный вороний крик. Мужчины, замерев на месте, вздрогнули и подняли глаза к посеревшему небу. Черная стая птиц, словно живое облако, пронеслась над их головами, оставляя за собой оглушающее эхо. Их крылья хлопали, как будто предвещая что-то недоброе, и, не обращая внимания на людей. В воздухе повисло напряжение, и каждый из них почувствовал, что-то происходило, и это было не просто так.

Мужчины обменялись тревожными взглядами, и в их глазах читалось предчувствие беды. Они знали, что воронье — не просто птицы, а вестники перемен, предвестники несчастий. Каждый из них, хоть раз в жизни, слышал истории о том, как черные стаи предвещали смерть или бедствия. Лес вокруг них, казалось, замер в ожидании, словно природа сама чувствовала надвигающуюся угрозу.

***

Орущие вороны пронеслись над деревней, оглушая своим криком. Казалось, сама тьма сорвалась с цепи и хрипло вопила о грядущей беде. Сэрон с недоумением вскинул глаза на черную стаю, пропархавшую над головой. Их будто гнал гром со стороны леса — не грохот небесный, а какой-то низкий, утробный гул, заставляющий землю дрожать под ногами. Что-то неладное творилось в чаще, и перепуганные птицы были лишь первыми вестниками надвигающейся бури.

— Брат? — вдруг раздался голос со стороны. Переведя взгляд на Уила, юноша вновь вскинул глаза к небу, где закружилась воронья стая.

— Что это?

— Я не знаю, — признался Сорэн с неким негодованием. Вороны кружились все плотнее, словно затягивая небо в черную воронку. Их карканье, до этого едва слышное, теперь резало слух, как ржавый нож. Уил так же вскинул глаза наверх, пробегая взором по птичьим силуэтам.

«Что-то не так,» — пробормотал про себя Сорэн, нахмурив брови. Обычно вороны не вели себя подобным образом, разве что перед бурей. Но небо, если не считать зловещей воронки из птиц, оставалось лишь серой мглой.

Но тут произошло нечто ужаснее, чем парни могли предположить. Чуть дальше от Уила с бешеной скоростью на землю рухнула одна из птиц. Она распласталась на земле, а следом за ней начали падать и остальные. Уил и Сорэн, изумлённые, вновь вскинули глаза на небо, но вместо привычного серого свода их встретила жуткая картина: мертвые птицы, падали вниз, сыпались, разбиваясь о землю.

— Уил! — вскрикнул Сорэн бросившись к брату. Инстинкт сработал мгновенно. Он схватил Уила в охапку, накрывая его собой, словно щитом, от жуткого птичьего дождя, обрушившегося с небес. Их усыпало градом перьев, обдало смогом крови, а вскоре к этому кошмару добавились и крики людей, которые так же заметили падающих с неба ворон.

Сорэн зажмурился, чувствуя, как что-то липкое и теплое пропитало его одежду. Запах железа ударил в нос, смешиваясь с едким запахом птичьих тухлых перьев. Он крепче прижал Уила к себе, стараясь не думать о том, что именно сейчас чувствует его тело от этих падающих тушек. Главное — защитить. Главное — чтобы Уил был в порядке.

Когда град перьев немного стих, Сорэн осторожно приподнял голову. Вокруг царил хаос. Дворы деревенских домов были усыпаны мертвыми птицами, словно после страшного града. Перья, кровь и сломанные крылья — жуткая картина. Люди, выбежавшие из домов, в панике оглядывались, не понимая, что произошло. На их лицах читалось изумление, смешанное со страхом. Что это было? Откуда взялся этот смертоносный дождь? Никто не мог найти ответа. Лишь тишина, нарушаемая редкими криками выживших птиц, висела в воздухе, напоминая о случившейся трагедии.

— Что за чертовщина? — с изумлением спросил Сорэн.

— Брат?

— Сорэн иди домой.

— А ты куда? — вскрикнул Уил. Сорэн уже рванул к калитке, спиной чувствуя липкий ужас. Он бросил взгляд на двор, усыпанный мертвыми воронами, и его затошнило. Но то, что он увидел за калиткой, было еще хуже. Улица деревни утопала в кровавом птичьем месиве, словно кто-то вылил здесь целую реку из разорванных тел и перьев.

— Найду отца! — выдавил Сорэн сглатывая тошнотворный ком. Собрав остатки мужества, он сделал первый шаг за калитку. Под ногами хрустнули кости и перья. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительным эхом, словно сама смерть наблюдала за ним, предвкушая его участь. Он шел, словно по лезвию ножа, балансируя между надеждой и отчаянием, между желанием бежать и необходимостью осторожно идти. Впереди, сквозь кровавую пелену, виднелась лесная полоса. И Сорэн знал, что там, внутри, его ждет отец, что и понятия не имеет о произошедшем.

Медленно обходя покосившиеся дома, за которыми прятались деревья, Сорэн то и дело ловил на себе изумленные взгляды местных жителей. Под ногами хрустела жуткая смесь: перья, кости и маленькие тушки мертвых воронов. Птицы усеяли землю, словно черная сажа, рухнув с небес и принеся с собой необъяснимую тревогу в эту небольшую, никому не известную деревушку. Сорэн едва успел приблизиться к лесной полосе, как вдруг на лицо опустилась горячая, липкая капля, мгновенно

— Что? — изумлённо произнёс Сорэн, смазывая крупную каплю с лица тонкими пальцами. Он только успел оглядеть свои мокрые подушечки, как заметил алый оттенок, впитавшийся в их узор. С ужасом вскинув глаза, юноша обомлел: с небес лился ливень крови. Град алых капель, словно дождь, падал на землю, впитываясь в одежду и окрашивая листву вокруг. Воздух наполнился отвратительным запахом железа, который вызывал тошноту и страх. Сорэн почувствовал, как сердце забилось быстрее, а разум заполнился паникой. Что же произошло? Почему мир вокруг него вдруг стал таким ужасным?

Каждая капля, падающая с неба, оставляла на его коже жгучие следы, словно сама жизнь пыталась вырваться из его тела. Он не мог понять, откуда это пришло — ни звуков, ни предвестников, только внезапный и безжалостный алый дождь. Словно сама природа отвернулась от него, оставив наедине с этим ужасом.

Сорэн в ужасе уставился на деревню, которую окутал кровавый дождь. Люди, испуганные и растерянные, кричали, исчезая в своих домах, словно искры, поглощаемые темнотой. Окна домов, отражая этот зловещий алый оттенок, казались, а земля под ногами пропиталась багрянцем, словно сама природа плакала от горя. Дорога к его дому, когда-то привычная и спокойная, теперь превратилась в рубиновую реку, несущую с собой страх и отчаяние. Сорэн чувствовал, как сердце сжимается от ужаса — это было не просто бедствие, это было предзнаменование чего-то ужасного.

Парализованный увиденным, Сорэн уже был готов упасть на залитую кровавым дождём землю. Он чувствовал, как силы покидают его, и лишь мгновение оставалось до того, как он обессиленно опустит руки. Но вдруг его накрыло тенью зонта. На секунду показалось, что ночь опустилась вместе с рубиновым ливнем, и Сорэн в ужасе обернулся.

Парень замер, уставившись на человека, что теперь стоял рядом. На его белоснежной коже не было ни капли падающей с ужасающего неба. Черная накидка повисла на широких плечах, скрывая белоснежную рубашку, а темные глаза, полные глубокой печали и понимания, смотрели лишь на испачканное полосами крови лицо Сорэна.

В этот момент мир вокруг них словно замер. Звуки дождя и глухие удары самих капель стали далеким фоном, а единственным источником света были искры, отражающиеся в этих глазах. Сорэн почувствовал, как страх и отчаяние начинают отступать, уступая место чему-то новому — надежде или, возможно, пониманию. Этот человек, стоящий перед ним, был не просто спасителем, он был символом того, что даже в самые мрачные времена можно найти поддержку и утешение.

— Граф?! — изумлённо выдавил юноша, не веря своим глазам. В голосе звучало потрясение, смешанное с каким-то неясным, почти испуганным благоговением. Он смотрел на Лористена Де-Элевера, словно тот только что сошел со страниц древней легенды.

Не говоря ни слова, Лористен одним мягким движением отстегнул свою черную накидку. Движение было плавным, почти танцевальным, выдающим в нем аристократа до кончиков пальцев.

Точно так же медленно и утонченно он набросил её на хрупкие, опущенные плечи Сорэна, пропитанные каплями кровавого дождя. Тяжелая ткань накидки, казалось, впитала в себя часть холода и ужаса, окутывавших юношу. Этот жест был полон невысказанной заботы и, возможно, даже защиты.

Сорэн вздрогнул под тяжестью накидки, словно от прикосновения призрака. Ткань пахла старым деревом, дорогим табаком и еще чем-то неуловимым, что Сорэн не мог определить, но что заставляло его сердце биться чаще. Он поднял глаза на Лористена. В полумраке, разбавленном отблесками кровавого дождя, лицо графа казалось высеченным из камня, непроницаемым и холодным. Но в глубине этих серых, как зимнее небо, глаз мелькнуло что-то… сочувствие?

— Ты просил меня о помощи! — напомнил Граф приглушенным голосом, ударяющим по ушам.

— Вы…

— Я помогу! — ответил Лористен. Голос Графа словно сжал горло невидимой рукой, а каждое его слово отдавалось колющей болью в сердце. Сорен почувствовал, как воздух покидает легкие, и осознал, что переступил черту. Он сделал неуверенный шаг вперед, к Графу, и, повинуясь внезапному порыву, полному боли и отчаяния, уткнулся лицом в его грудь.

Юноша знал, что это безумие, что он нарушил все границы, все негласные правила. Но сейчас, в этом моменте, когда боль разрывала его изнутри, когда каждое слово Графа отзывалось эхом в самой душе, ему было плевать. Ему просто нужно было это прикосновение, эта близость, пусть даже такая мимолетная и запретная.

Биение сердца Графа, медленное и властное, отдавалось в груди, словно эхо. Это был не просто звук, а какой-то странный зов, проникающий в самую душу. А потом пришло тепло. Тепло, исходящее от этого мужчины, окутывающее Сорэна, словно мягкий плед в ледяную ночь. И вдруг, все остальное потеряло значение. Дохлые птицы, устилающие землю, кровавый дождь, омывающий деревню — все это отступило на второй план, меркло перед этим новым, всепоглощающим ощущением. Впервые за долгое время Сорэн почувствовал что-то, кроме страха и отчаяния. И это «что-то» исходило от Графа.

И в этот момент Сорэн понял. Он пропал, и уже не принадлежал себе. Юноша был пленником этого тепла, этого взгляда, этого медленного, властного биения сердца, которое отдавалось эхом в этой крепкой груди. И, как ни странно, Сорэн не хотел быть свободным.