Интерлюдия: Люльки мертвецов

Ноги с недавнего времени постоянно несли Воронёнка куда-то. Не сиделось ему на месте, и Иволга взяла его с собой, чтобы он не маялся от безделья.

Прыгал мальчонка, что лягушонок, опустившись на корточки, пока она растолковывала:

- Проверять Детскую поручено старшим.

- А как вы определяете, кто старше? – Присвистывая на свистящих и шипящих спросил Воронёнок.

- По преподносимым горе дарам. Я семнадцать подношений видела, Огневица пятнадцать, Горко шестнадцать, а ты всего пять.

- Мало! А сколько нужно, чтобы много-много было?

- Некогда жила Старша́я, которой аж пять после двадцати исполнилось. Старше неё ещё не бывало.

- Пять после двадцати, - чирикнул Воронёнок, сосредоточенно глядя на свои растопыренные пальцы.

- Это пять твоих ладоней, - подсказала Иволга, и мальчонка ахнул.

- Много! – Запрокинув голову, улыбнулся, демонстрируя дыру на месте двух нижних резцов, выпавших намедни. Из-за них мальчонка и присвистывал.

Резцы были первыми молочными зубами, которых Воронёнок лишился, потому он перепугался, разревелся и только совместными усилиями удалось его угомонить.

«Новые вырастут. Непременно вырастут», - уверяла Огневица, пока мальчонка весь мокрый и дрожащий от истерики, хлюпая носом, разбирался, стоит ли ему продолжить голосить или прислушаться. – «А эти на лестницу в Нижние Чертоги положим».

«Белухи их заберут и себе в пасти вставят», - влез Горко. От такой вести Воронёнок обмер, забыв шмыгать, отчего сопли потекли ручьем. Огневица хлестнула Горко платком по заднице и затараторила: «Не слушай дурака. Гора их обратит в волшбу, и эта волшба к тебе вернется».

На том и порешили. Возложить зубки на нижнюю ступень поручили Горко, потому что «он придурошный, и пусть заглаживает вину», как выразилась Огневица. Платок всё ещё был у неё руках, и она не преминула снова стегнуть Горко для острастки, когда он выполнил поручение. Тот полез отбирать платок. Иволга увела Воронёнка до того, как юноша с девицей сцепились что кошка с собакой.

Детская представляла собой тесный каменный мешок, из утвари в котором – люльки, заметно отсыревшие и коротающие тут не один десяток лет.

- Никого, - с облегчением произнесла Иволга. У расписанной еловыми шишками люльки задержалась и молвила следующему за ней по пятам Вороненку:

- Это была моей. В неё Кышт-Кьяле когда-то меня положил. У всякой люльки свой хозяин из Старших. Белого и Самоцвет взяли из той, что с оленьими рожками и мудрёными узлами, Горко и Огневицу – из той, что с коловратами васильков, а по краям люльки Рыб барашки волн и двухголовые рыбины. Наверное, потому их Рыбами и прозвали.

- А моя какая?

- Не знаю. Тебя я там нашла, - ничем не выделяющийся темный угол разочаровал Воронёнка.

- Как так?

- Вылез ты из люльки. Достаточно большой был, ходить умел. Вот и отправился знакомиться с горой.

Не плакал полуторагодовалый ребенок - переросток по меркам тех, кого преподносили Матери. Удивительно тихий, всеми позабытый, смиренно ждал своей участи, пока в животе не забурлило.

Тогда выбрался ребенок из люльки, чудом не расшибся. Побрел наугад на неверных ножках. Шершавая стена стала преградой, и уткнулся в неё малыш. Слизывал влагу с неровных выступов, сосал что материнскую грудь, и гора его почувствовала. Рокотом погнала к малышу услыхавшую весть Иволгу...

- Ты чего, сестрица? – Плаксиво присвистнул Воронёнок, схватившись за лоб, когда Иволга внезапно встала как вкопанная.

- Тс-с-с, - прижав указательный палец к своим губам, подняла она повыше свечу.

Что-то было свалено у крайней люльки бесформенной грудой. Ни шороха, ни дыхания. Показав Воронёнку знак держаться позади, Иволга сделала мелкий шажок, и мальчонка ступил за ней след в след.

Однако нечто покоилось недвижно. Свернувшись калачиком, закрылось ото всех паклями, точно прикорнуло. Огонек свечи выхватил рисунок на боку люльки - утка с горсткой земли в клюве, исцарапанная ногтями.

- Гора-матушка, Белух! Обожди-ка, - попросила Иволга Воронёнка, и тот с превеликой неохотой выпустил из рук подол её сарафана. Нахохлившись, зажал в кулачке кусочек хрусталя на своей груди.

Ничего плохого не случится. Не случится ведь?

Немых слуг горы Вороненок встречал в Стряпнице, когда они, растянувшись вереницей, волокли в кладовую корзины и тюки, и что-то в их заедающих движениях, в их манере подволакивать плохо гнущиеся ноги и горбиться, напугало мальчонку куда больше чем покрытые ошметками плоти кости черепов вместо лиц и красное свечение глазниц. Пощелкивали суставы, постукивали кости, потрескивала залатанная плоть.

Иволга тем временем осторожно коснулась поясницы Белуха носком туфельки.

- Эй, чего пригорюнился? – Позвала, озираясь, не подвернется ли что-нибудь, чем его потыкать и в случае чего применить для защиты.

Конечно то детские страшилки, что, если остаться с Белухом наедине, он уволочет в Нижние Чертоги – Иволга не знала подобных случаев, но всё же ей было страшно.

Ничего подходящего не сыскалось, потому, не получив ответа, пришлось тормошить Белуха за плечо, но и тогда он не откликнулся. Поколебавшись, Иволга откинула клоки спутанной гривы с его лица, и удушливый смрад хлынул что из бреши, отбивая обоняние. Липкость на пальцах. Погасшие глазницы бездушно уставились на отпрянувшую Иволгу.

- Мертв... Он мертв! Уходим, птенчик, нечего нам тут делать. На сей раз не будет пополнения.

И не углядели ни Иволга, ни Вороненок седую прядь у правого уха Белуха, мочку порванную.

***

- Струсили? Стру-у-сили! – Подзуживал Горко. Драка с Огневицей его взбодрила, хотя какая это драка.

Девчонок Горко не колотил как, впрочем, и большинство мальчишек кроме тех, кто ворожил в Кузне и мог биться с ним на равных. Потому переполох с Огневицей выглядел более как попытки увернуться от её платка и скрутить девицу, что в конце концов приняло неловкий оборот. «Драку» пришлось срочно заканчивать и расходиться в разные стороны, старательно изображая, что лица побагровели исключительно из-за борьбы, а никак не из-за того, что они столкнулись носами.

Юноши, которых Горко подбил на проверку на храбрость, столпились на лестнице в Нижние Чертоги, на последней ступеньке которой к слову уже не было зубок Воронёнка. Может, правда Белух стащил?

- Чего медлим? – Спросил Горко. - Все путь знают.

- Быстрей управимся, быстрей вернемся, и дело с концом, - поддержал его Белый. Огненные синички завились над его белокурой макушкой.

Тьма Нижних Чертогов отличалась от тьмы Детинца. Осязаемая, густая что кисель, прилипчивая что пастила, она поглощала любые звуки, на любой огонек накидывалась и соскабливала с него слой за слоем, пока не истончала в волосок. И не гасила.

Тогда парализовал ужас абсолютной тишины. Тогда заплутать становилось проще простого, ведь невозможно было различить даже собственные руки, поднесенные к глазам, а тоннелям только и нужно было почуять беспомощность жертвы.

Хлесткий крик стал сигналом, и вспорола мрак шальная стая. Помчалась туда, где через крутые повороты и сужающиеся до головокружения проходы находилась пещера с шипами хрусталя. Кто первым сколет, кто первым возвратится. Горко торопился пуще остальных, рассчитывая добыть кусочек покрупнее и не один...

Горко и раньше слыл самодуром да взялся пропускать трапезы – наесться от пуза он был любитель, диво как не полнел, и в палате не ночевать. Даже мастерскую забросил. Немыслимое дело!

Иволга вознамерилась допытаться, что случилось, но Горко, только заслышав её вопросы, сразу улизнул. Тогда Иволга принялась за Огневицу. Она-то сбежать со своим гобеленом не могла.

- Огняш, вы случаем ссору не затеяли?

- Больно надобно с ним ссоры затевать.

- Тогда какое слово ты ему сказала? Почему он места себе не находит?

- Намекаешь, что я лгу? Так я не лгу! Я. Ничего. Ему. Не. Говорила, – отчеканила Огневица, грозно сверкнув зелеными очами и одернув свою расшитую розами жилетку. – И я ему не нянька!

- Хорошо-хорошо. Прости, - стушевалась Иволга. – Но неспокойно мне. Неужто он мыкается по Нижним Чертогам? Как бы не потерялся.

- Не потеряется. Дурням везет, - сухо отозвалась Огневица.

Опостылел ей Горко. После приключившегося с ними недоразумения буравил её пристальным взором, точно ожидая, что Огневица к нему обратится, а стоило ей вопросительно поднять бровь, выпрямлялся, весь из себя жених, да молчал, как говорить разучился. Потому Огневица отворачивалась, закатив глаза и бубня «дурень», а Горко сдувался. И снова пропадал.

- В мастерскую не пойдешь? – Завела Иволга примерно спустя седмицу.

- Нет. Дурень меня ваять не торопится, - Огневица расстилала гобелен у жаровни.

- А как же краски?

- А что краски? Из того, что есть, буду черпать, пока у дурня голова на место не встанет. И впору мне разобидеться на него! Мог бы хоть гобелен мне дотащить!

Страдать Огневице оставалось недолго. Горко объявился через два дня. Взлохмаченный, вышагивал барином навстречу возвращающимся с трапезы Воронёнку, Иволге и Огневице и чуть ли не блистал, словно начищенная монета, нещадно слепя своей довольной и к слову крайне нездорово бледной рожей.

- Как пить дать что-то затеял, - устало предположила Иволга. - Эй, голодающий! Мы пирожков тебе припасли!

Крылатые девы парили по гобеленам. Чудовищные змеи вздымали рогатые головы из морских волн, и корабли бесследно исчезали в их пастях. Пушистый снег укрывал деревеньки, и дымок плел звездную карту над их трубами.

Огневица была творцом под стать Горко, только творила иглой и нитью.

Подперев подбородок кулачками, наблюдал Воронёнок, как игла нанизывала жар углей под тоскливый напев:

- Во лесочке, во лесочке

Глас кукушки счет ведет.

Во речушке, во речушке

Юной девы хвост растет.

Во небе́сах, во небе́сах

Душу ветер вдаль несет.

Во земельке, сы́ре зе́мле

Хор покойничков ревет.

Так и хотелось мальчонке впиться в яблочко на полотне. В свой черед Горко, умяв пирожки, латал прореху на своих полосатых портах. Прореха латалась худо, потому как юноша исподтишка следил за Иволгой, которая перебирала общие пожитки в сундуке-скрытне.

- Продолжай считать кукушка

Многих-многих го́дков срок.

Не гневись, несчастна дева,

Не бери с меня оброк.

Не обидчик я поганый,

Не губил тебе сердца́.

Душу ветер убаюкай,

Пусть вернется сызнова́.

А покойникам поклоны

Да молитвы воздадим.

Чтобы спали крепко-добро

И в ночи к нам не ходил.

Попавшийся ей селенитовый ларчик, завернутый в сорочку Огневицы, Иволга не признала. Резьба крышки складывалась в огненные вихры, замочек был изящен в своей простоте.

- Огняш? Разве твое? – Спросила Иволга, повертев ларчик.

- Нет, - откликнулась та с любопытством.

- Тогда твоё?

- Нет, - Горко погасил ликование ресницами, напустив на себя отстраненный вид, но все равно запунцовел ушами, когда Иволга, ахнув, показала содержимое ларчика подруге.

На подложке кашемира красовались пластинки пород и минералов, безупречно отполированные, кропотливо друг к другу подогнанные в плавном переходе цвета от темного к светлому. Стоило Огневице тоже ахнуть, Горко разошелся по швам в широченной улыбке.

- Т-тебе дар, - невольно заикнулся из-за того, что их с Огневицей взоры встретились. – От меня. Любой цвет, какой ни пожелаешь, теперь у тебя под рукой.

Неужто извиняется за «драку»? Да она ведь первой стегнула. Но он первым начал болтать глупости. Дурень...

Огневице захотелось сбежать. Слишком много чувств поднялось внутри. Слишком они были сложны и новы, а Горко был готов поклясться, что она провела пальцами по пластинкам нежно-пренежно. Ему даже завидно стало. И чего он не ожидал, так это того, что Огневица перейдет в наступление.

- Откупиться вздумал? Докучаю? Видеть в мастерской не желаешь?

- Желаю! – Вскочил юноша, и победная улыбка озарила девичий лик, сливающийся цветом с медной копной. Понял Горко, что попался, но не отступил.

– Нет, - повторил твердо, чтобы дрогнуло сердце у Огневицы. - Это чтобы ты к одному месту не была привязана, и только. Но в мастерскую... в мастерскую приходи, - вернул себе улыбку. Пуще прежнего покраснела Огневица. Больно откровенны были очи топей и голос, признающийся. – Я всегда тебя жду и всегда желаю.