Глава 9 Фейден

— Я не хочу этого! — крик Холджера, до жути напуганный и лающий раздаётся по всему дому, невольно выдирая меня из сна. Открывая глаза, я вижу перед собой белый потолок, тёмно-зелёные стены, открытое панорамное окно, врывающийся теплый ветер раздувает белоснежную тюль. Это моя спальня. Этот крик, мне он приснился или я, правда, его слышал? — Мне поебать на то, что ты хочешь! Вернулся в мою спальню! — Нет! Нет! Нет, блядь! — голос Холджера, я снова его слышу. Это не сон. Он кричит на отца? Он, в самом деле, кричит на отца? Он в края спятил? Он ведь знает, что за это бывает. Я пытаюсь подняться на локте, но всё моё тело ломит так, словно меня переехали. Я медленно ложусь обратно и вновь вскидываю взгляд на пейзаж за окном, а громогласный крик отца дребезжит в нашем коридоре, а сразу после я слышу грохот, так, будто упала мебель или что-то тяжелое. — Я тебе башку сверну, если не вернёшься. — Ты совсем спятил!? Ты ненормальный! — крик Холджера превращается в плач, в воющий, болезненный и напуганный. А затем хлопает дверь. Какого черта у них происходит? — Ну ты сука… потом не пизди, что я тебя не предупреждал! — крик отца сменяется грохотом и звуком разбитой посуды. Он дерётся с Холджером? Я вновь пытаюсь встать, медленно вылезаю из постели, осторожно ступая по паркетному полу, подхожу к двери, приоткрываю дверь и прислушиваюсь, а крик Холджера не прекращается. — Ты сумасшедший! У тебя с башкой проблемы! Не втягивай меня в это дерьмо! Не смей, блядь! Слышишь!? — плач Холджера жуткий и болезненный раздаётся, кажется, по всему нашему дому, и на секунду мне становится за него страшно. — Вернись, Холджер! Сию же минуту, иначе, клянусь Богом, ты пожалеешь об этом, сукин сын! — Нет! Ты не заставишь меня! Я слышу грохот пяток по полу, это Холджер поднимается по лестнице, я слышу его шаги в коридоре и на всякий случай отхожу, а когда он появляется в дверях, мы с ним сталкиваемся взглядами. Его почерневшие от ужаса глаза уставились на меня, на разбитом лице красуется свеженький синяк. Он наспех утирает влажные от слёз щеки и запирает за собой дверь. — Холджер, в чём дело? — Этот выродок пизданулся… — Ты цел? — я окидываю его беглым взглядом, останавливая внимание на покрасневшем запястье, а он хватает ртом воздух и пытается успокоиться, но, кажется, выходит это у него с трудом. — У него крыша поехала, Фей… — Что ты имеешь в виду? — Холджер, сука! Вернись! — голос отца гремит в коридоре, становясь всё ближе и ближе, а моё сердце колотится всё сильнее и сильнее. — Холджер, что происходит? Что с отцом? — Не открывай ему дверь. — Он нас убьёт к чертям, ты спятил? — Не открывай дверь! Ты оглох!? — Отопри ёбаную дверь! — отец гулко грохочет кулаком в дверь, после чего пытается её выбить, а Холджер подпирает ручку, наваливается на неё всем своим весом, и кричит почти истерически: — Убирайся! Прекрати это! На наших дверях нет замков, поэтому отец прорывается почти сразу. Я отсюда вижу его озверевший взгляд и вздутую на лбу вену. Он в ярости стискивает губы, хватает Холджера за руку и пытается вытащить из моей спальни. — Нет! Отпусти! Отстань! Хватит! Ты не в себе! — Закрой свою пасть и делай, что велено! От ужаса я оцепенел, как проклятый. Я вижу, как Холджер тянет ко мне руку, вижу, как отец колотит его по голове, а затем беспрепятственно вытаскивает из моей спальни. Ещё с минуту я не могу пошевелиться, всё ещё слыша в коридоре звуки их борьбы и крики. Что он пытается заставить его сделать? Тихонько выходя в коридор, я иду в сторону родительской спальни, осторожно ступая по скрипучим половицам, а их крики становятся всё громче: — Что ты творишь!? Ты совсем спятил!? Посмотри, что ты делаешь! — Ты меня будешь учить, ублюдок!? Я сказал — ты сделал, так это работает и никак иначе! Клянусь, ты меня доведёшь, Холджер… — Нет… нет… я не стану… — Сука… — сначала я слышу крик отца, затем звук бьющегося стекла, а после грохот. Холджер больше не кричит, больше не плачет, как прежде, а моё сердце уходит в пятки. Что, если отец убил его? Что, если я останусь один? — сука, не хочешь по-хорошему, я сделаю по-плохому… Я осторожно подхожу к их спальне, прикладываю ухо к запертой двери и прислушиваюсь. Я слышу голос отца, скрип постели, мычание Холджера и ругательства. В голову лезет одна единственная гнусная мысль, но ведь он не мог это сделать… это ведь безумие… — Тебе нравится по-плохому, Холджер? Хочешь, чтобы так было всегда? А? Отвечай! — М… оставь меня… блядь, оставь меня в покое… Не уверен, что хочу знать, что там происходит, поэтому возвращаюсь в свою спальню, а моё сердце не перестаёт колотиться. Я сижу, прислушиваясь, и лишь жду. Холджер больше не кричит и отец тоже, но спокойнее от этого не становится. Через некоторое время дверь родительской спальни открывается, и я слышу шаги по коридору, но они проносятся мимо моей спальни. Это прошел Холджер? Что у них произошло? Я не знаю, куда он ушёл, но он не возвращался до позднего вечера, наверняка сидел на чердаке, как делал это всегда, когда пытался ото всех убежать. Лишь глубоко за полночь дверь моей спальни открылась, и в дверях появился Холджер. Он прошёл вперед, лёг на мою постель рядом и, уткнувшись в мою шею, заскулил. В темноте я прикоснулся к его волосам и спросил: — Холджер, что произошло? — Я не хочу об этом говорить… просто побудь со мной рядом, Фей… — Холджер говорит сорванным, охрипшим голосом и сильнее зарывается носом в моих волосах. А я обнимаю его в ответ и не спрашиваю лишних вопросов. Вообще никаких вопросов не спрашиваю, зная, как они его раздражают, особенно, когда он в таком состоянии. — Как долго мы ещё будем это терпеть, Холджер? — я спрашиваю, не рассчитывая на ответ, а Холджер, даже не думая, говорит: — Моё терпение лопнуло. — И что ты собираешься делать? — я спрашиваю осторожно, но в ответ Холджер молчит. Молчит долго, очень долго, а затем я снова слышу его тихий плач, и всё становится ясно. У Холджера нет никакого плана, есть просто боль и ничего больше. Холджер зол, но не достаточно, чтобы что-то делать. — Почему… почему только мы такие? — Нам просто не повезло, вот и всё. — Мы должны сообщить… Фей… — Они убьют нас, ты же знаешь. Ты ведь знаешь, как они умеют притворяться. — Мы должны сообщить… — Холджер повторяет, как заведённый. — Мы ничего этим не добьёмся. Помнишь, что было, когда мы сообщили в прошлый раз? Помнишь, в каком гневе они были? Это случилось два года назад, мне было четырнадцать, Холджеру пятнадцать. В Фолл-Ривер состоялся концерт, все наши одноклассники на нём были, все знакомые и весь город. Нам тоже хотелось и мы с Холджером тихонько улизнули, чтобы просто немного послушать, чтобы увидеть его одним глазком. Мы пили газировку, слушали музыку, сидя на крыше старого трейлера, потому что денег на билеты у нас не было. А вечером начался фейерверк, и мы решили ещё немного задержаться, вроде как, совсем на чуть-чуть, буквально на пару минут. Мы были такими счастливыми, глядя на разукрашенное красками небо, напевая любимые песни и лакая газировку, что совсем потеряли счет времени. Старый родительский крайслер остановился напротив нас, когда мы уже были в паре милей на пути к дому. Разъярённая мать схватила нас и буквально затолкала в машину с силой, отец кричал всю дорогу, что мы ублюдки, пытались сбежать и если бы ни они, то у нас бы это получилось и тогда мы бы подставили нашу семью. Всю дорогу до дома они сыпали угрозами с нами расправиться, как только мы приедем домой, а когда входная дверь заперлась за нашими спинами, они исполнили все свои угрозы. Отец схватил резиновый прут и лупил им нас просто нещадно. Он отбил Холджеру руки, а мне ноги. Мы визжали, как два перебитых пса, пока отец снова и снова избивал нас. Случайно, а может и не случайно, он сломал мне одно из ребёр. Вечером, так же лёжа в одной постели мы смотрели друг на друга, мы были до того обижены, до того оскорблены этой несправедливостью, что решили, будто сообщить в службу по защите детей, это лучший вариант в нашем случае. Честно говоря, он и был бы лучшим, если бы наши родители не были такими пронырливыми ублюдками. Спустя пару дней мы нашли телефон социальной службы и позвонили. Мы сообщили, что наши родители издеваются над нами, что бьют нас и морят голодом, что плохо с нами обращаются и что нам ужасно страшно находиться с ними под одной крышей. Когда следующим днём на пороге нашего дома оказался социальный работник, родители всё поняли — это дело наших с Холджером рук. Эти изворотливые ублюдки всем своим видом показали нам, что убьют нас, как только социальный работник уйдёт за порог, если мы хоть слово лишнее скажем. Их посыл был достаточно ясным, чтобы держать рот на замке. Они даже пустили социального работника внутрь, показали ему наши спальни со свежим ремонтом, показали забитый продуктами холодильник, пригласили на чашку коже, мама вытащила свой фирменный пирог из доставки продуктов «Постмэйтс», а затем они долго рассказывали ей про наш совместный семейный досуг и то, как нам всем нравится проводить время вместе. Мы сидели все вместе за общим столом, натянуто улыбались и кивали головами, как два кретина, потому что были до безумия напуганы. В основном тем, что с нами будет, когда она уйдёт. А когда она ушла, все наши страхи оправдались. Мама снова грозилась суицидом, отец схватился за кочергу и живого места на нас не оставил. Всю следующую неделю мы просидели в подвале, питаясь водой и собачьим кормом. Мы спали в прилипку друг к другу, потому что было до жути холодно, а раз в день нам кидали бутылку воды и пакет сухого корма на двоих. Всё тело ныло, а тот урок мы усвоили навсегда. Если убежишь — умрёшь. Если сообщишь — умрёшь. — Они рехнулись, Фей… — Они рехнулись уже очень давно… — Нет… сейчас они точно рехнулись… — Однажды это кончится, вот увидишь… — я шепчу, мягко его обнимая. В конце концов, никакого плана у нас не было. Единственное, что нас с Холджером хоть как-то объединяло — был страх, сидящий у нас буквально под кожей, который парализовывал нас всякий раз, когда мы видели наших родителей, страх, который не давал нам сделать то, что действительно необходимо было сделать уже давно. И этой беспомощностью здесь было пропитано всё. А как-то за ужином отец окинул взглядом стол, за которым мы все собрались и сказал: — Нам нужны свежие идеи для фермы дяди Бенджамина и нашего кино. Нужно это обсудить. Лишь услышав словосочетание «Ферма дяди Бенджамина» меня окатывает такой волной страха, что вилка падает из рук, а дыхание спирает, словно тисками. Отец меряет меня скользким, сальным взглядом, облизывает губы и спрашивает: — У тебя есть какие-то идеи, Фейден? — Н-нет… у меня нет идей… — я мотаю головой и стараюсь тут же опустить свой взгляд обратно в тарелку. — Когда-то мы были на пике, но это время прошло… как я уже говорил, вы слишком быстро растёте. Теперь нужно что-то свеженькое, что-то горячее… — отец говорит так, словно подводит к чему-то и мне это до жути не нравится, — как вы знаете, ферма дяди Бенджамина была открыта только для Найтбеллов, наше семейное дело. Однако, пришло время для того, чтобы влить новую кровь, да, Анна-Люсия? — Да, мы тут кое с кем посоветовались и решили, что небольшое сотрудничество нам не помешает. — Что вы имеете в виду? — Холджер спрашивает со страхом, а я как вдохнул, так и сижу, не способный выдохнуть. — Ты всё увидишь. Мы с мамой решили сделать вам маленький сюрприз, — отец облизывает свои губы и смеётся язвительно, а мы с Холджером переглядываемся и понимаем — ничем хорошим этот сюрприз нам не светит. Кажется, если бы они сказали нам сразу, ожидание не было бы таким мучительным. А так, все эти дни мы ходили, гадали и боялись своих чертовых мыслей. Особенно я. Для меня там никогда не было ничего хорошего и на иное рассчитывать было бы наивно и странно. — Как думаешь, что они задумали, Холджер? — Понятия не имею, — Холджер затягивается глубоко-глубоко, а затем выдыхает и, усмехаясь, говорит: — знаю одно — тебя там выебут по первое число, Фей. — Прекрати так говорить. — Это правда. Или хоть когда-нибудь ты ездил туда для чего-то иного? — Холджер спрашивает с улыбкой, швыряет окурок в открытое окно моей спальни и, слезая с подоконника, медленно подходит ко мне ближе, убирает прядь белокурых волос с моего лба и говорит, положив руки мне на плечи, — я соскучился по тебе… — Что? Холджер мне не отвечает, лишь аккуратно оттягивает горлышко футболки, оголяя часть моих ключиц.  — Холджер… какого черта ты делаешь? — я смотрю на него с недоумением, а он приближается ко мне всё ближе, пока его лицо не застывает в паре дюймов от моего лица. — Я же сказал… — его горячая рука скользит под мою футболку, а он мягко улыбается мне этой ехидной улыбкой, — я соскучился по тебе.  — Ты что, не в себе? — я его совсем не понимаю. Наши отношения с Холджером лишь на ферме были такими, какими они были. В иное время мы тихо ненавидели друг друга и нас обоих это устраивало. Никто из нас не пытался выйти на контакт с другим, ведь нам друга на друга было плевать и это было правдой. И никакими иными наши отношения быть просто не могли. Это понимал я, и это понимал он. Ну, наверное, понимал… — Не надо… Холджер, прошу… — я отворачиваюсь, когда он прикасается губами к моей шее, — мы ведь не на ферме, Холджер… хватит… — И что? Думаешь, это можно делать только на ферме? — Холджер проводит носом по моей щеке, заводит руку за мой затылок, а затем притягивает к себе, ласково касаясь губами моих губ. — Ты совсем спятил? Зачем? — Что за глупый вопрос? Я хочу тебя… — Я… я не хочу, Холджер… — я пытаюсь отпрянуть от него, но он лишь двигается ко мне ближе, пока я не валюсь спиной на постель, а он не нависает надо мной. Его синие глаза возбужденно блестят, а мне становится до безумия страшно, — Холджер… не делай этого, пожалуйста… я не хочу… — Фей… — Холджер нежно целует меня в лоб и говорит: — ты ведь знаешь, что мне на это плевать? — Это ненормально… — невольно я кошусь взглядом в сторону выхода, —это ненормально, мы не можем… — Ненормально? А то, что мы делаем на ферме — это, по-твоему, нормально? — На ферме мы себе не принадлежим, ты же знаешь… — я шепчу придавлено, а Холджер мягко улыбается и говорит: — Мы нигде себе не принадлежим. И что теперь? — Я твой брат! Ты что, совсем не в себе? Что ты творишь, Холджер? Взгляд Холджера останавливается на моём лице. Он прикасается кончиками пальцев моих щек, моих губ, а взгляд его кажется таким спокойным, выражение лица не перекошенное гримасой злобы или этим жутким оскалом. Холджер смотрит в мои глаза так, словно пытается в них что-то найти, а моё дыхание замирает. Когда я окликаю его, он ничего мне не отвечает, лишь продолжает смотреть на меня этим странным, будто полным печали взглядом. Какого хрена он на меня так смотрит? Какого хрена этому ублюдку от меня нужно? — Холджер? — я спрашиваю с опаской, а он прикасается к моим губам снова и шепчет: — Я буду нежным, как ты любишь. — Ч-что? — я не успеваю что-либо сказать, как вновь сталкиваюсь с ним губами. Запах табачного «ньюпорта» и «Кензо». Если я закрою глаза — я увижу отца, а я этого не хочу больше всего на свете. Я целую Холджера и смотрю на то, как подрагивают его ресницы, смотрю, как он прикрыл глаза, ощущаю, с какой нежностью он касается пальцами моего лица, как мягко запускает их в мои волосы. А моё сердце всё равно колотится в ужасе, ведь я знаю, что Холджер просто не способен быть никаким другим, кроме того, каким он обычно бывает на ферме. Я чувствую, как он стягивает с меня одежду, как его тёплая ладонь ползёт по моему животу, как его горячие губы целуют мой подбородок, а я всё ещё безуспешно пытаюсь унять нарастающий внутри страх, ведь на моём теле остаются шрамы всегда, когда он ко мне прикасается. — Холджер… прошу, остановись… — я пытаюсь выбраться из-под него, но он припирает меня своим телом и добавляет, но уже не так мягко, как прежде: — Не заставляй меня быть жестоким, Фей… тебе это не понравится… Он прав, я знаю, каким Холджер может быть, знаю, что может сделать со мной, если будет в гневе, поэтому не провоцирую его. В конце концов, мы делали это столько сотен раз, что и не счесть. Одним больше, одним меньше, какая, в сущности, разница. Я подаюсь ему навстречу, целуя, а он медленно стягивает с меня нижнее бельё, я ощущаю его горячую ладонь у себя между бёдер, ощущаю прикосновения его губ, он ласково проводит языком по моим губам, а кончики его пальцев поглаживают мой живот, мягко-мягко, так, что каждое его касание отдаётся внутри жаром. Его длинные, тонкие пальцы нежно касаются моего члена и с жаром сжимают его, а я невольно выдыхаю ему в рот. На секунду Холджер отрывается от моих губ, заглядывает в моё лицо и с улыбкой говорит: — Ты покраснел, Фей… — Разве? — У меня для нас с тобой кое-что есть… где он… а, вот… — Холджер показывает мне маленький тюбик с лубрикантом, — на ферме его так не хватает, сказать по правде. Горячие, вымазанные в лубриканте пальцы оказываются у меня внутри, двигаясь медленно-медленно, аккуратно, почти незаметно, а я не свожу с Холджера взгляда, словно боясь того, что стоит мне отвести глаза и он в мгновение ока превратится в привычного ему монстра. Но Холджер не превращается в него, он медленно двигается, мягко прикасается губами к моему подбородку, а затем так же нежно и почти незаметно наполняет меня собой. Его перепачканная в лубриканте рука сжимает мои бедра, пока он мягко двигается внутри. Я завожу свои руки ему за плечи и подаюсь навстречу, пока мы вновь не сталкиваемся губами, пока наши языки не переплетаются, пока этот жар не становится нашим общим. Мы не сводим друг с друга глаз, и это кажется таким странным. Нахрена он это делает? Холджер облизывает свои губы, сильнее сжимает меня и спрашивает: — Тебе больно, Фей? — Нет… — я отвечаю, выдыхая ему в рот, пока он всё крепче сжимает меня, пока всё туже не входит в меня. Его мягкий, нежный стон тонет у меня во рту, когда мы снова сталкиваемся губами, и лишь отголосок запоздалой мысли кричит — какого хрена мы делаем? Какого хрена, блядь? Холджер кладёт свою голову мне на грудь, пока моё сердце грохочет, что есть сил, но уже не от страха, а, пожалуй, от шока — мой брат может быть не только чудовищем, каким обычно бывает на ферме. —Твоё сердце так колотится из-за страха, Фей? — Холджер спрашивает, отрывая свою голову от моей груди и заглядывая в моё лицо. — И из-за страха в том числе. — Боишься меня? — Ты знаешь ответ. — Я хочу его услышать. — Боюсь. Я боюсь тебя, — я говорю, глядя в его глаза, — это что-то меняет? — Когда это что-то меняло? — Холджер нежно улыбается, тянет руку к моему лицу, ласково касается пальцами моих губ и не сводит с меня взгляда. — Зачем ты это сделал? Я тебя не понимаю. Холджер ничего мне не отвечает, лишь улыбается, снова кладёт свою голову мне на грудь, а отворачиваясь от меня, говорит едва слышно, шепотом, но его слова всё равно до меня доносятся: — Я и сам себя не понимаю… Я не знаю, что с ним происходит, но Холджер меняется, зачастую вновь и вновь проваливаясь в это странное состояние. А затем всё возвращается на круги своя, будто ничего и не было. Он снова превращается в чудовище, глядящее на меня с оскалом, ехидно скалящееся мне в лицо, как и обычно, такой типичный для меня Холджер. То, что происходит в нашей семье, наверняка, оставляет и на нём какой-то свой след, просто Холджер справляется с ним иначе, не так, как я. Холджер куда сильнее, но даже его это во многом ломает, и с каждым днём это становится всё заметнее. А как-то за день до поездки на ферму, он даже сказал: — Мне страшно, Фей. — Тебе? Разве это возможно? — я смотрел в его глаза, а они были будто заполнены тревогой. Завтра мы едем на ферму дяди Бенджамина. Родители обещали нам сюрприз, обещали привнести в наше кино нечто новое, а меня парализовал страх, пожалуй, с тех самых пор, как я это услышал. Нечто новое. На ферме. Если я выживу, это будет чудом. Глядя на Холджера, невольно по моим щекам текут слёзы, скорее от безысходности, потому что бояться, так бояться я уже просто физически устал. Холджер делает шаг мне навстречу, ласково проводит большими пальцами по моим влажным щекам, мягко касается моих губ и шепчет: — Однажды это всё закончится, Фей. — Или закончимся раньше мы. Холджер обнимает меня, прижимая к себе крепче, и шепчет на ухо, придавлено и едва слышно: — Давай сбежим отсюда? — Ч-что? — я ушам своим не верю. Холджер хочет убежать? Холджер, который всегда делал вид, будто он на одной стороне с родителями? Холджер, который беспрекословно выполнял любые их дурацкие просьбы и никогда не шёл против? Что с ним стало? — ты ведь это не всерьез? — Что, если всерьёз? — Мы не сможем, Холджер. Они подстрелят нас, как в прошлый раз, а что будет дальше и представить страшно. Тебе жить надоело? В прошлом году, в разгар лета мы решили сбежать. Это желание посещало нас каждые каникулы, но в то лето оно было сильным, почти нестерпимым. Мать едва не забила Холджера, потому что из-за него одна из кассет едва не попала не в те руки. Она колотила его и не могла остановиться, и казалось, будто для него это стало последней каплей. Он пытался доказать мне, что побег это лучший выход, что у нас всё получится и я, наконец, смогу стать свободным от фермы, смогу стать свободным от всего этого. Уговорить меня было не сложно, ведь больше всего в этой жизни я хотел освободиться от фермы, больше всего на свете, а в тот момент у меня появилась поддержка в лице Холджера, и тогда казалось, будто весь мир нам нипочем. Но так лишь казалось. Когда мы открыли дверь, сработала сигнализация, а когда мы бежали к воротам, отец уже палил по нам из своего охотничьего ружья. Он едва не прострелил мне колено, а Холджеру чуть не разнёс лодыжку. Мы упали наземь, как два перепуганных до смерти щенка и не могли пошевелиться, а отец подходил к нам всё ближе и ближе и с каждым шагом, его крик становился всё более невыносимым и всё больше пробирал нас до дрожи. Он пиздил нас прикладом так, что кости хрустели. Он разнёс Холджеру лицо, проломил мне голову, а весь следующий месяц мы сидели в подвале. Отец сковал нас одной цепью и весь следующий месяц мы не видели солнечного света. День мы жрали пресловутый собачий корм, а затем не ели вовсе, а затем отец снова бросал нам пакет с кормом. А иногда он приходил с работы не в духе и просто колотил нас, чтобы выпустить пар. Почти неделю я не мог встать. Холджер даже головы на них не поднимал. Мы были унижены, мы были напуганы, мы были загнанны. А я наивно думал, что раз мы в подвале, то и ферма на какое-то время исчезнет из нашей жизни. Мои фантазии были развеяны сразу же, как только отец притащил камеру в подвал и приказал нам раздеваться. Хуже периода в нашей жизни сложно было представить. И теперь, зная, как всё может обернуться, Холджер хочет повторить это вновь? Нужно быть сумасшедшим, чтобы пытаться снова. — Фей? — Что? — я спрашиваю шепотом, а Холджер шепотом отвечает: — Завтра случится что-то страшное… — Ты о родительском сюрпризе? — Да… У меня сердце, кажется, проваливается в желудок, когда я думаю о предстоящей поездке на ферму дяди Бенджамина, а слова отца всё ещё гремят в моей голове: «Вы растёте слишком быстро». Получается, теперь всё постоянно будет ТАК? Теперь мы постоянно будем лезть вон из кожи, терпеть боль и издеваться над собой, ради их зрителей? Так теперь будет постоянно? Лишь потому, что мы выросли? Разве это честно? От одних лишь мыслей о ферме дяди Бенджамина меня бросает в дрожь, а по лицу текут слёзы. Я крепче стискиваю пальцы на спине Холджера, а из меня сам собой вырывается этот короткий, едва слышный скулёж. Я так не хочу туда возвращаться, Господи, я так, блядь, этого не хочу. И почему эта участь выпала нам? Ну почему так? Холджер мягко прикасается пальцами к моему лицу, вытирает влажные дорожки слёз, а его синие глаза уставились на меня с пустотой. Я вижу в них тоску и страх. Ему ведь тоже страшно? Он тяжело вздыхает, окидывая меня взглядом, а выдыхая, говорит почти требовательно: — Не оставляй меня с ними одного. — О чем ты говоришь, Холджер? — Ты должен быть сильным, Фей… слышишь? — Холджер говорит, словно не слыша моего вопроса. Кажется, сейчас его волнуют лишь его страхи, — мы вернёмся домой вместе. — Почему ты говоришь это ТАК? — я не свожу с него глаз, а в его взгляде, кажется, сгущается эта темнота. А после долгой паузы, Холджер шепчет: — Завтра случится что-то гораздо страшнее, чем всё, что было до этого.