Глава 15 Фейден

Спустя прошёл почти год. За этот год я научился больше себе не принадлежать. За этот год я научился считывать настроение Холджера, едва он появлялся в поле моего зрения. За этот год я выучил всё, что ему нравилось, а так же всё, что ему не нравилось. Я научился быть для него идеальным. Я научился быть с ним. С Холджером было договориться проще, чем с нашими родителями. У Холджера всё было проще, если он чего-то хотел — он говорил об этом прямо. Он не устраивал мне ловушек, которые устраивали нам наши родители. К слову о родителях, эта история с их смертью, по итогу, затухла, не понятно почему, то ли нам просто повезло, то ли на это повлияло отношение шерифа Дэвиса, который их ненавидел всей душой и наверняка не горел большим желанием их искать. А может, может всё решили деньги, которые Холджеру пришлось снять с наших семейных счетов и заткнуть рты тем, кто мог поднять шум в нашем маленьком городке. А может, на это повлияло всё сразу?Так или иначе, повзрослевший и ставший совершеннолетним, Холджер взял надо мной опеку, ведь до моего восемнадцатилетия оставался ещё целый год. Не сказать, что эта новость меня обрадовала. Меня больше не радовали никакие новости. Меня теперь вообще мало, что радовало, если говорить начистоту. Пожалуй, кроме приёма наркоты, на которую я плотно сел. Холджеру теперь даже не нужно было грозить мне наказанием, чтобы я выполнял его грязные просьбы, достаточно было помахать таблетками у меня перед носом и сказать, что я их больше не получу, если не буду слушаться. Такой стала моя ёбаная жизнь. Я начал жить от встречи до встречи и от дозы до дозы. Я стал дёрганным, нервным и совершенно неуравновешенным, я перестал нормально спать по ночам и нормально есть. Я вообще перестал всё делать нормально. Холджеру порой приходилось прятать меня от клиентов, которые приходили в наш Ритуальный дом, потому что мой вид их пугал. А когда они уходили, а наши печи остывали, он обрушивался на меня в гневе за то, что ему приходится держать весь чертов Ритуальный дом на себе, а от меня больше нет никакого толка. Мы стали часто ругаться из-за работы, из-за моего состояния, из-за того, с чем я больше не справлялся. Мы начали ругаться из-за всего, а единственным, что его могло успокоить, всегда оставалось одно:— Разреши мне извиниться, Холджер… прошу… пожалуйста… — я подползаю к нему на коленях, тянусь к пряжке его ремня и жалобно смотрю в его глаза, — разреши мне, Холджер? Пожалуйста, позволь мне извиниться, как должно? — Ну-у, я даже не знаю, хочу ли… — Холджер закатывает глаза, глотает порцию плимутского джина и смотрит на меня, как на кусок дерьма. А я готов наброситься на его член, как голодный пёс на кость, потому что знаю — после того, как я отсосу ему, он даст мне таблетку. Я это знаю, и он это знает, поэтому до последнего издевается надо мной, делая вид, что ему это не интересно. Хочет посмотреть, как я буду извиваться у его ног, как буду умолять его, с каким желанием буду смотреть на него. — Прошу тебя, Холджер… я сделаю так, как ты любишь. Ты ведь так любишь, когда я беру его в рот? Ммм, пожалуйста, Холджер, разреши мне… — я не могу усидеть на месте из-за гребаной двигательной расторможенности, я еложу по полу, трусь о его ноги и только тянусь к его члену, — пожалуйста, позволь я возьму его в рот? — Ладно… так и быть, я разрешаю, — Холджер говорит с улыбкой, а я не мешкая ни секунды, наспех расстёгиваю его ремень, а затем, облизывая губы, беру его член в рот, я погружаю его в себя так глубоко, как только могу, активно двигая головой, крепче сжимая его, причмокивая и постанывая, как он любит. Клянусь Богом, никто не сосёт так идеально, как это делаю я, — даа… так… да, Фей… Холджер запрокидывает голову назад и мягко постанывает, когда я глубже заглатываю его член. Я подаюсь вперед, назад, стону, вылизываю его и только думаю о чертовых таблетках. О том, как они погрузят меня в это сладкое, блаженное состояние и всё остальное перестанет меня волновать, хотя бы ненадолго, но перестанет волновать. Ещё чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. — Тебе нравится, Холджер? — я спрашиваю, а затем погружаю его себе в рот. — Да, Фей… а, мне нравится… о, Боже… — Холджер запутывается в моих светлых волосах, подаётся вперёд снова и снова, а я крепче сжимаю его губами, сильнее причмокиваю и стону громче, лишь бы быстрее добраться до чертовых таблеток, — ооо… Фей… блядь… ааа… Когда Холджер кончает, я ощущаю, как его член пульсирует у меня в глотке, как горячая, вязкая сперма наполняет меня собой. Он вынимает его, а я, открыв рот, размазываю остатки по губам, глядя в его глаза. Холджеру такое нравится. Он с нежностью улыбается мне, достаёт из маленького пакетика одну таблетку, а я наклоняюсь к нему ближе, выгибая спину и высовывая язык, как чертов пёс. — Извинения приняты, Фей, — Холджер кладёт цветную таблетку мне на язык, а я вздыхаю с облегчением. — Спасибо. Спасибо, Холджер. Я благодарен тебе. — Останься со мной рядом, Фей… Я залезаю на диван, садясь рядышком с ним, а он с теплотой обнимает меня, прижимая к себе. Я чувствую, как Холджер целует меня в макушку, как ласково перебирает мои длинные волосы, как касается своими горячими губами моего уха и как шепчет: — Мне нравится видеть тебя таким, Фей. После этого Холджер обычно становился мягким и в большей степени добрым, спокойным, он больше не кричал и не пиздил меня, как бывало раньше. За год в этих странных отношениях мы с ним нашли этот тонкий баланс, где я мог остаться целым и не попасть под одну из его вспышек. Стоило лишь вовремя упасть на колени и пошире открыть рот. Холджера успокоить было просто. Когда от усталости, он закрывает глаза, погружаясь в сон, я стараюсь улизнуть от него, как можно быстрее. Холджер хоть и успокаивался быстро, но оставаться с ним слишком долго всё равно не стоило, потому что тогда он мог придумать ещё какую-нибудь хуйню, а мне это не нравилось. Каждое утро я просыпался с этим гадким состоянием, похожим на обезвоживание, похожим на ломоту, на жар в теле. Я ёрзал в чертовой кровати, меня всего ломало, а жуткая тревога внутри постоянно росла. Холджер видел это состояние и для него оно означало лишь одно — сейчас я снова буду ползать у него в ногах, чтобы вымолить у него хотя бы одну долбанную таблетку. И умом я понимал — эти проклятые таблетки превращали меня в животное, и порой мне было за себя так до безумия стыдно, стыдно за то, до чего я опускаюсь, чтобы заполучить их. Стыдно за свою ёбаную жизнь, за то, кем себя вижу, вообще за всё. Но я нихера не мог с этим поделать. По крайней мере, не мог сделать это самостоятельно, потому что Холджер, так или иначе, пичкал меня ими.  В первые недели я отказывался от приёма, потому что боялся подсесть и тогда Холджер предлагал мне выбор — либо таблетки, либо наказание. Выбор был простым и вполне себе очевидным. Кому охота выбирать боль наслаждению? Первый месяц мне приходилось делать этот выбор снова и снова, а в последствие я уже сам умолял его о гребаных таблетках, ему и угрожать уже мне не надо было, только говори, что делать и я сделаю. И я делал. Делал всё, о чём бы он только не попросил. — Как себя чувствуешь, Фей? — Холджер спрашивает об этом, стоя в дверях моей спальни, но я знаю, он спрашивает это не из праздного интереса или братской заботы. Он всегда появляется вовремя, в часы после завтрака и началом работы в Ритуальном доме. К полудню мистер Прайс привозит тела и у нас с Холджером обычно есть свободный час. Он прекрасно об этом знает, прекрасно знает, в каком состоянии я встаю по утрам и как нуждаюсь в это время в ёбаных таблетках. — О, Холджер… я чувствую себя паршиво… — я вскакиваю с постели и падаю ему в ноги, припадая к ним губами. Я высовываю язык и вылизываю его ступни, как ему нравится, а Холджер смотрит на меня сверху вниз, улыбается, прикусывая губу, и спрашивает: — Хочешь, чтобы я тебя трахнул, Фей? — Очень хочу… сделай это прямо сейчас, пожалуйста… — я говорю с придыханием, пока моя глотка сохнет, а тело колотит от жара. Я наспех стягиваю с себя нижнее белье, поворачиваюсь, прижимаясь к нему задом, и еложу бёдрами туда-сюда, — Холджер, прошу, трахни меня прямо сейчас… ну же… я уже не могу… — Ммм… мне определенно нравится твоё настроение, Фей… — Холджер облизывает свои губы, окидывает меня этим томным, сладким взглядом и медлит, словно специально растягивая, словно дразня меня. Он ведь знает, как я хочу заполучить чертовы таблетки и постоянно тянет, а я уже из кожи вон лезу, меня трясёт и ломает, а я не нахожу себе места, не могу успокоиться. — Умоляю, Холджер, быстрее… — я встаю коленями на постель, поворачиваюсь к нему, выгибаю спину и оттопыриваю зад, а оглядываясь на него, снова молю: — пожалуйста, трахни меня… вставь мне, как ты любишь, я сейчас с ума сойду, Холджер… прошу, вставь мне… — М-хах… — Холджер подходит ко мне ближе, шлепает меня по ягодицам, облизывает пересохшие губы, а затем я слышу, как звякнула пряжка его ремня. Ну наконец-то. Я подаюсь назад, к нему поближе и ощущаю его горячий член, он водит им по моим бедрам, но не вставляет, а меня это буквально сводит с ума. — Пожалуйста, ммм… Холджер, вставь его… ммм… давай же… не дразни меня… вставь его поглубже… — Ты так просишь, Фей… м-хах… Вскоре я ощущаю, как он медленно проникает в меня, как глубоко вставляет его, как медленно, влажно двигается, а я начинаю стонать так, как ему нравится. Я подаюсь ему навстречу и стону, стону, стону не переставая. Моё тело колотит то от озноба, то от жара, а всё, о чем я могу думать, это ёбаные таблетки. Совсем скоро я получу одну. Совсем скоро. Осталось совсем немного. Каждый новый толчок отдаётся во мне ломотой, во рту так пересохло, что мне даже дышать становится больно. Голова кружится, в желудке горит. Моё чертово состояние оставляет желать лучшего. — Перевернись, Фей, я хочу видеть твоё лицо. Не мешкая ни секунды, я переворачиваюсь на спину, пошире раздвигаю ноги и говорю: — Сделай это, Холджер… трахни меня… — Ты точно этого хочешь? Ммм? — Холджер прикасается кончиками пальцев к моему животу, мягко проводя по нему, а каждое его касание отдаётся во мне ознобом. Его синие глаза глядят на меня с возбуждением, с вожделением, с таким желанием, с каким он, кажется, сам едва справляется. Но ему же так необходимо надо мной поиздеваться. — Точно! Ну конечно же, хочу, Холджер… пожалуйста, вставь его поглубже, трахни меня, как ты умеешь… прошу… — из-за двигательной расторможенности я еложу по чертовой постели, как ненормальный, подаюсь вперёд, сильнее раздвигаю ноги и только скулю: — прошу тебя, трахни меня… — Так и быть… я тебе верю… Холджер мягко вставляет его в меня, наклоняется ко мне ближе, после чего припадает к моим губам. Я жадно его целую, пока он медленно входит в меня снова и снова, а эта ломота становится всё более невыносимой. Я стону ему в рот, посасываю его губы, подаюсь ему навстречу и только жду, когда же, когда ты уже кончишь. Мне нужны чертовы таблетки. — Ааа… ммм… — его стон затихает у меня во рту, а я прижимаюсь к нему сильнее и двигаюсь всё активнее. Холджер облизывает свои губы, вновь целует меня, но как-то иначе, чем раньше. С теплотой, что ли. Он мягко прикасается к моим губам и спрашивает: — ты любишь меня, Фей? — Я люблю тебя. Люблю тебя, Холджер… — я говорю то, что он хочет слышать, потому что мне нужны таблетки, которые дать мне может лишь он один. Я готов сказать ему всё, что угодно, если, в конце концов, заполучу их. И если сейчас он хочет слышать от меня это, я скажу ему это: — я люблю тебя, Холджер, люблю тебя… — Правда? — Чистая правда, хах… да… люблю тебя… разве может быть иначе? Его лицо становится таким светлым, синие глаза блестят, мягкая улыбка не сходит с его лица. Холджер нежно гладит меня по волосам, смотрит в мои глаза и вновь касается моих губ, а я едва могу совладать с проклятой ломотой и расторможенностью. В конце концов, надевая брюки, он достаёт из кармана пакетик с таблетками, а я принимаю излюбленную позу — встаю на колени, выгибаю спину и высовываю язык. Он кладёт цветную маленькую таблетку мне в рот, а я, наконец, расслабляюсь. Мою панику снимает как рукой, тело перестаёт ломить, а озноб и жар вскоре исчезают. Я лежу спиной на постели, абсолютно голый, таращусь в потолок, втягиваю воздух, а на моём лице растягивается широкая улыбка. А когда Холджер возвращается домой, всё начинается по новой. В окно я видел, как к полудню мистер Прайс привёз ещё два тела. Работы в Ритуальном доме было много и это помимо подготовки тел. Нужно было разбираться с бухгалтерией и бумагами, проводить церемонии, встречаться с родственниками. Я знаю, это не просто и сейчас я не лучший помощник. Холджер постоянно кричит, думая, будто я делаю это специально, но ведь это не так. Я люблю свою работу, но мои чертовы руки меня совершенно не слушаются. Всё своё время я провожу на этом нервяке и не могу усидеть на одном месте больше пяти минут. Мне постоянно хочется куда-то бежать, словно хочется убежать от самого себя, а Холджер, словно не понимает этого. Всякий раз. Всякий долбанный раз. — От тебя нет никакого ёбаного толка, Фей. — Я хочу работать, но… у меня не получается… это всё из-за чертовых таблеток. Я стал каким-то дёрганным, ты же тоже видишь это. — Я вижу только твои жалкие отмазки и то и делаю, что слушаю гребаные оправдания… — Холджер заводит свою шарманку, — ты видел, сколько там работы, блядь!? Мне нужна твоя помощь, иначе наш Ритуальный дом загнётся к хуям! — Я же не против, Холджер… но посмотри на мои руки, — я вытягиваю их вперёд, а их колотит так, что они ходуном ходят, — посмотри на это! Я не могу нормально кисть в руках держать! Я не понимаю, что происходит с моим телом! Мне страшно, Холджер! Это ведь всё из-за таблеток… — Всё из-за таблеток? — Да! Всё из-за них! Меня постоянно колотит, а я не могу никак унять эту чертову дрожь! Я уже забыл, когда спал нормально, Холджер… со мной что-то происходит… ты же видишь это… — В таком случае ты их больше не получишь. — К-как… постой… но они мне нужны… — Определись уже, блядь! Они тебе нужны или нет! Я понимаю, что таким моё состояние стало из-за зависимости. Понимаю это умом, но так же понимаю и то, что если я откажусь от них, мне будет в разы хуже, а я этого не хочу. Когда я думаю об этом, мне становится страшно, а может, страх уже давно стал моим перманентным состоянием? Как же я буду без таблеток? Что делать? А с ними я не смогу работать и Холджер прав, Ритуальный дом загнётся. — Холджер… я не знаю… Я словно оказался в западне, из которой уже не было выхода. — Аа… я так устал… — от бессилия я начинаю рыдать, скулить и обнимать себя обеими руками, — мне так плохо, Холджер… как же мне плохо… — Как же ты меня заебал, Фей… — Холджер смотрит на меня свысока, а его взгляд становится таким ледяным. — Пожалуйста, Холджер… не оставляй меня… я не знаю, что мне делать… мне так паршиво… К вечеру ломать начинает сильнее и мне снова нужна новая дозировка. Моё тело колотит от озноба и жара, в желудке постоянно крутит, а аппетит, кажется, покинул меня насовсем. За этот год я сильно потерял в весе, а глядя в зеркало, мне всякий раз хотелось рыдать. Иногда мне казалось, что Холджер скоро даже прикасаться ко мне не захочет, потому что мне было тошно от своего собственного отражения, а ему приходилось видеть меня таким каждый новый день. Я лежу на полу, рыдаю, еложу по нему, пока паника не накрывает меня с головой, а эта нужда в таблетках не становится невыносимой. Холджер садится на мою постель, прикуривая, а его взгляд застыл на мне, словно на куске дерьма. Впрочем, таким я и был. Я подползаю к его ногам, прикасаюсь языком к его босым ступням, а он отпихивает меня от себя и смотрит с прежним отвращением. Я не хочу, чтобы он так смотрел на меня, мне больно видеть такой его взгляд, а потому я сажусь у его ног, поднимаю на него мокрые глаза и спрашиваю: — Хочешь меня трахнуть, Холджер? Ты хочешь? — Нет. — Ч-что? — я не верю своим ушам, в каком смысле он меня не хочет? — ты не хочешь меня? Не хочешь вставить мне, как обычно? М? Я бы очень хотел… мне так нравится, когда ты это делаешь… так горячо… ммм… — Во что ты превратился, Фей? — Разве не таким ты хотел меня видеть? — я спрашиваю, а по моим щекам текут слёзы, из-за общего состояния, из-за обиды, из-за жалости к самому себе. Я вытираю подтекающий нос, а мои руки трусятся, как проклятые. Моё дыхание сбивается, а из-за этого озноба всё моё тело начинает поколачивать. — Я хотел видеть тебя послушным, Фей, а не ёбаным нариком, который готов сосать члены всем, кто даст ему таблетку. — Разве не ты меня таким сделал? — Я? — Холджер хватает меня за шиворот, притягивая к себе, и спрашивает угрожающе: — так это моя вина? Я виноват в том, что ты такой? Это ты хочешь сказать? — Ты пичкал меня наркотой с самого начала. Раздвинь ноги пошире, я дам тебе таблетку, Фей. Нагнись пониже, я дам тебе таблетку, Фей! Возьми его поглубже в рот, я дам тебе таблетку, Фей! — я начинаю кричать от обиды и злости, пока слёзы текут градом по моим щекам, — какого хуя мне ещё оставалось!? Каким ещё способом я должен был переживать это ёбаное насилие!? — Так ты думаешь? — Так оно и есть! — Скажи это. — Это всё твоя вина! — я кричу ему в лицо и почти сразу же об этом жалею, когда наша спальня погружается в тишину. Холджер смотрит на меня жутким, ледяным взглядом, а моё сердце, кажется, останавливается, — п-прости… я не то хотел сказать… прости меня… — Мелкий, лживый ублюдок… — Холджер шипит мне в лицо, добавляя: — всё, что ты говоришь — всё сплошной пиздёж. Мне на тебя выродка смотреть тошно, во что ты, блядь превратился!? — Прости меня… — Всё это время ты пиздел мне… как тебе всё это нравится… как ты любишь меня… обо всём… ты пиздел всякий раз, когда открывал свой поганый рот… — Прости, Холджер… я не хотел… прости… — я цепляюсь за его руки, а он отвешивает мне звонкую оплеуху. — С меня хватит. — Я не то хотел сказать… я люблю тебя, Холджер, правда… прости меня, послушай… — не смотря на боль, я хватаюсь за его ноги, тянусь к ремню его брюк и неустанно повторяю: — разреши мне извиниться? Холджер, пожалуйста… разреши я извинюсь перед тобой, как должно? — Мне не нужны твои ёбаные извинения! — вставая, Холджер пинает меня ногой в плечо, затем хватает за волосы и волочет за собой на кухню. Наказание. Меня ждёт наказание. — Прости меня, прошу… я виноват… это я виноват… я идиот, Холджер… не надо, умоляю тебя, я всё понял… — Закрой уже свою пасть! Я цепляюсь за дверные пороги, а Холджер дергает меня на себя с такой силой, что я выдираю себе один из ногтей о кривой порог. Я коротко вскрикиваю, а он не перестаёт кричать. — Я тебе, сука, сейчас объясню, кто здесь и в чём виноват… — Холджер швыряет меня в угол и кричит: — мелкий выродок, кроме тебя здесь виноватых нет… — Я не… п-прости… Хол… — я вижу, как Холджер подходит к плите, как поднимает большую кастрюлю, а моё сердце окончательно проваливается в пятки. Едва я успеваю закричать, как он вываливает содержимое кастрюли на меня. Моё тело обдаёт кипятком, а я начинаю заливисто визжать. Кожа мгновенно покрывается волдырями, краснеет и лопается, а я пытаюсь стряхнуть с себя чертову воду и не перестаю визжать. — Попробуй ещё раз сказать, что это моя вина, сука! — Холджер рычит мне в лицо, хватая за волосы, а я скулю, как раненная псина и совершенно его не слышу. Я сижу в луже горячей воды, пока моя кожа моментально краснеет и горит от боли, а Холджер садится на стул рядом, прикуривает и спрашивает спокойно: — ну? Чья вина в том, что ты такой, Фей? — М-моя… это моя вина… я не должен был есть эти таблетки… я не должен был… я виноват… — я говорю это, потому что иное говорить опасно. — Так-то лучше… — Холджер стряхивает на пол, снова затягивается, меряет меня этим влажным взглядом и добавляет: — теперь ты можешь подойти ко мне и извиниться, как должно. А затем всё начинается по новой. Закончив, я снова встаю на колени, выгибаю спину, высовываю язык, а в ответ слышу: — Нет. Ты больше их не получишь. — Что? — я спрашиваю в ужасе. Без таблеток мне плохо. Мне без них так плохо. Что значит, я их больше не получу? Я что, зря только что всё это делал? — Что слышал. Эта хрень превращает тебя в хуй пойми что. Ты их больше не получишь, — Холджер показывает мне маленький пакетик с таблетками, а затем вытряхивает их все в слив в раковине, а у меня сердце, кажется, кровью обливается, когда я вижу это. Они мне нужны. Как же они мне нужны. Господи. — Нет! Прошу! Не надо, они нужны мне, Холджер, пожалуйста! — я пытаюсь его остановить, но он лишь отпихивает меня ногой и включает воду, — пожалуйста, я сделаю всё, что ты захочешь, только верни их мне! — Ты так и сделаешь для меня всё, что я захочу. Но теперь без таблеток. — Не-ет… ааа… — мой визгливый плач заполняет нашу кухню, я падаю на колени, стискиваю зубы, от злобы стучу кулаком по полу и только скулю, скулю, скулю. Я так хочу разораться от этого гнева, от безысходности, от беспомощности, но вместо этого могу лишь жалобно скулить. — Доброй ночи, Фей. Всю ночь я мучился от этой ёбаной ломки, я не спал, я не ел, я лишь лежал и орал, глядя в потолок, двенадцать часов кряду я елозил по постели, ощущая жжение под кожей и тягучую, переполняющую меня боль и совершенно не мог с ней совладать. Я раздирал пальцами хлопковые простыни, стонал и скулил и всё не мог найти покой. Я вставал с постели, ходил взад-вперед, думая, что это уймёт боль, но она не уходила. Я глотал воду литрами, а моя обожжённая кожа горела до безумия. Эта проклятая ночь стала для меня каким-то невыносимым адом. Глядя на часы, казалось, что время остановилось. Я думал, будто прошла уже ночь, а прошёл лишь сраный час. Я совершенно потерялся во времени, а вскоре перед глазами начала и плыть моя собственная спальня. Озноб сменял жар, а жар сменял озноб, я то кутался в одеяло, то открывал окна, чтобы глотнуть свежего воздуха, и неустанно скулил от боли. Господи, да когда же закончится эта чертова ночь? К рассвету моё состояние не стало лучше, я бы даже сказал, наоборот. Меня бросало в дрожь, я покрывался по́том, мурашками, мой желудок крутило, мутило, меня тошнило, мне хотелось вылезти вон из кожи, до того в ней было некомфортно. На часах почти десять утра, а я так и не сомкнул глаз ни на секунду. В глотке постоянно сохнет, а общее состояние кажется таким, словно я умираю. Но ведь от ломки никто не умирает, верно? — Ну, как спалось? — Холджер появляется в дверях, как по часам, а мне становится страшно и тошно от одного лишь его вида. Таблеток больше не будет. Но всё остальное будет, так? Я так не хочу… Господи, я так устал… — Мне плохо, Холджер… — я рыдаю, глядя на него, а он подходит ко мне ближе и спрашивает: — Хочешь, чтобы я тебя трахнул, Фей? — М… нет… нет, пожалуйста… я не хочу, Холджер… умоляю, я не хочу… Лицо Холджера меняется, улыбка исчезает, а он хватает меня за волосы и спрашивает: — Ты забыл, что бывает за ответ «Я не хочу»? — М… ааа… Боже… — я стискиваю зубы и начинаю рыдать от бессилия, а Холджер спрашивает вновь: — Мне тебя наказать или ты будешь хорошим мальчиком, Фей? — П-прости… я буду… я буду хорошим… Прости меня… — Так-то лучше… — Холджер расстёгивает ремень, говоря: — открой рот и будь паинькой, Фей. Без таблеток моя жизнь начала напоминать настоящий ад. Я не мог думать ни о чем, кроме них. Я был нервным, раздражительным и озлобленным, а любой раздражитель доводил меня до дрожи. Мои нервы, казалось, были оголены, и любая мелочь доводила меня до истерик. Мне стало сложно владеть не только своим телом, но и своим рассудком. Мой язык совершенно не держался за зубами, и при любом удобном случае из меня буквально вываливался поток желчи, за который я получаю от Холджера с каждым разом всё больнее.  — Какого хера, это че такое? — Холджер смотрит в свою тарелку с завтраком, что я ему приготовил. — Это фасоль. — Я не ем гребаную фасоль, блядь, Фей. — Но она ведь с беконом, а ты любишь бекон… — Ты совсем ебанулся!? — Холджер запускает тарелку в раковину, та разбивается на мелкие осколки. Остатки фасоли пачкают собой кафельную стену, а во мне вспыхивает чертов огонь и я начинаю визгливо орать во всю глотку: — Не хочешь жрать это, иди пожуй дерьма, мать твою! — а едва сказав, я тут же жалею об этом, нахера я это сделал, — о, черт, прости Холджер… я не то хотел сказать… бля-ядь… — Хах… — Холджер широко улыбается, тушит в пепельнице недокуренную сигарету, а затем улыбка с его лица исчезает, — тебе пиздец, Фей.Его наказания становились всё более жестокими, а мне казалось, будто скоро я перестану их выдерживать. Я мог прорыдать с утра до ночи, моё тело постоянно горело от побоев, от ломки, от ужаса, которым я был буквально скован каждую ёбаную секунду своей жизни. Всё чаще я начал думать о смерти и вскоре она начала казаться мне выходом. А что ещё мне оставалось? А в один из дней я набрал ванную и вскрылся в ней. Я хотел жить, честно, я просто устал жить ТАК. Я не видел будущего. Я не видел ничего, кроме бесконечной ломки и невыносимой боли, ничего, кроме каждодневного насилия и лица брата, которого буквально ненавидел всей своей душой. В моей жизни не осталось нихуя светлого. И выбор был очевиден. Разве нет? Это было обдуманное решение, если говорить начистоту. Долгое и запланированное, решение, которое зудело в моей голове ещё с тех самых пор, как я был совсем мал. Решение, которое не оставляло меня ни на минуту. Так или иначе, но однажды я должен был его принять и момента лучше этого, не придумать. И уже было совершенно неважно, кто был виноват во всём этом, а кто не был. Так или иначе, скоро всё закончится. Я лежал в горячей ванной и смотрел на то, как из меня вытекает моя жизнь, а я думал о том, что совсем скоро обрету покой. Долгожданный, недосягаемый покой. Кровь вытекает из меня алыми волнами, наполняя ванную комнату запахом металла и тревоги. Короткие свечи мягко потрескивают от плавящегося воска. Осталось совсем чуть-чуть. Я это чувствую. Я чувствую легкое головокружение и слабость, такую странную легкость, словно меня покидают все мои тревоги, все мои гнусные мысли, все мои страхи, которые я тащил за собой так долго. Ещё немного и я их оставлю позади.Из крана хлещет вода, её здесь так много, что она вытекает за бортики ванной и с грохотом льётся на кафельный пол. Я совсем забыл про кран. Впрочем, почему я вообще должен о нём думать? К черту кран. К черту Холджера. К черту мою гребаную жизнь, и к черту всё это. Я ухожу.