Глава 2 Нэйт

Я смотрю на фотографию Холджера, что выслал Фейден и у меня внутри разливается странное ощущение, гнетущее, тягостное. На этом фото у Холджера разбитое лицо, у него опухла скула и виднеется рассечение на губе. Фейден хочет, чтобы я повторил именно этот его образ? Обычно люди хотят видеть привлекательный образ, лучший из тех образов, на который только был способен утерянный, когда ещё был в их жизни. Что ж, ладно, желание клиента превыше всего. Я достаю все свои тюбики с красками, косметику, кисти, выкрашиваю волосы в чёрный. Взъерошиваю, оставляя спадающие длинные пряди, изредка выбивающиеся из заткнутых за уши волос. Цвет глаз Холджера — синий. Из имеющихся контейнеров с линзами, я выбираю подходящий. Окидываю себя взглядом. Это будет не сложно, ведь во многом типаж нашего с ним лица схож. Холджер носит длинные рубашки-пуловеры в темно-серых и черных тонах, посмотрим, что у меня есть. Даже перебирая гардероб, я всё равно смотрю на его фото. Не для того, чтобы сравнить или попасть в образ, нет. А просто потому, что в этом фото я словно ощущаю нечто ненормальное. Хотя это фото почти не выделяется из всех других его фотографий. На нём Холджер сидит на постели в дамской розовой спальне, на фоне висят семейные фотографии. Выглядит так, словно эта спальня не подходит под его общий внешний вид. Подобрав одежду, я вновь возвращаюсь в ванную. Необходимо закончить с лицом. Я беру бордовые и фиолетовые тени, краску для грима и «рисую» синяк на скуле и рассечение на губе. Интересно, как он их получил? В последний раз окидываю взглядом образ, сравниваю с фото. Идеально. В письме Фейден указал, что Холджер его старший брат, по характеру он был вспыльчив, резок и достаточно агрессивен, не стеснялся поднять руку или прикрикнуть. Его настроение менялось в течение дня, а то и часа весьма часто и резко. В особых пожеланиях Фейден указал, что я могу применить к нему физическое насилие, если того потребует от меня образ. Мало кто выбирает эту функцию, но если клиент хочет — я дам ему это. К полудню мы встречаемся у Ритуального дома Найтбелл. Почему именно там — Фейден не пояснил, но, даже не смотря на то, что я приехал раньше, Фейден уже сидел у подъездной дорожки и встречал меня, а когда я появился в его поле зрения, в его глазах мелькнул ужас, а затем он отшатнулся от меня на шаг назад, словно жутко испугавшись. — Ну, привет, братишка, —  не мешкая, я подхожу к нему вплотную, а хватая за ворот рубашки, притягиваю к себе и цежу сквозь зубы: — я вернулся. Где твоя грёбаная улыбка? Какое-то время Фейден смотрит на меня со страхом, с гнетущим ожиданием, будто пытается сообразить, как я здесь оказался или что я могу сделать. Его глаза уставились на меня в ужасе, в таком диком ужасе, какой я давно ни у кого не видел. Но, когда я даю ему время прийти в себя, он всё-таки заговаривает: — Х-холджер… о, Боже… как же ты похож на него… — Фейден смотрит в моё лицо с шоком, словно не может поверить в то, что видит, — Господи, блядь, как ты похож на него… — Я и есть он, кретин. Неужто не узнал любимого братца? — Ха-ха… с ума сойти можно… хах… Холджер, твою мать… — Фейден улыбается так широко, что его глаза слезятся, а он не медля, тянет руки к моему лицу, чтобы проверить, я правда здесь или же ему так лишь кажется, — поверить не могу… Фейден трогает моё лицо, щупает мои руки, особенно руки. Он касается моих ладоней, мнёт мои пальцы и, не переставая, мотает головой, а затем смотрит на меня с улыбкой и говорит: — У тебя даже руки такие же, как у него. Как это возможно? — Фей, ты совсем из ума выжил? Это и есть я. — Кажется, я и правда спятил, если вижу тебя… Фейден с осторожностью берёт меня за руку и ведёт за собой внутрь Ритуального дома Найтбелл. Мельком я окидываю его взглядом, двухэтажное здание из красного кирпича, поросшее в углах вьюнком, аккуратный газон, убранная территория. Внутри нас встречает приглушённый свет, множество цветов, стойка регистрации с горящей лампой. Стены обиты тёмным деревом и зелёными обоями в английском стиле. Смотрится изысканно и уютно. В воздухе витает запах аниса и восковых свечей. Это, в самом деле, ритуальный дом? Может, сейчас мы будем прощаться с реальным Холджером? Всё это выглядит чертовски странно. — Я хотел тебе кое-что показать, Холджер… — Фейден медленно ведёт меня в один из залов, а я иду за ним следом, по привычке озираясь по сторонам и пытаясь уцепиться взглядом за что-то, что дало бы мне понимание об общей картине их семьи. Но здесь нет ничего выделяющегося, лишь стойки с похоронными буклетами, стеллажи с новенькими, блестящими урнами для праха, начисто убранные помещения и до блеска натёртые полиролью паркетные полы, — просто хочу показать тебе, что случится, если ты и дальше будешь такой задницей, Холджер. — Да ну? И что же случится? Просветишь меня? — я спрашиваю, когда мы заходим внутрь зала со стоящим посередине гробом. Да, точно, кажется, всё так и есть — сейчас мы будем прощаться с реальным Холджером. В моей жизни это что-то новенькое. — Смотри сюда… — Фейден прикасается к крышке гроба и открывает его, а я, заглядывая внутрь, вижу точную копию самого себя сейчас. Это Холджер. В гробу прямо перед нами лежит мёртвый Холджер, а по моей коже бежит мороз. — Какого хрена, блядь… — невольно вырывается у меня с губ, а Фейден довольно усмехается, видя мою реакцию. — Видишь? Вот что будет, если ты и дальше будешь ломать мою жизнь, сукин ты сын! — голос Фейдена превращается в крик, а на его лице мелькает ликование. Я затыкаю нос, потому что от тела порядком разит. Кажется, он лежит здесь уже не первый день. Признаю, он меня шокировал. Так шокировал, что у меня уходит время, чтобы вернуться в образ Холджера вновь. А когда мне это удаётся, я медленно перевожу на Фейдена гневный взгляд, а затем резко хватаю его за волосы, притягиваю к себе и кричу ему в лицо: — Ты ублюдок мелкий, это что, шутка такая!? Тебе смешно? — Вовсе нет… я лишь хотел показать… — Что ты хотел показать!? — Что ты не можешь со мной так поступать… ты не можешь со мной постоянно так поступать… — улыбка с лица Фейдена слетает в миг, а его взгляд снова становится испуганным. — Только я решаю, как с тобой поступать. И сейчас ты нарвался, братишка! — я шлёпаю его по щеке, а он невольно вздрагивает и вновь смотрит на меня испуганно. — П-прости… прости, я погорячился, Холджер… — Что ты там бормочешь? Я нихуя не слышу твоих извинений! — я ору ему в лицо, а он цепляется за мои руки и умоляюще заглядывает в мои глаза. — Прости, прошу… только не наказывай, пожалуйста… — Не наказывай? Хм… — я переспрашиваю, и, кажется, начинаю понимать, — что-то я не уверен в этом… — Я не должен был так говорить с тобой… прости, извини, Холджер… — Нет уж… — я смотрю в его глаза и, ухмыляясь, добавляю: — ты будешь наказан, а знаешь почему? Потому что иначе до тебя не доходит. В глазах Фейдена мелькает такой ужас, что немедля он встаёт передо мной на колени, кладёт свои руки на мои бёдра и, задирая глаза вверх, говорит: — Ты позволишь мне извиниться перед тобой, как должно? — Что ты имеешь в виду, твою мать? — я не совсем понимаю, о чём именно он говорит. — Я хочу извиниться за свои слова, — Фейден прикасается к пряжке моих брюк своими тонкими, длинными пальцами, и добавляет: — ты разрешишь мне? — Какого хуя… — вырывается у меня, скорее, как у Нэйта, а не как у Холджера, потому что этот ублюдок меня в очередной раз шокирует. Какого чёрта вообще происходило между этими двумя? Фейден расстёгивает пряжку моего ремня, а я резко хватаю его за руку и отстраняю от себя. Мой взгляд всё ещё бегает по его лицу, и сказать у кого из нас он более шокированный, большой вопрос. — Придурок, прекрати это. Я не в духе! — Прости… я понимаю… сложно видеть себя мёртвым… я бы наверняка с ума сошёл, если бы увидел себя в гробу… могу лишь представить твоё состояние, — Фейден встаёт с колен, берёт меня за руку, и нежно касаясь моих пальцев, ведёт меня вдоль по коридору, — может, ты хочешь чего-нибудь перекусить? — А тело? Ты так и оставишь меня там лежать? — Да, ты прав… наверняка, оно тебя жутко смущает… Фейден закрывает крышку гроба, касается ручек тележки и, разворачивая, вывозит его в другое помещение. Кроме нас двоих, здесь никого нет, а исходя из того, что Фейден сам разбирается с телом брата, вывод напрашивается сам собой — Фейден здесь работает. — Куда ты меня везёшь, Фей?— Я сожгу тебя. — Звучит… паршиво… ты правда это сделаешь?Из этого по большей части милого зала, наполненного цветами и свечами, мы оказывается в куда более мрачном месте — сером помещении с огромной печью. Фейден ставит тележку с гробом на стойку рядом с печью, а затем, зависнув на минуту, говорит:— Помнишь, что я сказал тебе на озере Хоп Брук, Холджер? — Фейден спрашивает, но, не дожидаясь моего ответа, продолжает: — я сказал, что сожгу тебя. За всё, что ты со мной делал, помнишь? Считай, что своё обещание я сдержал, хах… У меня мороз идёт по коже от его слов, если честно. — Лучше заткни свою пасть и попрощайся со мной, как следует, ведь я всё равно заставлю тебя пожалеть об этом. Ты же меня знаешь, Фей. Фейден прикрепляет металлическую табличку к гробу, открывает дверь печи, заталкивает туда гроб с телом Холджера и с раздражением хлопает дверцей, будто всё ещё испытывающий на него глубокую обиду. Я смотрю на то, как он выставляет температуру, время. Я от любопытства заглядываю внутрь окошка, а столп огня сталкивается с деревянным гробом и поглощает его в мгновение ока. Как же всё это странно. Я буквально смотрю на то, как горит тело того, чей образ я сейчас забрал. Жуть какая. У меня от этого дерьма мурашки по коже бегут. Я определенно на всю жизнь запомню этот чертов заказ. Фейден смотрит в окошко вместе со мной и шепчет: — Я всё равно люблю тебя, Холджер, что бы ты со мной ни делал. Я мягко прижимаю его к себе, касаясь его светлых волос, а затем говорю ему, так искренне и честно, как могу: — Я буду всегда тебя любить, Фей. Мы поднимаемся на второй этаж. Оказывается, прямо здесь находится и их дом. Дом выглядит почти так же уютно, как и ритуальный дом на первом этаже. Обои и декор стен в том же тёмном, деревянном стиле, повсюду ночники, картины, на них изображены Фейден, Холджер и, кажется, их родители. Интересно, где они сейчас? Когда мы проходим в гостиную, этот вопрос отпадает сам собой сразу же, как только мой взгляд упирается в парочку похоронных урн, стоящих на камине. Я подхожу к ним ближе, и читаю имена — Анна-Люсия Маргарет Найтбелл и Фелтон Теодор Найтбелл. Судя по дате, они погибли около трех лет назад. На бейдже Фейдена та же фамилия — «Найтбелл». Фейден, видя, что моё внимание привлекли урны, подходит ко мне ближе и спрашивает: — Ты жалеешь об этом? — Что? — я не совсем понимаю, что именно он имеет в виду. Жалею ли, что они погибли? О чем я могу жалеть, глядя на похоронные урны своих родителей? Может о том, что плохо относится к ним при жизни? — жалею… очень жалею… — А я нет… ни дня со дня их смерти… скажи, я чудовище, раз так считаю? — Ты, засранец, мог бы быть им и более благодарен. — Благодарен? Хм… — Фейден раздумывает, но видно, в голову ему ничего не идет, а потому он спрашивает: — за что, чёрт возьми? — Они были нашими родителями, придурок. — Теперь мы сами по себе… — Фейден говорит об этом спокойно, — хочешь чего-нибудь выпить? — Да, пожалуй… — я отхожу от камина, оглядываясь по сторонам. Вокруг книжные шкафы с литературой по танатопрактике, паталогоанатомии и ритуальному делу. На полках стоят странные фигурки, будто сделанные из костей, толстые, короткие свечи, сухие цветы. Фейден тянется в мини-бар, извлекая оттуда бутылку плимутского джина, ставит на столик два стакана, наливает по половине. А я, плюхаясь на диван, спрашиваю: — Ну и что ты делал здесь без меня, братишка? — Позавчера мистер Прайс привёз тело двенадцатилетнего парнишки, а я всё никак не могу выкинуть его из головы. — Что с ним было не так? — Вся его шея была в этих жутких, синих вмятинах от пальцев… будто его собственные родители причинили ему боль… — Фейден глотает свою порцию, не глядя, не морщась. Я делаю то же самое, — раньше я думал, будто это нормально. Вы заставили меня думать, будто это нормально, но это не так. — О чем ты говоришь, черт бы тебя драл? Наша семья была нормальной, — эту фразу я говорю только лишь для того, чтобы узнать больше информации. — Хах… только ты так и считал… — Наша семья была нормальной, а теперь посмотри, где они… — я указываю пальцем на похоронные урны, стоящие на каминной полке. — Они были гондонами. Может, там им и место? — Фейден спрашивает, после затяжной паузы и смотрит на меня с настороженностью. — Забери свои слова обратно. — Нет. — Я сказал, забери свои грёбаные слова обратно, пока не пожалел, Фей! — Нет, блядь! Эти ублюдки были монстрами! — Не говори так о них! — я хватаю его за волосы, наклоняю к себе ближе и буквально рычу: — не смей так говорить о них! — Это правда! Они были чудовищами, а не родителями! И я рад, что они стоят на ёбаной каминной полке, а не сидят здесь рядом с нами! Ясно, блядь!? Я рад этому! — визгливый крик Фейдена разносится по всей гостиной, а затем наступает тишина, как только моя ладонь звонко проходится по его лицу. Он смотрит на меня со страхом, с каким-то жутким глубоким страхом, а я повторяю снова: — Я тебе башку сверну, если ещё раз скажешь про них так. — П-прости… прости, Холджер… я не то имел в виду… знаешь, я не то хотел сказать… — Что же ты хотел сказать, м? Что ты, блядь, хотел сказать? — Я… э… — Фейден уставился на меня с ужасом, он открывает рот, но не издает ни звука, пока его взгляд бегает по моему лицу и по убранству гостиной. Моя голова плывёт от легкого алкогольного опьянения, — я знаю, как ты их любил… я зря сказал это… — Вот именно, зря. Знаешь, что это значит? — я спрашиваю, ехидно улыбаясь, а Фейден в панике мотает головой и причитает: — Только не наказание, умоляю… нет-нет-нет… прости, Холджер, я был не прав… я был так не прав. Я забираю свои слова обратно. Забираю эти чертовы слова обратно. — Ты думаешь, засранец, всё так просто? Сначала сказал, потом забрал и все счастливы? — говоря это, я с размаху бью его по лицу, а Фейден невольно вскрикивает и снова падает к моим ногам. Он сидит на полу, хватается за мои ступни и припадает к ним губами, и не перестаёт повторять: — Прости, прости, прости меня… я был не прав, мне не следовало этого говорить… — Скажи, что они были хорошими родителями. Скажи это. — Они были… х… х-хо… черт… — Скажи, блядь! Я не слышу! — я пихаю его ногой в плечо, а Фейден не переставая скулить, пытается сказать это вслух: — Они были… х-хорошими родителями… — фраза «хорошими родителями» даётся ему с таким трудом, что я отсюда вижу, как его спина содрогается от рвотного позыва. Ему тяжело говорить это буквально физически. — Что-то как-то неубедительно, знаешь. Я не верю ни единому твоему грёбаному слову, Фей, — я говорю это, снова пихая его ногой в плечо, а Фейден вновь припадает губами к моим ступням, пока его руки не ползут выше, пока он не встаёт на колени, а его пальцы не касаются ремня моих брюк. — Разреши мне перед тобой извиниться за сказанное? Позволь мне извиниться, как должно? Прошу, Холджер… — его мокрые глаза глядят на меня умоляюще, моя голова идёт кругом от их семьи и от выпитого алкоголя. Что здесь вообще происходит? — Фей, ты… о чём ты говоришь? — я спрашиваю со смятением, хотя вполне понимаю, о чём именно он говорит. — Позволь мне искупить свою вину… — Фейден шепчет, прикусывая свою губу и не сводя с меня мокрых, блестящих, зеленых глаз, — позволь сделать это, как обычно? Тебе ведь так нравилось…  Что за отношения у них были? Что с этой ёбаной семьей не так? — Пожалуйста, Холджер… разреши мне… — Фейден, не дожидаясь моего ответа, медленно расстёгивает мой ремень, звучно им лязгая, а после так же медленно расстёгивает пуговицу, касается пальцами петельки молнии и медленно тянет её вниз. Я облизываю пересохшие губы, ощущая этот набирающий обороты жар во всём теле. Он ведь отдаёт себе отчет в том, что делает, верно? Он ведь всё понимает. Понимает, что перед ним не Холджер. Зачем он это делает? — Фей… — Позволь, я извинюсь, Холджер… — Фейден, не сводя с меня глаз, засовывает руку под резинку моего нижнего белья, вынимает мой член, а наклоняясь ближе, спрашивает снова: — ты мне позволишь? — Попробуй. — Спасибо… хах… я так счастлив. — Замолчи и продолжай, Фей. Фейден едва касается его языком, а по мне пробегает эта сладкая, теплая волна, он высовывает язык ещё больше и проводит им по всей длине, мягко сжимая, пока полностью не погружает его себе в рот, а я откидываюсь на спинку дивана, втягивая полной грудью пропахший алкоголем и анисом запах гостиной. — Тебе приятно, Холджер? — Д-да… — Тебе нравится, как я это делаю? — Очень… да… Часто ли я вступал со своими клиентами в сексуальные отношения? Достаточно часто, однако, окончательный выбор, так или иначе, за мной. Они не могут меня заставить, в противном случае я напомню им про условия сделки, как было с Эйсом. Иногда клиенты обговаривают это сразу до встречи, что хотели бы контакта именно такого формата. Окончательное решение я озвучиваю лишь при встрече. Кто бы передо мной ни был — я выбираю, а не они. Почему это произошло с Фейденом, я, честно говоря, и сам не понял. Он красивый, славный парень, сломанный и до безумия несчастный, но это случилось не от жалости к нему. Определенно нет. Тогда из-за чего? — Зачем ты это сделал, Фей? — я спрашиваю почти потрясённо, а Фейден, вытирая пальцем уголки рта и, забираясь на диван рядом со мной, спрашивает, нежно кладя свою голову на моё плечо: — Ты больше не злишься на меня, Холджер? — Нет, я больше не злюсь, Фей… — я запускаю свою пятерню в его белокурые волосы, нежно перебирая их своими пальцами, и повторяю вновь: — я не злюсь на тебя, Фей… не злюсь… — Славно. Я так рад, хах… И всё-таки, какого хера происходит в их чёртовой семье? Фейден абсолютно эмоционально нестабилен, его настроение меняется так часто, что я едва успеваю за ним поспевать. Сейчас он плачет и сожалеет о многих вещах, произошедших в его жизни, а через мгновение он кричит этим жутким криком и злится так, что того и гляди, разнесёт здесь что-нибудь, а затем эта буря стихает так же внезапно, как и началась. Но его Холджером быть просто — стоит повысить голос, и он вырубается, как лампочка, а его настроение приобретает совершенно другой оборот. Остаётся лишь гадать, какими их отношения были, когда Холджер был жив. — Я должен собрать тебя. — Что? О чем ты говоришь, Фей? — Печь вырубилась. Нужно собрать твой прах. За всю мою жизнь, пожалуй, у меня не было более жуткого заказа, чем этот, могу сказать об этом с полной уверенностью. И пока мы спускаемся вниз, я всё ещё думаю об их отношениях с Холджером. Какими они были, если то, что Фейден выкинул в гостиной, было нормой? — В какой урне ты бы хотел покоиться, Холджер? — Фейден спрашивает, когда мы останавливаемся у огромного стеллажа с похоронными урнами. Я окидываю его взглядом, а затем тычу пальцем в изящную металлическую урну, стоящую на крайней полке: — В этой. Я хочу быть в этой урне. — Отличный выбор. Так и сделаем. Лишь бы ты был счастлив, Холджер, — Фейден улыбается мне с нежностью, а затем отпирает огромное стекло и извлекает с полки указанную урну. А после мы идём в то помещение, где располагается печь. Фейден врубает какую-то штуку, которая перемалывает прах ещё несколько раз, а я слышу звук дробящихся костей, и, кажется, будто не забуду его уже никогда. — Теперь я занимаюсь твоей работой. И знаешь, по-моему, я неплохо справляюсь, хоть вы никогда и не верили в меня, — Фейден говорит об этом с долей сожаления и гордости, — отец, вероятно, думал, что я только зад могу всем подставлять, но это не так. Только посмотри, как здесь стало красиво с момента их смерти. Ритуальный дом Найтбелл ещё никогда не был так красив. — Ты неплохо постарался, отдаю должное. — Хах… правда? — Фейден спрашивает, прильнув к моему плечу, — я рад это слышать. Рад слышать это от тебя, Холджер. Следующим этапом подготовки тела, становится выгрузка праха, как говорит Фейден. Он говорит, что необходимо его закапсулировать. Что это такое, я понятия не имею, но не спрашиваю. Будет странно, если я спрошу о работе Холджера, которой он занимался и которую сейчас совершенно не понимал. Не нарушай целостность образа — это главное правило. — Помоги мне, пожалуйста. Нужно собрать прах и засунуть его в эту ёмкость, — Фейден даёт мне маленькую лопатку и говорит, куда складывать то, что осталось от Холджера. Невольно я сглатываю, но всё равно беру лопатку из его рук и принимаюсь за дело. Человеческий прах после кремации больше похож на очень мелкий гравий черно-серого цвета, чем на пепел, как мне казалось раньше. На пару с Фейденом мы выгребаем остывший прах Холджера и сгружаем его в металлическую капсулу. Я раньше думал, что прах сразу засыпают в урну, оказалось, что нет. — Куда ты меня положишь? — Я поставлю тебя рядом с родителями. Ведь ты их так любил. — Хорошо, — я киваю, оставляя лопатку в покое. А Фейден закупоривает капсулу, проводит по остаткам праха указательным пальцем, а затем слизывает их языком. — Что ты делаешь, мать твою? — Хотел понять… — Что ты хотел понять, кретин? — Была ли у тебя душа. — И что? — Её не было, хах… — Фейден широко улыбается, а я шлёпаю его по лицу и рявкаю: — Не смей так обо мне говорить, гадёныш! — Прости… Как-то само вырвалось… Я не хотел… Внутри Фейдена столько злобы и ненависти, что при любом удобном случае она лезет вовне, но в то же время в нём же так много страха, что он не позволяет и доли той ненависти, что в нём есть, выбраться наружу. Со стороны это кажется всё ужасно печальным и скверным. А я трачу неимоверно много сил, чтобы не расспросить его об их отношениях с братом, о его семье и о его ненависти, ведь самое любимая часть моей работы — это интерес, любопытство, которое рождается во мне всякий раз, когда я надеваю на себя чужой образ. И большинство из тех людей, что я уже сопровождал, были в достаточной мере очевидными и прозрачными. В том плане, что их истории были достаточно понятными, и в огромной степени нормальными, но что творилось в семье Найтбелл — даже мне было страшно представить. Страшно и до безумия любопытно.  Фейден лишь поджимает губы, не переставая смотреть на урну с прахом, а затем говорит вслух: — Я больше не позволю тебе сломать мою жизнь. — Чем именно я тебе её сломал, Фей? — я спрашиваю это из праздного любопытства. Скоро наше время подойдёт к концу, а я до сих пор не понимаю, что здесь происходит. Как-то даже печально покидать их семью, так и не притронувшись к их тайнам. — Трагично, что ты даже не понимаешь этого, Холджер, — Фейден говорит тоскливо и злобно, — ты никогда не делал того, чего бы хотел сам. Никогда, никогда. Но только не со мной. Со мной ты мог делать, что угодно. Кем я вообще для тебя был все эти годы, а!? Кем я для тебя был, братом или просто… Голос Фейдена вновь нарастает, постепенно переходя в крик, но на сей раз я его не останавливаю, ведь он должен выговориться, должен сказать Холджеру всё, что не мог сказать ему при жизни. Он должен выплеснуть всю свою обиду, всю свою злость, всю ту ненависть, какой сейчас переполнен. Я и не стану ему мешать. — Ты же не воспринимал меня братом, потому что с братьями не поступают так, как поступал ты со мной, свинья! — голос Фейдена превращается во всхлип, а он, не переставая кричать, колотит меня кулаком в грудь, — все эти ёбаные годы ты мог на них повлиять! Ты мог всё изменить! Я не мог, но ты мог запросто! Но тебе было насрать, потому что ты такое же грёбаное чудовище, как и они! Тебе было по кайфу делать это всё. Тебе было в удовольствие это, потому что тогда ты и сам не ощущал себя жертвой, верно!? Только я мог быть жертвой, для тебя это было слишком невыносимо, да!? А вы, хоть кто-нибудь из вас, спросил, каково было мне, блядь!? Вы, сраные ублюдки, сломали всё, что у меня было! Сука, я вас ненавижу всех! Как же я вас всех ненавижу, твою мать… Ёбаная семейка, ненавижу вас… По лицу Фейдена текут слёзы, а он, размазывая их, всё продолжает кричать: — Я рад, что вы все передохли, кучка малодушных ублюдков, и мне абсолютно насрать на то, что ты об этом думаешь, потому что тебе никогда не быть на моём ёбаном месте! Я, блядь, никогда и представить себе не мог, что моя жизнь может быть так прекрасна без вас. Вы уёбки, забрали у меня столько времени, вы забрали всё моё детство… вы всё у меня забрали… И клянусь, будь вы сейчас живы, я бы засунул вас всех в чертову печь, поджёг и ни одной сраной секунды не пожалел бы о том, что сделал. Вот как вы, выродки, меня доебали! Будьте вы все к чертям прокляты! Будь ты проклят, Холджер, я ненавижу тебя! Всей своей выебанной душой я ненавижу тебя! Крик Фейдена затихает, а он хватает ртом воздух, размазывает по щекам горькие слёзы, а я делаю шаг ему навстречу, хватаю его в охапку и тихо прижимаю к себе. Я знаю, что он нуждается в этих объятиях, нуждается в нормальном прощании, хоть настоящий Холджер и сломал бы ему сейчас за всё вышесказанное лицо. — Прости, Фей… — Боже… — Всё закончилось, Фей, слышишь? Всё позади. Фейден обнимает меня в ответ, крепко прижимая к себе руками, а его злость, наконец, утихает. — Ты не злишься на меня, Холджер? — Ну что ты… — я убираю со лба его светлые волосы, вытираю мокрые щеки и говорю: — я сожалею обо всём, что произошло в нашем прошлом. Ужасно сожалею. — П-правда? — Фейден, кажется, ушам своим не верит. Он уставился на меня большими, влажными глазами и не говорит ни слова, а я киваю головой и спрашиваю: — Ты сможешь меня хоть когда-нибудь простить, Фей? — я говорю то, что Фейден желает услышать, ведь помимо возвращения образа для меня важно, чтобы клиент обрёл покой или некую иллюзорность покоя. Так или иначе, покой нужен был всем и Фейдену сейчас он был жизненно необходим. — Ты просишь моего прощения? — Да… прости, Фей. Фейден ничего не ответил, он лишь горько разрыдался и прижался ко мне ещё сильнее прежнего. И, пожалуй, это тоже был своего рода ответ. В конце концов, похоронная урна с прахом Холджера Найтбелла отправляется на ту же каминную полку, где стоят и их родители. Фейден задирает глаза, глядя на неё, а я и близко не представляю себе, что именно сейчас творится в его душе, но наверняка ничего хорошего. Когда церемония прощания с Холджером оказывается оконченной, Фейден поворачивается ко мне, протягивает испещрённую шрамами руку и, поднимая на меня глаза, говорит: — Я благодарен тебе за то, что ты был моим Холджером, Нэйт. Мне было это необходимо. Я протягиваю ему свою руку, жму и, улыбаясь, глядя в его зеленые глаза, говорю: — Ты сумеешь начать свою жизнь заново. Поверь мне. Фейден сдержанно улыбается, а недолго думая, спрашивает: — Поможешь мне? — Я? Помочь? Каким образом? Фейден не отпускает моей руки, а его улыбка не сходит с уст. Он делает шаг мне навстречу, крепче сжимает мою руку и, не отводя от меня взгляда, предлагает нечто совершенно безумное. Нечто такое, что мне ещё никто никогда до него не предлагал. И предложение это отдаётся во мне любопытством, пьянящим, как плимутский джин, манящим, и совершенно нестерпимым: — Ты станешь для меня Нэйтом Кроссом?