XIV

daniel pemberton — journey to the caves

      Он совершенно не понимает, что происходит вокруг, когда лошадь продолжает нести его вперёд, а все праосвенцы неожиданно остаются позади подобно злым волкам, которые не будут тратить время, чтобы поймать вторую жертву — первая слишком заманчива и беззащитна сейчас. Чонгук, задыхаясь от страха, остервенело хлещет коня поводьями, пытается ткнуть в бок острым каблуком старых сапог и слегка привстаёт, когда животное послушно разворачивается, дико ржа, и несётся назад. Сердце в груди сходит с ума от осознания: он просто-напросто может не успеть; всё вокруг происходит настолько быстро, сумбурно и хаотично, что времени думать о поступках, правильные они или нет, у бывшего Короля Праосвена совсем нет. Юноша видит, как праосвенцы перешептываются, тычут пальцами в Тэхёна, растянувшегося на земле в длинном плаще. Его лицо, бледное, с ссадинами от веток и листьев, с закрытыми глазами и подрагивающими веками обращено к небу.

       — Эй, — Чонгук воинственно вскидывает серебряный меч, пару раз взмахнув им над головой, распрямляется и крепче сжимает поводья, намереваясь украсть внимание военных, — пошли отсюда, сейчас же, — шипит, а лошадь, тяжело дыша, медленно, но верно приближается к шайке бандитов.

      — Где-то я уже слышала этот голос, — вдруг пищит девчонка, разворачивая своего молодого коня, и ловко наводит стрелу на Чонгука.

      Но ему почему-то не страшно за себя. Ему как будто всё равно.       В тот самый момент, когда Чон готов ринуться в бой и почувствовать, как десятки стрел и лезвий протыкают его тело, а Тэхён, боящийся пошевелиться, слушает лишь родной голос, происходит что-то непонятное. Чужие лошади начинают хрипло ржать, дёргаясь, брыкаться и прыгать по кругу, разгоняя мощными ногами с тяжёлыми копытами остальных праосвенцев. Животные остервенело воют, будто их настигла дикая агония или лихорадка, пытаются скинуть со своих спин людей, а откуда ни возьмись появляется несколько больших воронов, враждебно накидываясь на обидчиков. Чонгук заторможенно смотрит на происходящее, боясь в любую секунду быть сброшенным, но его лошадь спокойна как никогда, поэтому юноша, решив не медлить и воспользоваться случаем, наспех убирает меч и срывается с места.

      Он с ужасом думает, что Тэхён упал слишком неудачно, но после замечает, как тот ползёт по земле из последних сил, своими синими глазами, наполненными страхом, смотрит на озверевших лошадей и птиц, заикается, пытаясь позвать на помощь. Чонгук реагирует быстро: замедляется, рывком хватает протянутую руку, тянет на себя, и в следующее мгновение Тэхён оказывается позади него, чуть не свалившись с коня, который послушно ускоряется. Парень испуганно вжимается в чужое тело, крепко-накрепко прижавшись грудью к широкой спине, а Чонгук вздрагивает от этих прикосновений, несмотря на зашкаливающее волнение. Сквозь бешеный стук пульса в ушах он отдалённо слышит, как погоня возобновляется с новой силой: по вершинам оврага скачут новые всадники в чёрных плащах, пришедшие на помощь своим собратьям.

      Тэхёну дико хочется плакать, стоит слегка обернуться и выглянуть из-под большого капюшона — несколько десятков стрел направлено им вслед. Ледяной ветер забирается под плащ, развевает широкие чёрные полы, но Король сильнее жмётся к праосвенцу не от холода: надеется до последнего, что тот вправду спасёт его. Даже если ситуация фатальна настолько. Когда обоим кажется, что пути дальше нет, глаза слепит осознание безвыходности, а пятки щекочут страх и ужас, прыткая лошадь перепрыгивает через большую яму и исчезает прямо в воздухе будто по щелчку пальцев. Праосвенцы мгновенно тормозят, останавливаются на том месте, где исчезли беглецы, и удивлённо осматриваются.

      Вороной конь быстро скачет по сухой траве дальше, а Тэхён несмело оборачивается и тут же замирает, понимая, что за ними уже давно никто не скачет.

      — Хэй! — он легко стучит по чужой груди, привлекая внимание. — Они отстали. Их нет.

      Чонгук машинально оборачивается, столкнувшись с испуганными синими глазами, и осознаёт, что хвоста и вправду нет. Только после этого животное слегка замедляется, однако продолжает целенаправленно нестись трусцой в неизвестном направлении.

      — Она... она не слушается, — Чонгук дёргает поводья на себя, но те будто превращаются в бесполезное украшение, утеряв своё предназначение. — Куда мы едем?

      — Не знаю, — осторожно выглянув из-за плеча праосвенца, Тэхён смотрит по сторонам и молчит ровно до тех пор, пока лошадь не привозит их к небольшой хижине с высокой трубой, откуда клубится пушистый дым. Король чувствует, как праосвенец напрягается всем телом, ведь он по-прежнему обнимает его, чувствует, как тот распрямляет спину, в любой момент готовый схватиться за меч. — Я не знаю, что это за место. Чертовщина.

      — Чертовщина обычно случается в другом месте, — вдруг раздаётся чей-то голос, и Тэхён машинально оборачивается, скинув с головы капюшон. Никого. — Левее. Ещё немного. И ещё. Здравствуйте!

      Оба мгновенно удивлённо смотрят на юношу в длинном зелёном плаще с росписью жёлто-красных клякс — будто сама осень расписала его одежду яркими красками. Парень осторожно снимает капюшон, встряхнув рубиновыми волосами, из которых сыпятся сухие ветки и трава, словно он долгое время возился в кустах или среди деревьев. Ему от силы лет двадцать: рослый, худощавый, в одежде, сшитой из льна, листьев и старых тряпок, плетёных сандалях и с широкой улыбкой от уха до уха. А глаза — колдовские, дьявольские, изумрудно-зелёные. Отец предупреждал Тэхёна, что с такими рождаются только те, кто руками способны сжигать деревни, гнуть сталь и топить целые флотилии. Дети природы. Отшельники. Чонгук щурит глаза, когда юноша делает пару шагов навстречу.

      — Ты кто? — единственное, что получается сказать.

      — Тот, благодаря кому вы живы, — парень кладёт на лавку корзину, полную листьев и веток, отряхивает грязные ладошки и, пару раз похлопав и оглянувшись, улыбается, завидев несколько собак, быстро несущихся к хозяину. — Могли бы быть повежливее!

      Чонгук и Тэхён переглядываются, недоверчиво косясь в сторону отшельника, а затем одновременно вскрикивают от неожиданности, когда лошадь под ними встаёт на дыбы, встряхивает передними копытами, и оба летят на землю. Ким жалко всхлипывает, когда оказывается прижат тяжёлым телом сверху, а незнакомец, скрестив руки на груди, довольно усмехается и поглаживает по морде подошедшего к нему коня, благодарно подкармливая морковью, которая будто из воздуха появилась.

      — Как ты... как ты это делаешь? — Чонгук садится на пятую точку, удивлённо хватая ртом воздух, а Тэхён впервые видит его таким: наивным, простым и по-настоящему заинтересованным; сейчас он чем-то напомнил ему ребёнка, поэтому сдержать робкую улыбку на губах не удалось.

      — Что именно? — незнакомец оборачивается через плечо, за поводья дёргая лошадь в сторону небольшой конюшни, а собаки, весело резвясь, машут хвостами и наперегонки несутся к дому. — Почти все дети природы умеют это делать. Если Короли, которые не видят дальше своих носов, не говорят об этом народу, вам двоим ещё многому предстоит удивиться, — он дёргает краем губ и уводит лошадь в стойло.

      Тэхён, растянувшийся на земле, поднимается и выдыхает плотные клубы пара, мысленно ликуя, что отшельник не узнал его и не выдал страшную тайну; снова осмотревшись по сторонам, он протягивает руку Чонгуку, чтобы тот встал, но парень игнорирует его, вскакивая и порывисто направляясь за странным юношей из леса. Ким еле успевает нагнать знакомого и схватить за плащ прежде, чем праосвенец вцепился бы в чужое одеяние. Да и вряд ли собаки, ныне оскалившиеся на Чона, позволили бы сделать это; ещё и большие вороны, кажется, те самые, что напали на бандитов в лесу, кружат наверху и присаживаются на соломенную крышу, пристально наблюдая.

      — Что ты собираешься делать? — Чонгук щурит глаза, волчьим взглядом испепеляя добродушное лицо незнакомца, который бережно снимает с лошади оголовье и кидает на траву.

      — Молча предлагаю вам остаться здесь на ночлег, потому что сегодня ночью несколько групп чужеземцев вторглись на земли Леодрафта. Сейчас в лесах неспокойно, — парень заботливо ставит большое ведро с чистой водой перед животным, а Тэхён чувствует, как внутри что-то тревожно вздрагивает.

      Он даже на мгновение делает шаг назад, желая порывисто сорваться с места и понестись назад в замок, чтобы как можно скорее предупредить об этом остальных, но вряд ли лошадь будет его слушаться: он не умеет управлять животными, как это делают дети природы. Да и бежать туда сейчас — настоящий абсурд, его серьёзно могут прирезать за считанные секунды. Ко всему прочему, праосвенец точно не поймёт, в чём дело, а тогда правда всплывёт на поверхность. Тэхён нервно кусает губы, наблюдая за напряжённой игрой в гляделки и шуршит травой, когда неосознанно начинает пятиться назад. Внезапно Чонгук, подобно ловкому зверю, грубо хватает его за запястье и заставляет встать рядом с собой, не отводя подозрительного взора от лица незнакомца.

      — Дело ваше, — тот жмёт плечами, весело подмигнув зелёными глазами. Тэхёну на миг кажется, что они прозрачные. — Мне понадобилось приложить усилия, чтобы снова сделать этот невидимый купол и помочь вам удрать, — схватив ленту, повисшую на балке, он легко вяжет её на голове, убирая со лба рубиновые волосы. — Поэтому будьте благодарны, пожалуйста. Я вам, вообще-то, ночлег предлагаю, а не на плаху лечь.

      Он деловито обходит гостей, заходит на крыльцо и приоткрывает скрипучую дверь в свой небольшой дом, откуда за версту веет уютом. Чонгук нервно сглатывает, пристально следя за дверью, что медленно закрывается за хозяином, а затем оборачивается и смотрит на Тэхёна, побледневшего и растерянного.

      — Странный тип, — хмыкает Чон, развязывая шнурки на плаще.

      — Ты собираешься остаться? — Тэхён недоверчиво заглядывает в чёрные глаза, сглотнув.

      — Почему нет? — Чонгук жмёт плечами, и в какой-то момент Ким понимает, что, возможно, отшельники могущественны настолько, что способны заколдовывать людей. — Он спас нас, и вряд ли сделал это ради того, чтобы убить или съесть. Пойдём; посмотрим, что за койку он нам предложит, — и тащит Тэхёна, как послушного щенка, следом за собой.

      — Очень рад, что вы остались! Мне иногда бывает так скучно, что приходится искать путников, которые повеселят меня, — незнакомец ставит на огонь большой котёл, и дрова под ним мгновенно вспыхивают так, что чугунок скрывается в языках пламени. — Меня зовут Хосок. Рад встрече, — салютует и с ногами забирается на табурет в окружении своих питомцев, задумчиво разглядывая гостей.

      Дом у Хосока небольшой, но уютный и тёплый: одна большая кровать в углу, стол, маленькая кухня и огромное количество сухих веток, прутьев, листьев, камушков, древесины и свисающих с потолка диковинных украшений, сплетённых будто из маленьких кристалликов. Жилище напоминает Тэхёну светлую опушку в чёрном лесу, и пахнет здесь действительно лесом. Оба несмело снимают свои плащи, оставляют у входа и продолжают оглядываться по сторонам, а Хосок добродушно улыбается. На большой балке у окна сидит старый ворон, повернув голову набок и наблюдая за гостями.

      — Хватит бояться! Если ваши родители пугали вас этим мерзким словом, это не значит, что мы плохие люди! — под "мерзким" он явно подразумевает "отшельник", и Тэхёну отчего-то становится стыдно, что в своей голове парень именно так и зовёт лесного жителя. Они ведь и вправду безобидные, пока не разозлишь. — Садитесь. Сейчас я вас накормлю, а потом покажу место для ночлега. Только поговорите со мной, ладно?

      — Мы будем спать не здесь? — Чонгук невольно зевает, неуклюже усевшись на табурет, хотя за окном небо уже начинает слегка светлеть.

      — От ваших ответов зависит, отпущу я вас вообще или нет, — усмехнувшись, Хосок достаёт с полки две плошки.

      — Ответов? — удивлённо переспрашивает Тэхён, сглотнув, когда перед ним оказывается тарелка с тушёными овощами.

      — Ага, — усевшись напротив гостей и подперев щёки руками, отшельник мигает веселыми зелёными глазами, наполненными азартом, и предвкушающе улыбается, потому что наконец-то в его мышеловку попала мышь, и даже не одна. — Я загадываю вам загадки, а вы отвечаете. Ответите правильно — покажу вам волшебное место и разрешу остаться там на столько, на сколько захотите. Провалитесь — не уйдёте отсюда никогда. Идёт?

      Тэхён видит, как напрягаются кулаки Чонгука, а в его чёрных глазах мелькают молнии.

      — Что за чёртовы игры? — шипит праосвенец.

      — Конечно идёт, у вас нет выбора, — Хосок по-доброму смеётся, игнорируя вопрос и чужую злость, а скрипучая дверь громко захлопывается; два больших пса ложатся рядом с ней и поглядывают в сторону гостей. — Да ты ешь-ешь, мальчик, — обращается к Тэхёну, что прячет синие глаза за колючей чёлкой, — не бойся меня. Мне просто хочется поиграть. Такие вот мы, отшельники.

      Молчание прилично затягивается, пока Хосок заваривает травяной чай и медленно разливает по чашкам. Беглецы молча переглядываются, Чонгук готов схватиться за меч в любой момент и прирезать этого сумасшедшего, но последствия слишком непредсказуемы. Когда дитя природы ставит чайник на стол и отпивает немного отвара, игра начинается — Тэхён понимает это по двум блестящим изумрудам, в которые превращаются его глаза.

      — Ответьте мне, что увеличивается, чем больше исчезает? — игриво подмигнув, спрашивает отшельник и выжидающе почёсывает послушного пса за мохнатым ухом.

      Чонгук машинально напрягается, сглотнув, водит растерянным взглядом по столешнице и буквально слышит, как тикают старые часы, давно потерявшие счёт времени. Тэхёна вопрос вводит в полнейший ступор, поэтому он лишь удивлённо смотрит на лукавое лицо незнакомца, кусает обветрившиеся губы и боязливо поглядывает на праосвенца в надежде, что тот знает ответ. И он знает.

      — Дыра, — уверенно заявляет Чонгук, будто юноша сам придумал эту загадку и просто выждал немного, чтобы дать правильный ответ, который раззадоривает Хосока ещё больше, вызывая на его лице широкую улыбку.

      — Верно! — хлопает в ладоши, а собака одобрительно лает, кажется, даже улыбнувшись зубастым ртом. — Где можно увидеть своё отражение, которое нельзя разбить? — следующий вопрос застаёт обоих врасплох.

      — Вода, — вдруг быстро парирует праосвенец, волчьим взглядом встречаясь с колдовским напротив. — Дальше.

      — Правильно, — удивлённо вздыхает Хосок и поглядывает на Тэхёна, но ничего не говорит: тот по кривой ухмылке понимает, что выглядит глупым ребёнком по сравнению с чужеземцем. — Когда дверь — не дверь? — глаза с вертикальным зрачком загадочно гипнотизируют чёрные очи Чонгука, но тот не поддаётся.

      — Когда она приоткрыта, — в воздухе буквально пахнет напряжением, что растет за этим столом с каждой минутой всё больше и больше. Хосок смеётся, прикрывая рот ладонью, радостно хватается за живот и выглядит как самый счастливый человек. Вот такие игрушки и вправду способны развеселить его? Дитя природы весело улыбается, с азартом разглядывая Чонгука, который даже не моргает. — Ещё.

      — Ого! Единицы доходят до последнего вопроса, — снова хлопает в ладоши. — Я так рад! Если ты угадаешь, я подарю вам самые лучшие фрукты! — его глаза загораются диким пламенем, а рот растягивается в неестественно широкой улыбке. — А если нет, то все предыдущие ответы сгорают, — внезапно травинка, торчащая из горлышка чайника, вспыхивает ярким огнём. — Что есть у каждого, но никто не может это потерять?

      Именно в эту секунду Чонгук понимает, что не знает. Он не имеет ни малейшего понятия, что это такое, поэтому его напряжённое и самоуверенное лицо мгновенно окрашивается оттенками холодной растерянности и отчуждения. Парень поднимает чёрные глаза на Тэхёна, слегка приоткрыв губы, а в угольной пелене буквально кричит о помощи, но Ким, кажется, тоже не знает. Хосок тихо хихикает, прикрыв рот ладошками, и качается на стуле, играясь с кристалликами, свисающими с потолка.

      — Ум?.. — неуверенно спрашивает Чон, сглотнув.

      Отшельник тормозит, изменившись в лице, кривит губы и зло сводит брови к переносице. Ответ неправильный. Собаки сзади поднимаются с нагретых мест и принимаются рычать, а ворон, вспрыгнув с бревна, стучит когтями по столу, приближаясь к Тэхёну.

      — Как жаль, — теперь Хосок выглядит чертовски разочарованным. — Ты хорошо повеселил меня, но недостаточно, — отшельник поднимается, а глаза его становятся белыми — такими же, как у пса рядом с ним. Когда дети природы управляют животными, они видят их глазами, слышат их ушами и чувствуют их носами. — Простите, парни.

      — Стой! — когда собаки враждебно приближаются, одичав за считанные секунды и брызгая слюной, Тэхён вскакивает со стула и громко вскрикивает. — Я знаю ответ, — юноша тяжело дышит, нервно комкая робу. — Это тень.

      Всё останавливается. Глаза Хосока становятся обычными зелёными, губы снова неестественно растягиваются, послушные псы отступают назад, а ворон останавливается и наблюдает за хозяином. Чонгук ловит себя на том, что облегчённо выдыхает, ведь он совершенно не знает, чем всё это может закончиться. После увиденного за сегодня он вообще не уверен в том, что происходит вокруг него. Реально ли это? Или это сон? Или те праосвенцы всё-таки убили их там, на дне чёрного оврага, оставив два бездыханных тела на обед диким животным?

      — Правильно, мальчик! — Хосок громко хлопает в ладоши и пару раз высоко подпрыгивает на месте, радостно вскрикнув. — Спасибо, что подняли настроение! Теперь должок за мной. Ешьте, а после этого следуйте за мной.  

⚔ ⚔ ⚔

      Отшельник не обманул.       Место, в которое он приводит беглецов, заставляет обоих на несколько секунд задержать дыхание. Здесь совсем не холодно, спокойно и тихо; это похоже нa большую пещеру, скрытую от человеческих глаз настоящим волшебством. Острые камни блестят при свете факелов, вспыхивающих по щелчку пальцев Хосока, а в конце длинного туннеля открывается вид на кристально чистый пруд, у которого расстелены пушистые меха. Тэхён удивлённо вздыхает, останавливаясь и обводя взглядом потолок из каменных сводов, между которыми будто холодные звёзды сияют. Волшебство, не иначе.

      — Здесь вы можете остаться на столько, на сколько захотите, — Хосок любовно поправляет большие шкуры, раскинутые на каменном берегу, поправляет подушки и вдруг, взмахнув рукой, ставит на мех большую тарелку с диковинными фруктами, которых оба беглеца в своих жизнях не видели. — Чувствуйте себя как дома.

      Хосок уходит, весело напевая песню на неизвестном языке, а две послушных собаки резво скачут следом за ним, и все трое исчезают в длинном туннеле. Тэхён непроизвольно зевает, усевшись на толстые мягкие шкуры и трёт сонные глаза: только сейчас он понимает, насколько вымотался и морально, и физически. Происходящее пугает его, но одновременно радует и приятно удивляет, а вот Чонгук всё ещё немного напряжён и держит меч наготове, хотя опасности действительно нет. Не сейчас. Не в тот момент, когда они остались наедине друг с другом. И это напрягает ещё больше, потому что нужно как-то нарушить этy тишину. Почему нужно? Потому что сильно хочется сделать это.

      — Тебе не кажется всё это странным, — праосвенец садится на корточки перед Тэхёном и задумчиво цепляет длинными пальцами гроздь спелого винограда, не зная, съедобен ли он вообще. — Мы ведь ничего такого не сделали, а?

      — Папа рассказывал мне, что отшельников нужно веселить, чтобы задобрить, — юноша поднимает на него свои васильковые глаза, нервно прикусив губу. — Нам повезло, что он услышал нас и решил прийти на помощь.

      Чонгук молчит, пристально наблюдая за лицом Тэхёна и не моргая.

      — У тебя нет отца?

      Тот вздрагивает, не ожидав подобного вопроса, и молча мотает головой, опустив взгляд.

      — Умер.

      — У меня тоже, — вдруг говорит Чонгук, совершенно не обдумав, но он не жалеет об этом, лишь садится рядом, так, что их плечи теперь соприкасаются. Тэхён протягивает ему яблоко и шмыгает носом, смахнув с глаз светлую чёлку, чтобы лучше видеть праосвенца. — Я бы всё сделал, только бы убить человека, который посмел сделать... это.

      Тэхён сглатывает, видя, как чужие губы слегка подрагивают, а угольные глаза, озарённые пламенем факела, немного блестят. Чонгук выглядит волшебно.

      — Твоего отца убили?

      — Весь клан, — быстро чеканит Чон так, словно ждал этого несколько лет. Он задыхается от чувств внутри себя, порывисто подняв голову и столкнувшись с синими глазами напротив. — Твой Король сделал это.

      Юноша чувствует, как по спине скользят когтистые лапы животного страха. Тэхён ничего об этом раньше не слышал, поэтому сказанное кажется ему полнейшим бредом. Нет, отец в большистве случаев наоборот старался решать конфликты мирным образом. Это исключено. По крайней мере, ему очень хочется верить, что это ложь или заблуждение.

      — Нет, — резко отвечает Ким, слегка отпрянув в сторону. — Король Леодрафта никогда не вёл кровопролитных войн без причины. Это неправда.

      — Ваш Король вёл нечистую игру и напал со спины, — Чонгук начинает злиться прямо на глазах и, кажется, находится на грани истерики, потому что ему надоело держать всё внутри себя. — Обычный народ пострадал от рук этой лживой твари. Слышишь меня? Прекрати верить в сказки и молиться на него! — получается слишком громко, Тэхён даже перестаёт дышать.

      Весь мир переворачивается в его глазах на какое-то мгновение, а Чонгук тяжело сопит и сдерживается, чтобы не сорваться. В чёрных очах застревают боль, обида и разочарование, которые давно копились внутри, губы трепетно дрожат и грудь сотрясается от внутренних беззвучных всхлипов сердца, треснувшего ровно посередине.

      — Уйди, — внезапно говорит Чон, встаёт и отворачивается, зарываясь пальцами в чёрные волосы. — Дай мне побыть одному, — скидывает с себя рубашку и подходит к пруду, развязывая тонкий шнурок льняных брюк.

      Тэхён понимает, что послушаться действительно стоит, поэтому мгновенно вскакивает и беззвучно исчезает в длинном туннеле, свет в котором погас следом за Хосоком. Туннель напоминает огромную глотку толстого червя, и становится немного не по себе, но парень всё-таки садится на каменный выступ, забирается на него с ногами и обнимает колени, положив на них голову. Слова праосвенца не выходят из его головы, порождая миллионы вопросов и догадок, но задать эти вопросы теперь совсем некому. Отец никогда не ответит на них. Как такое вообще могло произойти? Правда ли это, которую от Тэхёна тщательно скрывали с самого детства и кормили народ сказками? Зачем праосвенцу лгать? Киму очень хотелось срочно поговорить с Чанёлем и попросить объясниться. Ведь почему-то он верит Ему, а не Леодрафту, империи, которая слишком долго была благородной в его глазах.

      Он прислушивается к плотной тишине, а затем слышит лёгкие всхлипы, которые больше похожи на всплески воды. Когда услышанное повторяется несколько раз, любопытство берёт верх над ним, и Тэхён бесшумно крадётся назад, прислушивается, выглядывая из-за каменного выступа. Кристально чистые лучики, отражающиеся от поверхности прозрачной воды, скачут по каменистым стенам голубыми полосками, а спина Чонгука, украшенная хрустальными капельками, беззвучно подрагивает. Ким не верит своим глазам: тот, кажется, плачет. От этого становится немного страшно, но теперь уходить он точно не будет, поэтому движения становятся более уверенными и резкими, когда Тэхён выходит из своего укрытия и подходит ближе.

      — Я же сказал, — Чонгук оборачивается, блеснув широкой грудью, усыпанной мелкими шрамами и ссадинами, но украшенной будто настоящими кристаллами.

      — Не прогоняй меня, — упрямо просит Тэхён, снимает с себя робу, брюки и быстро заходит в воду, не дав ни секунды, чтобы разглядеть своё изящное худощавое тело, словно созданное из дорогого фарфора. — Я хочу побыть с тобой.

      Вода холодная и бодрящая, поэтому Тэхён вздрагивает и ведёт плечами, прикрыв глаза и выгнувшись. Задержав дыхание и наплевав на колючий холод, он ныряет вниз с головой, проплывает пару метров, чуть не врезавшись в Чонгука, и выныривает прямо рядом с ним, неловко оступившись. Открытые, чистые, невинные, но повидавшие многое, они долго смотрят друг другу в глаза, пытаются подобрать слова, однако не до конца уверены, нужны ли они. Тэхён боится сделать ещё один шаг ближе, видит, как покраснели глаза праосвенца, как в них будто мир треснувший отражается, а Чон губу прикусывает изнутри, не в силах и слова вымолвить, потому что впервые за всю жизнь не знает, что делать дальше. На медовых ключицах леодрафца лунные зайчики прыгают, хрустальными каплями играя, на его лице — некая наивность, но взгляд... этот взгляд заставляет Чонгука сломаться окончательно. Юноша смотрит на него так, как никто и никогда не смотрел: не с наигранным сожалением и бесполезным сочувствием, а понимающе; как будто сам Тэхён знает, что это такое: остаться одному.

      — Я... — начинает Чон, и парень понимает, что его твёрдая маска снята сейчас.

      Он настоящий. И от этого сносит голову ещё больше.

      — Тише, — Тэхён подходит ближе, осторожно скользнув мягкой ладонью к чужому плечу.

      — Нет, — Чонгук мотает головой, закрывая лицо руками и чувствуя, насколько быстро рушится весь его мир, построенный на останках разбитой души. Чувствует, как постепенно душу эту, разбитую, оголяет перед леодрафцем в надежде, что тот не оттолкнёт, поможет излечиться от страхов, боли и вечного отчаяния. — Я... так запутался....

      — Я здесь для тебя.

      И он говорит правду.       Поцелуй получается немного смазанным, но таким желанным, что хочется потерять сознание. Они целовались до этого дважды, однако именно этот раз вышибает у Тэхёна всю почву из-под ног. Он еле держится на них, чувствуя, с какой жадностью Чонгук целует его; с долго сдерживаемой яростью и желанием одновременно, комкая ладонями узкие бёдра под водой, праосвенец не останавливается ни на секунду. Получив настойчивый толчок, Ким послушно вжимается спиной в каменную стену, пусть это и приносит дискомфорт, трепетно пятернёй рисует узоры на чужом загривке и зарывается в мокрые угольные волосы. Они отрываются друг от друга всего на секунду: Чонгук смотрит на это ангельское лицо напротив, украшенное бриллиантами и игривыми лучами, с веером склеившихся ресниц и розовыми губами и не верит, что такое чудо досталось именно ему. За эту красоту хочется убивать, хочется топить, сжигать целые деревни и себя за одно, без остатка. Тэхён под ним дрожит совсем не от холода, крепко цепляясь за мускулистые руки, старается прижаться как можно сильнее, ведь надеется, что Чонгуку станет легче от этой близости. Король осознанно впитывает чужую боль, тычась в побагровевшие губы, поддаётся каждому жесту, но в глаза старается не смотреть. Чон, сильнее обнимая послушное тело, утыкается в изгиб шеи, слегка прикусывает бледную кожу, надсадно выдохнув, а в ответ получает еле слышный стон, от которого ноги подгибаются.

      У Тэхёна кружится голова от происходящего; ему страшно, непривычно и неловко от этой близости, да ещё и с кем — с праосвенцем. Но несмотря на страх, чужие движения, осознание того, что новое чувство может помочь справиться с болью, разобраться в себе, берёт над ним верх. Ему не хочется останавливаться. А Чонгук и не будет, потому что уже слишком далеко зашёл. Он не понимает, что с ним происходит, и это ему не нравится, но времени думать нет. Праосвенец чувствует, что это — мания, помешательство; хочется поглотить Тэхёна без остатка, захватить и запереть внутри себя, поэтому каждое движение, каждый вздох и еле слышный стон он старается запомнить, выжечь на подкорке сознания. Когда леодрафец призывно запрокидывает голову, поддаваясь мокрым поцелуям, Чонгук жадно, по-хозяйски хватает его за бёдра и рывком приподнимает, заставляя окольцевать свою талию ногами. Тэхёна дико колотит от жарких прикосновений, властных и местами жёстких, которым хочется беспрекословно подчиняться; колотит судорогой, лихорадкой, агонией, виной которой тот, кого Король пытается к себе привязать, чтобы они больше никогда не расставались. Тэхёну нравится это лицо, открытый лоб, красные губы напротив и невнятный шёпот, заставляющий спину покрываться мурашками, похожий на бред психически больного. Чонгук чувствует себя больным, помешанным — не иначе, ведь как ещё он может объяснить то, с какой жадностью хватается за леодрафца, целует его, заставляя скулить под собой, желает, чтобы только ему было приятно?

      У Тэхёна ключицы цвета самого дорогого мёда, и Чонгук неистово целует их, оставляя за своими губами краснеющие цветки их первой близости. Плечи Чона круглые, мускулистые, жемчужные, и Ким нетерпеливо обнимает их, оставляет полумесяцы от ногтей, прижимаясь ближе и чувствуя чужое возбуждение всем своим дрожащим телом. От этого сносит крышу окончательно: ничего подобного доселе ему не довелось испытать, но сейчас хотелось узнать и ощутить всё до мельчайших подробностей. Тэхён не осознаёт, что делает, когда призывно давит ногами на чужие крепкие бёдра, потому что в этот самый момент внутри праосвенца все демоны просыпаются, воют, кричат и молят поскорее насладиться этим телом в его сильных руках. Чонгук издаёт подобие рыка, запустив пальцы в золотые волосы, оттягивает назад, слыша глубокий хриплый стон — он и не знал, что леодрафец способен на такое. Для Чона эти стоны слаще любого мёда, помогают лучше любого лекарства и заставляют сходить с ума моментально, без права вернуться назад. Чонгук ныряет рукой между их плотно прижатыми друг к другу животами, нарочито осторожно касаясь чужого члена и видя, как Тэхён начинает в истоме дрожать, прикрыв веки и наморщив лоб. Праосвенец не давит, не ускоряется, трогает медленно, языком облизывая подрагивающий кадык, а парень в его руках снова громко стонет — несдержанно, развязно, да ещё и стон этот эхом устремляется ввысь, звеня в черепной коробке, подвергая чонгуково самообладание адским испытаниям.

      Теперь моя очередь, думает Тэхён, пусть и совсем не знает, что именно нужно делать в таких ситуациях, поэтому, резко нагнувшись, он с трудом перебарывает расслабленное состояние, льнёт теснее, тянется к чужому уху и играется с серёжкой припухшими губами, заставляя праосвенца прикрыть глаза и слегка зашипеть от удовольствия. Чонгук чувствует, с каким трепетом леодрафец прикасается к нему, но как крепко обнимает, и понимает, что ещё ни с кем и никогда ему не было так хорошо. В какой-то момент ему дико хочется отнести его на берег и сделать своим во всех смыслах прямо сейчас, но тратить на это время он не желает. Это сумасшествие кружит голову обоим, мешая разумно соображать и действовать поочерёдно; они жадно хватаются друг за друга, смешивая скользкие долгие поцелуи с жаркими прикосновениями. У Тэхёна на спине — узор от камней, у Чонгука — от тэхёновых ногтей. Нетерпеливо оторвавшись, Чон вдруг хватает леодрафца за подбородок, ладонью держится за лицо, пристально всматриваясь в синие глаза, затянутые поволокой. Но даже сквозь это томное марево он может увидеть желание Тэхёна не просто переспать из интереса, а стать именно его. Это пьянит похлеще самого лучшего вина, кружит голову хлеще любых наркотиков, поэтому хочется насладиться им сполна. Он снова подхватывает юношу на руки, прикладывает к стене и получает тёмный глубокий стон, сорвавшийся с пухлых губ: Тэхёну нравится, как тот прикусывает, после мазнув мягкими губами, и щекочет языком вершинку соска. Чонгук видит, как леодрафец, подобно маслу на солнце, растекается в его руках, как хочет сделать это прямо здесь и сейчас, и ничто, кажется, не сможет избавить от этого беспощадного желания, распускающего настоящие цветы на сердце.

      Их лбы сталкиваются, оба критично задыхаются, но невозможно понять: бесконтрольные поцелуи тому виной или же дышать сложно друг от друга? Тэхён жадно хватает ртом воздух, распахнув лягушачий рот, пытается снова поцеловать, но не успевает, почувствовав, как чужая ладонь скользит вдоль позвоночника, ласково очерчивая медовую кожу, а затем ныряет вниз, и вот пальцы уже проскальзывают меж ягодиц. В этот момент становится страшно, а потом ещё и больно, когда первый послушно проникает внутрь. Тэхён выгибается, уперевшись руками в мускулистые плечи, хочет отстраниться с непривычки, а чужие губы успокаивающе целуют его грудь; он несдержанно стонет, пытаясь закрыть краснеющее лицо: чонгукова ладонь умело ложится поверх возбуждённого члена и слегка ласкает, опуская все неприятные ощущения на второй план. У Чонгука сносит крышу от того, как Тэхёна мажет, как он трясётся в истоме, то всхлипывая, то срываясь на грудной хриплый стон. Чон чувствует, как буквально пьянеет от происходящего; ему жарко, дико жарко и хорошо, когда послушный парень в его руках совсем не невинно подмахивает бёдрами навстречу.

      Это вызывает кривую улыбку на его влажных губах, от которой у Тэхёна мурашки бегут по телу. Ему кажется это пыткой, особенно когда добавляется второй палец, но пытку эту остановить совсем не хочется, даже наоборот — интересно, что последует дальше. Он чувствует щекочущую воду, а чужие прикосновения всё равно кажутся ему самым горячим, что он вообще когда-либо чувствовал. Его измученные губы складываются в немую о, глаза слегка прикрываются, из горла вырывается хриплый стон. Думать о происходящем ему совсем не хочется, сейчас это совсем ни к чему. Он просто чувствует, и понимает, что это нравится ему больше всего на свете. Если бы Тэхён не запрокинул голову, он бы увидел, как в угольных глазах праосвенца, мрачнеющих, властных, испепеляющих, горит неистовое пламя, отражающее настоящую адскую бездну. Чонгук прикрывает глаза, утыкаясь носом в изгиб шеи, еле слышно рычит, сдерживает себя из последних сил, когда леодрафец трясётся от того, как властно три пальца очерчивают копчик и с нажимом проникают внутрь. Он не собирается останавливаться и вообще не уверен, что его терпения хватит ещё хотя бы на пару минут. Чон предельно аккуратен, так, как ещё ни с кем и никогда не был. Раздвигает пальцы внутри, испытывая податливое тело, видит, как на чужом лбу пролегает глубокая морщинка, и понимает: кроет дико от одного осознания того, насколько внутри узко.

      Тэхёну больно и неприятно, но поцелуи, неразборчивый шёпот и желание оказаться ещё ближе помогают ему двигаться дальше. Он широко раскрывает рот, тяжело дыша, задыхаясь от ощущений, чувствует лихорадочную дрожь и старается смотреть куда угодно, лишь бы не на лицо напротив. В уголках синих глаз блестят хрусталики слёз, но Чонгук по-хозяйски берёт его за подбородок свободной рукой и заставляет беспрекословно взглянуть на себя.

      — Смотри на меня. Смотри только на меня. Всегда.

      Когда пальцы свободно выскальзывают, Тэхён неосознанно всхлипывает и чувствует, как на их место возвращается член. Он весь собирается, слыша давно сорвавшееся дыхание на ухо, трясётся пуще прежнего, жмуря глаза и царапая чужие плечи, пока Чонгук входит. Несмотря на животную страсть, распускающую по венам зависимость, он делает это нежно, будто сантиметры про себя считает: сперва головка проскальзывает свободно, а после с чужих губ слетает болезненный хрип, вкупе с красными полосами на коже принося неимоверное удовольствие Чону. Он задыхается от этой узости и невинности, от послушно-порочного взгляда и губ, раскрытых для беззвучного стона. Первый вырывается из праосвенца: пряный, хриплый он тонет между их губ. Тэхёну хочется залезть на стену от неприятных ощущений, но назад дороги нет, и он с трудом опускается вниз, мучительно медленно, до упора. Чонгук грубо сжимает его ягодицы под водой, оставляет следы от пальцев и нетерпеливо толкается бёдрами, пробуя. Проходит несколько мгновений, дающих ему возможность всем своим телом вжать леодрафца в камни, с наслаждением ловя каждый последующий вздох или вскрик. Тэхён дрожит от незнакомого чувства внутри себя, но с уверенностью может сказать, что теперь он принадлежит только Чонгуку, которому, кажется, вообще не составляет труда подчинить леодрафца, захватить власть и сердце, подавить в себе.

      Чонгуку тоже немного больно, дико хочется сорваться и неконтролируемо вбиваться в чужое тело, но вместо этого он лишь оттягивает золотые волосы, с трудом борется со зверем внутри себя, и, сжав зубы, начинает постепенно ускоряться, игнорируя чужие всхлипы. Руки протестующе царапаются, Тэхён невольно сжимается вокруг него, но Чонгук не тормозит — больше не может, а каждое последующее движение только больше распаляeт его. Чону сложно признать, однако он готов поддаться оргазму только от одних тэхёновых стонов, которые теперь, кажется, всегда будут звучать в его голове. Спустя несколько ускоряющихся движений Тэхён начинает откровенно кричать, терпит вопреки боли, видит, насколько Чонгука ломает, поэтому не отстраняется, просит больше, глубже, сильнее. Хрипы, стоны и шёпот сливаются воедино, когда точка внутри оказывается достигнута; ещё секунда, и он точно кончит, сорвано вскрикнув и неистово задрожав. Ну а пока:

      — Поцелуй... меня?

      Фраза выглядит обычной, но Чонгука будто по голове бьют, настолько необычно она звучит для него. Как будто леодрафец просит его сделать что-то такое, после чего они станут ещё ближе, единым целым. Он начинает задумываться, как этого хочет его мальчик: нежно, невесомо или наоборот, обрывая все цепи и разбивая вдребезги моральные устои? Он не думает о себе, на это совсем нет времени, потому что перед его глазами только Тэхён, в его мыслях — только Тэхён, которого хочется отправить на седьмое небо своими ласками. Прежде, чем поцеловать, Чонгук слегка замедляется, обняв лицо руками, видит большие синие глаза прямо перед собой, блестящие от слёз и пытающиеся сфокусировать размазанный взгляд. Он пытается запомнить каждую морщинку, каждую ресничку и точку на радужке, пытается высечь этот образ на своём сердце, потому что понимает: когда он смотрит на Тэхёна, становится хорошо. Тэхён обезболивает, сам того не зная. Чон шепчет что-то непонятное, находится так близко, что их губы непроизвольно сталкиваются, а дыхание становится одним на двоих. Леодрафцу жарко, душно, но он не двигается, лишь смотрит, не дыша, а потом чувствует, насколько крепко и чувственно Чонгук целует его. Сердце готово сломать рёбра, всё внутри начинает неконтролируемо кружиться, и Тэхён не понимает, что с ним происходит и что это за чувство такое, рвущее изнутри на части и окрыляющее одновременно. Понимает лишь одно: избавиться от него теперь вряд ли сможет безболезненно, потому что в одно мгновение становится невыносимо от одной мысли, что праосвенец уйдёт. Вместе ведь им быть нельзя. Чон будто сам ощущает эту боль, жмурит глаза, смазано оторвавшись и скользнув к шее, чтобы больше не чувствовать эту нужную нежность. Иначе не сможет остановиться и с головой утонет в Тэхёне вопреки гордости и чести.

      Темп снова нарастает, Чонгук начинает откровенно втрахивать его в стену, путается пальцами в золотых волосах, оттягивая, и заставляет хрипло и вымученно стонать, глаза закатывая. У Тэхёна внутри всё будто взлетает и так и остаётся парить, отчего сознание постепенно улетучивается. Он уже не видит перед собой ничего, кроме чонгукова лица, не чувствует ничего, кроме властной руки, размашисто поглаживающей член. Задыхаясь, леодрафец хватает ртом воздух, задушенно выстанывает, пока Чонгук толкается в него снова и снова, приближая их двоих к полному сумасшествию, в котором им будет суждено утонуть, захлебнуться. Ловкие пальцы уверенно сжимают член вновь, и Тэхён, не в силах сдержать себя, содрогается в оргазме, до боли прикусив собственную губу. Он плохо понимает, что происходит, сознание давно затянулось туманом, а глаза безуспешно пытаются сфокусироваться, пока праосвенец продолжает вбиваться в его чувственное тело. Сквозь непрекращаемый звон в ушах леодрафец слышит, как Чонгук хрипло спрашивает:

      — Þu min?..

      И Тэхён, не думая ни секунды, отвечает.

      — æfre.*

      Праосвенец тонет в звуках, которые вырываются из его рта, он тяжело дышит, а Тэхён послушно напрягается, сжимая чужой член, дёргает своими бёдрами, чтобы встретить новый толчок, и Чонгук кончает, вжимаясь в золотистую кожу и крепко обнимая дрожащее тело. Он чувствует, как тонет, как вода заполняет его лёгкие — он сходит с ума по леодрафцу, бесповоротно и бесконечно, до белых звёзд перед глазами. Теперь у них нет пути назад, оба это осознают, чувствуя, как одержимость друг другом бесповоротно растекается по венам.

Примечания:— Ты мой? — Навсегда.