Глава 2

Просидев час в библиотеке, и слушая, как где-то за шкафом кто-то читал вслух Шарля Бодлера, я решила, что ждать сладкую парочку больше не стоит, и направилась в свою палату. Попутно пыталась содрать со лба остатки грязи, но, как мне показалось, безрезультатно. Марину и Макса я искать не стала. Подумала, что мои доводы девушка не уразумеет и опять впадёт в истерику.

Вспомнилась сегодняшняя встреча в лесу. Кто же это был и почему молчал?

— Может он немой? А я на него накричала ни за что... — бормотала я, входя в палату.

— Ты с кем разговариваешь?

Я повернула голову на голос. Это был Захар.

— Да так... Мысли вслух. А что ты читаешь?

Повисло молчание, после которого Захар как-то ошарашено проговорил:

— Как ты узнала, что я читаю? Я же ничего не говорил!

— Ничего сложного. Когда я вошла, то услышала шорох перелистываемых страниц. Из этого нетрудно сделать соответствующие выводы, — проговорила я, ковыряясь в ящике комода.

Я достала оттуда полотенце, носки и штаны, но мне никак не удавалось нащупать там свою любимую рубашку. Как назло, она оказалась в самом низу, так что пришлось разворошить остальные вещи. Зато удалось, наконец, выудить заветную тряпочку из глубины глубин.

Захар хмыкнул и, наверное, снова предался чтению, так как страницы снова зашелестели.

— А где ты была? Ты вся в грязи!

А вот этот голос принадлежал Вовчику. Парень был совсем молод, не больше семнадцати лет, и любознателен до ужаса. Каждый день он начинал с того, что рассказывал нам с Захаром какую-нибудь «жутко интересную вещь». Затем после завтрака Вовчик скакал в библиотеку, где проводил весь оставшийся день, вперив ясны оченьки в монитор компьютера. Никто точно не знал, да, наверное, и он сам, что же конкретно он хочет там найти. Но известно одно и неоспоримо — Вовчика страстно тянуло к знаниям.

«Что же такой милый парень делает в клинике для патологий?» — спрашивали многие.

У паренька был очень злостный недуг — пароксизм. Эта болячка проявляет себя в форме обострения какого-либо болезненного припадка. В случае Вовчика это была одышка. Где-то два раза в месяц парень умудрялся своим сипением перебудить весь наш корпус. По счастью, приступы были недолгими. Хотя все знают, что если вовремя не оказать помощь человеку с одышкой, либо задохнётся он сам, либо его мозг.

А что касается сорокалетнего Захара, то он страдал легастенией. Говоря простым языком, больные этим недугом путают местами буквы и цифры, с огромным трудом читают и пишут. Поэтому Захар целыми днями только и делал, что читал. По слухам, эта болезнь проявилась в нём недавно — всего несколько лет назад. Что, впрочем, не мешало ей стремительно набирать обороты. Что является катализатором, никто не знает до сих пор.

Также никто не знает, почему меня поместили в палату именно к ним. Поначалу я жутко перепугалась. Неудивительно, ведь мне предстояло жить с двумя мужчинами (хоть Вовчик ещё и несовершеннолетний)! Но все нянечки меня заверили, что они мирные и что им будет вообще не до этого. Скрепя сердце, я подчинилась. И не прогадала. Захар и Вовчик оказались милейшими людьми, образованными и в какой-то степени даже интеллигентными.

Неожиданно раздался грохот. Мы с Вовчиком вскрикнули.

— Извините, — растерянно пробормотал Захар.

— Да ничего страшного, — отмахнулась я. Видимо, мужчина рукой сбил лампу, и комнату накрыл сумрак — был уже вечер.

— Тебе-то ничего страшного. А я теперь не дочитаю энциклопедию! — обиженно проныл Вовчик.

Дело в том, что у Захара была помимо легастении ещё и вестибулярная атаксия. Из-за этой болезни нарушается координация движений и равновесие при ходьбе. Бедняга мог передвигаться нормально только с посторонней помощью, а руки вообще было невозможно контролировать.

— Завтра утром дочитаешь! — рявкнула я.

Серьёзно, ну как ему не стыдно?!

Обидевшийся Вовчик громко захлопнул книгу и сердито засопел в подушку. Захар с грустью вздохнул. Я же ушла в ванную.

* * *

Когда я вернулась в палату, соседи, кажется, уже спали. Я присела на свою кровать, посидела с минуту. Потом встала и вышла в коридор. Сделав пару шагов, врезалась в кого-то.

— Извините, ради Бога! Я не хотела! — кинулась я извиняться.

— Он идёт...

Я мигом заткнулась и тотчас же пожалела о том, что наткнулась на неё именно сейчас. Ну почему я не вышла хотя бы минуту спустя?

Пока я мысленно корила себя, ворот моей рубашки терзали цепкие пальцы, а в уши лилось безумное беспорядочное бормотание. Я запаниковала. Господи...

— Валя! Отпусти Фиму и иди к себе в палату!

Ура, Марья Петровна! Я уже начала потихоньку задыхаться, когда хватка старухи разжалась. Раздалось шамканье почти беззубым ртом и удаляющиеся шаги.

— Спасибо вам, Марья Петровна! Вы меня прямо спасли! — Я обняла нянечку.

— Ох, Фима! Вечно тебя угораздивает ввязаться во что-нибудь. Знаешь ведь, что она не виновата в том, что...

— Так и я не виновата! Она сама в меня врезалась, а потом ещё и отпускать не хотела! — Я попыталась оправдаться, однако получилось неубедительно.

— Ну ладно. Куда ты собралась, скажи на милость? Да ещё и одна. Где Марина?

— А я к ней сейчас иду! — тут же выпалила я.

Марья Петровна как-то подозрительно хмыкнула, но задерживать меня не стала. Я пошла по коридору, по направлению к палате подруги. Но, едва свернув за угол, сменила курс.

Войдя в Эдем, я судорожно вздохнула. Весь вечер я чувствовала то самое ощущение слежки. А при приближении к саду оно только усилилось. Мне бы развернуться и дать дёру, но что-то внутри упорно толкало меня вперёд.

Я присела на скамеечку и обняла себя руками. Странная привычка, выработавшаяся ещё в детстве. В детстве, о котором я вспоминать очень не любила.

Послышался хруст веток. Я подпрыгнула, но всё-таки упрямо никуда не уходила. В ушах шумела кровь, мешая мне улавливать остальные звуки. Звук шагов стал различим только тогда, когда их обладатель приблизился ко мне уже вплотную. Из моей груди вырывалось только сипение и хрипы. Я ощутила, как рядом со мной кто-то присел и тяжело вздохнул. Я попыталась отодвинуться, но седалище будто приросло к скамейке.

— Кто здесь? — пропищала я.

Молчание. Стоп...

— Это ты? — Страх не ушёл, но удивление немного отодвинуло его на второй план.

— Это ты, — повторил за мной тихий бас.

Я опешила. Он ненормальный?

— Тебе нужна помощь?

— Тебе нужна помощь.

— Почему ты повторяешь за мной?

— Повторяешь за мной.

Я задумалась. Если не ошибаюсь, то только аутисты так разговаривают. Я решилась отнять руки от рёбер и коснулась незнакомца. Пальцы нащупали какую-то грубую ткань. Из-за моего прикосновения собеседник вздрогнул.

— Тихо-тихо! Я тебя не обижу, — прошептала я. Вот теперь страха не было абсолютно.

— Не обижу, — нерешительно повторил он. Я скользнула по его руке вниз, к ладоням, и обнаружила, что он быстро-быстро перебирает пальцами. Точно аутист.

— Меня зовут Серафима.

— Серафима. — Голос собеседника окреп и даже стал притягательным.

— Что ты здесь делаешь?

Он снова промолчал. Видимо, сам не знал.

— Тебе, наверное, нужна помощь. Давай я отведу тебя в нашу клинику. Там...

— Помощь — нет. Помощь — нет, — внезапно забеспокоился он.

— Не бойся! Там очень хорошие врачи. Они тебе помогут.

— Хорошие — нет! Хорошие — нет! — А вот теперь в голосе ощутимый страх. Он даже задрожал. Я вздохнула.

— Ну ладно-ладно... А где же ты живёшь?

— Живёшь, — пробормотал он и замолчал.

— В чём дело?

— В чём...

— Фима! Это ты там?

Марья Петровна!

Шаги раздались совсем близко, а в следующий миг рядом со мной села нянечка.

— Опять сама с собой разговариваешь? Конечно, полезная привычка. В какой-то степени. Но смотрится странно.

— Что значит «сама с собой»? — прохрипела я, шаря рукой по тому месту, где только что сидел мой собеседник. Пусто! Как он так быстро смылся? И самое главное — куда?

— Фим, с тобой всё хорошо?

— Со мной рядом сейчас никто не сидел? — осторожно поинтересовалась я.

— Нет... Милая, не пугай меня, — вздохнула Марья Петровна. — Пошли-ка, я тебя обратно в твою палату отведу.

С этими словами нянечка нежно, но решительно схватила меня за локоть и повела внутрь больницы. По пути, она отчитала меня за то, что я соврала ей, когда сказала, что иду к Марине. Я слушала вполуха, ломая голову над тем, куда так быстро и незаметно смотался незнакомец-аутист.

Уложив меня в кровать и как следует укутав одеялом, нянечка чмокнула меня в лоб, запечатлев на нём запах корицы, и ушла.

Сон упорно не желал приходить ко мне.

Кто же он такой? Где он живёт? Как он живёт? Неужели в лесу? Голос был молодой, к тому же бас, значит это мужчина. Возрастом где-то от двадцати пяти – двадцати семи лет. В таком возрасте точно отшельниками не становятся.

Я перевернулась на другой бок.

Может, он придёт завтра? Как же жалко его. Ведь ему наверняка не с кем даже поговорить! Мне-то хорошо, у меня есть Захар с Вовчиком, которые сейчас храпят без зазрения совести, Максим с Маринкой, Марья Петровна. А у него только деревья и звери всякие...

«Надо будет дать ему понять, что я хочу ему добра. Может, даже познакомлю его с друзьями. Если он будет не против...»

Я улыбнулась своим мыслям и зевнула.

Это первая ночь, прошедшая спокойно и без кошмаров.

* * *

— Ты чего такая счастливая? — с набитым ртом поинтересовался Максим. Он за обе щёки уплетал яблочную запеканку.

— М-м-м?

— Да что с ней разговаривать? Опять в своих облаках витает! — засмеялась Марина. Я снова улыбнулась, чем только ещё больше озадачила друзей.

— Слушай, — голос подруги перешёл на шёпот, — а ты часом не влюбилась?

— Что? — Я даже пискнула от неожиданности. — С чего вдруг такие мысли? Просто у меня хорошее настроение.

— Что-то оно у тебя подозрительно хорошее... — протянул парень.

Я фыркнула.

«Что они пристали? Уж и поулыбаться нельзя, чтобы не обвинили в чём-либо непристойном».

Дружеский тычок вернул меня на землю.

— Ты больше не злишься на меня? — проникновенно спросила я, наклоняясь к Марине. Та подавилась кофе от неожиданности.

— С чего вдруг? — прохрипела она. Нам с Максом пришлось долго стучать по её спине, прежде чем к девушке вернулся голос. — Конечно, я не злюсь! Я не настолько злопамятна, как некоторые здесь присутствующие!

— Начинается... — устало пробормотал Максим. Раздался скрип стула по полу и удаляющиеся шаги.

— Кажется, он решил поспешно ретироваться, дабы избежать дальнейшего разговора, — пробормотала я, и мы засмеялись.

— На то и был расчёт, — проговорила она, отсмеявшись. — А теперь говори, кто он.

— Да что ты привязалась ко мне?! Ты дождёшься, я сейчас вслед за Максом побегу, и ты нас найдёшь на Аляске!

— Да ладно тебе! Мне-то ты можешь сказать!

Я застонала. Нет, ну что за детский сад?!

— Познакомилась я вчера с... одним человеком. И, кажется, он болен аутизмом.

— Бедняжка! — немедленно отреагировала подруга. — Должно быть ему очень одиноко!

— Вот и я о том же! — подхватила я. — Мне просто хочется, чтобы он не чувствовал себя изгоем или каким-нибудь уродом неполноценным.

— Так вот в чём дело... — вздохнула Марина. Немного подумав, она продолжила: — А где он живёт? Чем занимается?

— Марин, ты глухая? Он не мог мне об этом рассказать никак. Я же сказала, что он аутист. Ты знаешь, кто такие аутисты?

Молчание. Я вздохнула и принялась объяснять:

— Аутизм — это психологическая болезнь, при которой больной как бы теряет связь с окружающим миром. Он не может самостоятельно выражать свои мысли, и общается посредством повторения фраз за собеседником. Они немного нервознее, чем здоровые люди, но в остальном живут обычной жизнью. Теперь понимаешь?

— Да... Так что же, получается, что твой новый друг не может говорить сам? — Бедная, у неё даже голос задрожал!

— Вроде того. Поэтому очень важно, чтобы он почувствовал себя своим, понимаешь?

— А его нужно в нашу клинику записать.

— Нет! Ни в коем случае! – воскликнула я, тем самым наверняка обратив на себя удивлённые взгляды рядом сидящих.

— Почему? Разве это не логично? Если человек болен, его надо лечить!

— Он не хочет. А без обоюдного согласия, извини уж, лечение не может иметь благоприятного исхода. Никак.

Маришка вздохнула, но спорить не стала.