Глава 36. ...И время их собирать

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру».

Глава 3 Книги Экклезиаста.

***

Майкл даже не пытался заснуть. Какой к черту сон, когда ужасные воспоминания обо всем, что происходило накануне его госпитализации, зловещей, тяжелой вереницей всплывали перед глазами? Он всё сильнее кутался в больничное одеяло, словно оно было способно оградить его от печальной и пугающей реальности, и до конца не мог поверить в содеянное.

После того, как Майкл пришел в себя, его тщательно и скрупулезно осмотрел доктор Миллер и остался вполне доволен состоянием здоровья своего звездного пациента. Он-то и поведал Джексону страшную историю о том, что кто-то подсадил его на сильнодействующую наркотическую дрянь, и эта ужасная новость повергла несчастного в шок.

Его подсадили на наркоту?! Серьезно?! Но кто?! А главное, зачем?!

Затем врач рассказал, что происхождение «нехорошего» препарата им еще предстоит выяснить, но с ходу перечислил весьма внушительный перечень расстройств, которые он способен вызывать. Слуховые и зрительные галлюцинации были в этом списке чуть ли не самыми безобидными. Далее следовали резкое обострение имеющихся у человека фобий, излишняя нервная возбудимость, ощущение вседозволенности и сильной эйфории, мнительность и подозрительность, граничащая с паранойей, кратковременные, немотивированные вспышки агрессии, суицидальные мысли или, напротив, желание причинить тяжкий вред третьим лицам.

Едва услышав всё это, Майкл затрясся, словно кленовый лист, от страха за свою дальнейшую жизнь и здоровье. В какой-то мере певец и сам был виноват в случившемся: он уже давно стал подозревать, что с его «обычными» успокоительными таблетками что-то не так, но боялся или не хотел поделиться своими подозрениями с близкими, например, с Биллом Бреем или Наташей.

Вспомнив два этих имени, Майкл медленно натянул одеяло на голову и, подобрав коленки к груди, тихо заскулил. Слезы вновь потекли из его глаз, а ведь совсем недавно ему казалось, что он выплакал всё, что мог.

Как же некрасиво получилось со стариной Бреем. Майкл конечно же вспомнил и то, как безобразно орал на начальника охраны, сидя в своей машине, вспомнил угрюмое, расстроенное лицо старика перед тем, как тот покинул его лимузин. Певец понимал, что наворотил дел, за которые ему сложно будет оправдаться. Уволить Билла Брея - надо же было до такого додуматься!

Что за адскую дрянь ему подсунули, от которой совершенно теряешь связь с реальностью и набрасываешься с громкими обвинениями на ни в чем неповинных людей? А если после всего случившегося Брей сам не захочет больше с ним сотрудничать?

Джексон громко всхлипнул и потер кулаками сильно припухшие от постоянного плача веки. Он должен обязательно извиниться перед Биллом за свое отвратительное поведение, сделать всё возможное для того, чтобы окончательно не утратить дар бесценной дружбы с этим удивительным человеком. Надежный, преданный, всё понимающий и всепрощающий старина Билл. Такими людьми не разбрасываются, такие люди на вес золота в этом подлом, продажном, гнилом мире больших денег, слепящих софитов и всемирного обожания. Майкл давным-давно усвоил этот горький урок на собственной шкуре.

Сколько раз его вероломно предавали? Сколько раз безжалостно вставляли палки в колеса? Сколько раз больно «били по ногам», в надежде поставить на колени и заставить жить согласно подлым законам мира шоу-бизнеса? Но Майкл не сдавался, а, упав, поднимался снова и еще увереннее шел к самой заветной цели.

Неудачи и предательства лишь закаляли характер певца. С волками жить - по волчьи выть: иногда ему всё же приходилось принимать их правила игры, хоть это и претило его совестливой, мягкой и легко ранимой натуре. Впрочем, Майкл Джексон был далеко не ангелом во плоти, и если бы не его доброе сердце, он давно бы уже шел по головам, не гнушаясь ничем и безжалостно сметая всё на своем пути. Порою певец был откровенно невыносим, требовал от других людей невозможного, не считался с их желаниями и распорядком дня, мог вспылить или даже наорать на пустом месте, и лишь старина Билл всё понимал и оставался предан своему боссу, несмотря ни на что. Но даже у Билла Брея, как выяснилось, есть конец его ангельскому терпению.

Майкл судорожно выдохнул, вспомнив сердитое лицо бодигарда, когда тот застал певца в его рабочем кабинете, скажем так, в весьма нерабочей обстановке. Вспомнил тот его взгляд, которым он смотрел на полуголую Наоми, а затем и на самого Майкла.

Стыд и раскаяние - это лишь слабое описание тех чувств, которые испытывал Джексон на самом деле. Он долго думал обо всем, что произошло между ним и чернокожей моделью, и искренне не мог понять, как умудрился докатиться до такого безумия.

А еще смел упрекать своего отца в том, что тот постоянно изменяет Кэтрин.

Мужчина вновь судорожно вздохнул и, почувствовав, что начинает задыхаться под толстым одеялом, перевернулся на другой бок и стянул его с головы. Дышать стало легче, чего не скажешь о его размышлениях. Они, напротив, становились всё тяжелее и невыносимее.

А если Билл уже успел поведать Наташе о том пикантном недоразумении, которое имел «счастье» лицезреть в кабинете? Если и так, то Майкл не мог винить его за это. Он и сам, с содроганием и отвращением, вспоминал мерзкую ситуацию с Наоми, и ненавидел себя еще больше.

Наоми Кэмпбелл, безусловно, очень красивая, эффектная девушка, и он легко бы мог попасться на удочку ее невероятного женского очарования, если бы не одно большое и важное «но». У него была красавица Наташа, и он ее безумно любил.

И он же ее безобразно предал.

Майкл прекрасно помнил, с чего закрутилась вся эта история с Кэмпбелл: Наташа во сне призналась в любви другому мужчине, и он дико приревновал ее. Но теперь даже это, изобличающее девушку обстоятельство являлось для мужчины слабым оправданием чуть было не совершенного им поступка.

Во время страшной ругани у нее в гостевом домике Наташа уверяла Майкла, что между ней и Зафаром ничего нет, и, прислушиваясь к своему сердцу, Джексон понимал, что теперь безоговорочно верит ей. Верит, что она не способна так подло и жестоко его обманывать. Но в тот самый роковой вечер, ослепленный яростью и ревностью, он ничего не желал слышать. Он готов был убить ее тогда.

Лишь теперь Майкл понимал одну очевидную и простую вещь: даже если между Наташей и Зафаром действительно что-то было, он не имел никакого права опускаться до примитивного желания отомстить любимой, банально переспав с другой женщиной. Такое поведение совершенно неприемлемо, недостойно настоящего мужчины, и Наташа не заслужила такой подлости с его стороны.

Наташа... Сколько невыносимой боли теперь несло для него это красивое женское имя.

О ней Майкл старался вообще не думать, но в силу многих объективных причин у него это не получалось. Наверное, впервые за всё время их знакомства, Майкл так сильно боялся встречи с ней, что готов был сбежать на край света, лишь бы не увидеть в ее прекрасном изумрудном взгляде откровенную ненависть и отвращение к себе. Но именно это он и заслужил, и он поймет, если гордая Наташа не простит надругательства над собой и навсегда уйдет от него. Да он и сам себя не простит за ту гнусность, которую сотворил с женщиной, которую любил и любит больше жизни.

Как он мог так низко поступить с ней? Оскорбить ее женственность? Унизить грязными обзывательствами и недоверием? Всему виною чертовы таблетки или подсознание тоже сыграло с ним злую шутку?

Ведь он возненавидел Наташу, когда услышал «Зафар, я люблю тебя», заклеймил словом «Изменница», навесил на нее все смертные грехи, даже не попытавшись выслушать ее объяснений и прояснить для себя ситуацию. Он как всегда поспешил с выводами, поддался эмоциям, рубанул с плеча, и вот теперь большой ложкой расхлебывает ту горькую кашу, которую сам же и заварил.

Майкл удалось вспомнить многое из того, что происходило между ним и Наташей в гостиной, но, видит Бог, лучше бы ему навсегда отшибло память. Певец схватился руками за лицо и протяжно, вполголоса завыл, не в силах терпеть ту безжалостную правду, которая словно острый нож резала его ноющую душу на мелкие, кровоточащие куски.

«Больно... Майкл, пожалуйста, не надо... Мне больно... пожалуйста...»

Эти слова гулким эхом разносились в его голове, словно искусный кузнец прицельно ударял тяжелым молотом по звенящей наковальне.

Мужчина снова и снова вспоминал, как цинично выжидал момент, когда Наташа доверчиво повернется к нему спиной, и как напал на хрупкую девушку исподтишка, словно поганый, трусливый шакал.

«Майкл, мне больно... Майкл...»

Он вспомнил, каким беспомощным, дрожащим комочком она лежала на холодном полу, как затем ее нещадно вывернуло прямо в раковину. Как она надрывно прокричала: «За что?», после чего зарыдала во весь голос.

«За что, Майкл?» Он и сам не знал...

Мужчина резко сел в кровати, свесил ноги вниз и, схватившись обеими руками за голову, пронзительно закричал:

- Господи, за что?! За что ты так жесток ко мне?! За что ты мучаешь меня, за какие тяжелые грехи?! Почему ты не послал мне избавления в виде смерти? Как я смогу жить дальше, осознавая, что натворил?

Майкл кричал и кричал, раскачиваясь взад-вперед как умалишенный, и буквально рвал волосы на голове.

Дверь в просторную палату повышенной комфортности широко распахнулась, и несколько высоких мужских фигур обступили со всех сторон кровать, на которой сидел певец. Майкл поднял на одного из них свои покрасневшие, заплаканные глаза и сдавленно произнес:

- Вы же военные? Просто убейте меня... убейте, я не смогу жить с этим...

- Мистер Джексон, всё будет хорошо, мы обязательно вам поможем, - мужчина мягко положил руку ему на плечо и дружелюбно улыбнулся. - У вас обострение посттравматического синдрома, и это нормально. Сейчас мы сделаем вам безобидный укол, от которого вы крепко заснете.

- Правильно. Я очень хочу уснуть, уснуть навсегда, - тихо произнес певец, наблюдая за тем, как тонкая игла входит в вздувшуюся вену на его руке.

***

Наташа сидела на полу в своей секретной комнате, бережно удерживая на коленях собранный автомат Калашникова.

Комната, в которой она находилась, представляла собой небольшой оружейный склад, в котором девушка хранила свои самые любимые игрушки.

Дорогие бриллианты, гоночные машины, редкие произведения искусства, всё это конечно приятно и невероятно греет женское сердце, но только не Наташино. Зафар крупно ошибался на ее счет: настоящей страстью девушки были не мужчины и не машины, а самое лучшее и самое редкое в мире оружие.

Тот арсенал, что хранился в комнате, весьма и весьма впечатлял, но АК советского производства Наташа любила больше всего. Гениальное изобретение ее соотечественника, легендарный автомат, используемый большинством стран мира. Это не только одно из самых популярных стрелковых орудий, но также одно из самых значимых изобретений двадцатого века.

Надежный и это главное. Именно с ним в руках она воевала в Персидском заливе в феврале 1991 года. Но автомат Калашникова совершенно не подходил для ее планов на завтра.

Наташа медленно закрыла глаза, после чего также медленно их открыла. Бережно убрав оружие с колен на пол, девушка поднялась и подошла к небольшой тумбочке, которая стояла в самом дальнем углу комнаты. Наташа полностью выдернула верхний выдвижной ящик и засунула руку в образовавшуюся нишу. Быстро нащупав то, что искала, она принялась аккуратно отклеивать скотч, с помощью которого предмет крепился к верхней крышке стола с внутренней стороны. Расправившись с липкой лентой, девушка извлекла на свет шприц с мутным, молочного цвета содержимым.

Сильный, быстродействующий наркотик.

Старый добрый друг. Панацея от всех земных проблем и бед.

Девушка медленно опустилась на пол и принялась внимательно разглядывать белесую взвесь внутри пластикового тела шприца. Затем подняла руку вверх, к потолку, и начала плавно выводить шприцом в воздухе незатейливые узоры, тихо напевая при этом:

Я уже пел об игле и шприце,

Страшно тоскуя по дикой весне,

Жутко поведуя о наслаждениях мозга.

Это - не жизнь, это - ниже ее.

Радостно песни поет воронье,

Хрипло играя на нервах больного ребенка.

Радуга, струны, глаза и стекло, голос,

пространство, поверхность и дно.

Я знаю, что вена - моя эрогенная зона.

Наташа шумно выдохнула и закрыла глаза. Уколоться и забыться - это же так просто. Хоть на несколько часов улететь в страну сладостных грез, где всё хорошо, где мир полон радости и счастья. Где нет ничего, кроме нее, Майкла и их безмятежной любви.

В этой жестокой реальности никогда не будет места их чувствам. У них нет никакого совместного будущего. Если она примет предложение и выйдет за него замуж, им никогда не дадут жить спокойно, дышать свободно, делать то, чего они оба хотят на самом деле. Их всегда будут преследовать вспышки фотокамер, нелепые слухи, людская злоба и ненависть. В противном случае... В противном случае, вообще ничего не имеет смысла: они лишь будут мучать друг друга, отнимая возможность обрести тихое семейное счастье с кем-нибудь другим.

Наташа открыла глаза и одним четким движением вскрыла шприц. Она уже почти ввела иголку себе под кожу, но в самый последний момент ее что-то остановило. Наркотики не выход, это путь в никуда - она поняла эту простую истину несколько лет назад, когда лечилась в клинике от наркотической зависимости.

Девушка поднесла шприц близко к глазам и недовольно цыкнула языком: упаковка вскрыта, далее наркотик хранению не подлежит. Ну, ничего страшного, она без труда раздобудет новый. Ну так, на всякий случай.

Наташа поднялась с пола, быстро прибралась в комнате и спустилась вниз, в гостиную с камином.

Огонь давно погас, по крупные угли до сих пор шаяли в каминной топке, периодически издавая шипящий звук и мерцая красивыми красными всполохами. Наташа подкинула новых дров в камин, и огонь за пару минут разгорелся с новой силой. Девушка взяла чистый бокал и початую бутылку коньяка, села на теплую звериную шкуру перед камином и принялась пристально смотреть на яркое пламя, от которого шел нестерпимый жар.

Но девушка, казалось, не замечала этого: в ее голове зрел совершенно безумный план. В какой-то момент она ухмыльнулась своим мыслям и сделала большой глоток крепкого алкоголя. Она всё решила. Завтра она покончит с Зафаром раз и навсегда.

Наташа перевела взгляд на пол рядом с собой и довольно улыбнулась. В свете яркого огня блестел черный корпус Barrett 50 Cal - самой лучшей снайперской винтовки в мире.

***

Марк Джонсон устало потер глаза и взглянул на часы: почти три ночи. Ну что ж, ему все-таки удалось вздремнуть пару часов, что в сложившихся обстоятельствах очень даже неплохо.

Мужчина смачно, до хруста в костях потянулся и рывком сел на больничной койке. С его здоровьем был полный порядок, просто после отъезда Романовой Марк понял, что и ему требуется какой-никакой отдых. А военный госпиталь вам не пятизвездочный отель, и кроме пустующей больничной палаты больше ничего подходящего не нашлось.

Мужчина поднялся с кровати, подошел к небольшому столику и включил лампу. Его взгляд сразу же упал на серую папку-скоросшиватель, и Марк печально вздохнул. Наташа умоляла отдать результаты ее медицинского обследования, на что он ответил решительным отказом. Как бы сильно он не любил эту женщину, но ненависть к Джексону всё же была сильнее.

Марк аккуратно, одним пальцем открыл папку на нужной странице и начал въедливо читать заключение врача, словно надеялся, что в нем что-то успело изменится за это время. Дочитав до конца, мужчина тяжко вздохнул и обреченно повесил голову. Как бы он хотел не знать всего этого дерьма. Зачем он только полез к ней со своими подозрениями? Это был как раз тот редкий случай, когда слепое неведение лучше горькой правды.

Марк оттолкнулся обеими руками от поверхности стола и отошел к окну. Сунув руки в карманы классических брюк, он уставился немигающим взглядом на огромную, белую Луну.

Да, он понимал, что своим окончательным решением причинит ей дополнительную боль, но Майкл Джексон такой же гражданин США, как и все остальные, и обязан подчиняться уголовно-процессуальному кодексу своей страны. Совершил преступление, будь добр, отвечай по всей строгости закона! Скорее всего верховный суд признает, что певец действовал в состоянии аффекта и под действием психотропного препарата, которое принимал не по своей воле, но пока суд да дело... Джексон должен, нет, просто обязан получить этот жестокий жизненный урок, и Марк готов ему его преподать.

Мужчина дерганным, но твердым шагом вернулся к столу, достал из ящика чистый лист бумаги и ручку, сгреб медкарту Романовой и направился к выходу из палаты. Наташе не понравится то, что он собирается сделать, но если бы Марк не был полицейским до мозга костей и не чтил уголовный кодекс США, он бы никогда не стал тем, кем является сейчас - заместителем директора ФБР.

Едва завернув за угол длинного больничного коридора, Марк лоб в лоб столкнулся с доктором Миллером. Джонсон сразу отметил, что док выглядел сильно расстроенным, если не сказать убитым горем.

- Марк.? - рассеянно протянул врач, потирая ушибленное место.

- Генри, что случилось, на тебе лица нет? Выдалась тяжелая смена?

- Марк... Доктор Блейд... Энтони Блейд из отделения гинекологии... - каждое слово давалось Миллеру с большим трудом, и он утер рукавом своего медицинского халата выступившую на лбу испарину. - Его нашли мертвым прямо у ворот госпиталя.

«Блейд. Энтони Блейд. Что-то такое до боли знакомое...» - мысленно пытался вспомнить Джонсон, и внезапно его осенило. Он тут же открыл серую папку, которую держал в руках, и быстро перелистал до страницы с врачебным заключением. Подпись доктора: Энтони Блейд.

Марк перевел свой обеспокоенный и слегка непонимающий взгляд на Миллера.

- Как это случилось?

- Я не знаю. Ничего не знаю. А разве это не ваша работа, выяснить мотив и картину убийства? Я понимаю, Марк, что ты перевидал не одно убийство на своем веку. Да и я смертей в госпитале насмотрелся вдоволь. Но сегодня погиб мой друг, понимаешь, друг, - мужчина шумно выдохнул, пытаясь вернуть себе ясность мышления, после чего сильно нахмурил брови. - И вот еще что. Энтони предчувствовал что-то. За несколько часов до своей гибели он заходил ко мне. Весьма сумбурно говорил о том, что вляпался в одну очень скверную историю и просил передать тебе вот это, если с ним вдруг что-то случится, - при этих словах доктор Миллер протянул Джонсону запечатанный конверт.

- Что там? - нахмурил брови Марк.

- Без понятия. Не имею привычки вскрывать чужую корреспонденцию.

Джонсон понимающе хмыкнул и полез в карман пиджака за телефоном.

- Я прямо сейчас вызываю бригаду спецагентов ФБР. Романову дергать пока не буду, пускай отдыхает, ей и так сильно досталось в последнее время. Думаю, ребята справятся и без нее, - вслух рассуждал мужчина, пока набирал нужный номер. - Надеюсь, тебе не надо объяснять, что тело нельзя трогать до приезда криминалистов, а также топтаться поблизости от него? - его вопрос был адресован стоявшему рядом врачу.

- Обижаешь, Марк, - печально покачал головой врач. - Двое охранников госпиталя дежурят возле места убийства, не подпуская к нему людей. Я даже не позвонил его жене, не знаю, как сообщить ей эту новость. Мы с Энтони друзья со студенческой скамьи, я хорошо знаком с его семьей. Это ужасно... - Миллер устало потер пальцами переносицу и понуро поплелся прочь в сторону своего кабинета.

Марк недолго смотрел ему вслед, после чего повертел конвертом на уровне глаз.

- Алло? Да, это Джонсон. У нас убийство на территории госпиталя Q785. Срочно высылайте команду криминалистов и группу быстрого реагирования. Жду всех на месте. Отбой.

Мужчина убрал телефон обратно в карман и продолжил свой путь до палаты Джексона. Пока едут специалисты ФБР, у него еще есть время поговорить с певцом с глазу на глаз.

***

Пять утра, а в палате у Джексона горел яркий свет от настольной лампы. Джонсон не стал особо церемониться и, не постучавшись, решительно зашел «на огонек» к их звездному пациенту.

Певец, удобно устроившись в кровати, читал какую-то книгу. Уловив краем глаза движение возле двери, он поднял голову и вопросительно задрал бровь, увидев перед собой Марка.

- Доброй ночи, Джексон, что читаешь? - с преувеличенной вежливостью поинтересовался мужчина.

- Скорее, не читаю, а перечитываю, - Майкл показал собеседнику титульный лист книги.

- «Унесенные ветром», - как бы с одобрением присвистнул Марк.

- В местной библиотеке, к сожалению, не очень богатый выбор.

- Ох, простите, Ваше величество, что к вашему венценосному визиту ничего новенького не завезли.

После столь ироничной фразы Майкл понял, что Марк пришел к нему отнюдь не с дружескими намерениями и, печально вздохнув, захлопнул книгу и положил ее на столик. Продолжить чтение у него вряд ли сейчас получится, надо молча, не перебивая, выслушать Джонсона и молится о том, чтобы эта беседа была недолгой.

- Хотя, ты знаешь, Джексон, - Марк взялся рукой за стул и, придвинув его вплотную к кровати, на которой лежал певец, уселся близко от его лица, -если вернуться к теме чтения, то у меня есть две занимательные рукописные истории, и они обе сейчас со мной. С какой из них лучше начать, мм.? Начну, пожалуй, вот с этой, - мужчина медленно провел пальцами по серой папке и внезапно кинул ею прямо в Джексона.

Майкл вздрогнул от неожиданности, когда папка прицельно упала ему на грудь, и округлившимися от страха глазами посмотрел на Марка.

- Я знаю, что ты сделал с Наташей, - его холодный взгляд был суров и беспощаден. - Внутри этой папки захватывающая криминальная история, которая тянет лет эдак на пятнадцать.

Внутри у Майкла всё похолодело и противно оборвалось. «Оно и к лучшему, - с тоскою подумал певец. - Даже не придется признаваться во всем самому». Он молча уставился на Марка, смиренно ожидая его дальнейших слов и действий.

- Чего смотришь, Джексон? Хочешь о чем-то спросить меня? - на мужских губах заиграла злорадная ухмылка. - Я даже догадываюсь, о чем. Нет, она мне ничего не говорила. Я сам всё понял. А потом вкатил ей лошадиную дозу снотворного и отправил на медицинское обследование. Ты кем, сукин сын, себя возомнил? Кто позволил тебе издеваться над ней? На месте Наташи, после всего случившегося, я бы не стал спасать твою жалкую жизнь, а бросил подыхать среди золотых унитазов охрененного ранчо.

- Я бы тоже... бросил... на ее месте, - заикаясь прошептал певец, но Марк сделал вид, что не услышал.

- Вот смотрю я на тебя, Джексон, и одного понять не могу: что в тебе такого особенного? За что она так сильно тебя любит? За что она всё тебе прощает? Серьезно, Джексон, за что?

При других обстоятельствах Майкл обязательно бы ввязался в словесную перепалку с Марком и изрек бы нечто умное, типа «Наташа сама в праве решать, кого и за что ей любить», но сейчас благоразумно предпочел промолчать. Во-первых, он безусловно был виноват в том, что произошло с Наташей, а, во-вторых, понимал, что лучше Джонсона не провоцировать и тем самым не злить еще больше.

- Так вот, это была первая из двух историй, - Марк кивнул головой в сторону папки, которую певец так и не открыл. - А теперь вторая.

Мужчина протянул Джексону лист бумаги и ручку. Майкл взял и то и другое, и с полным непониманием в глазах посмотрел на своего оппонента.

- Конверт тоже для меня? - тихо поинтересовался певец, заметив в руках Марка еще кое-что.

- Конверт? Нет, это для меня. Всё, что касается тебя, находится в твоих руках. Причем, как в прямом, так и переносном смысле.

- Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, Марк? - тихо выдохнул певец, уже порядком утомившись от его присутствия в своей палате. Он готов был сделать всё, что угодно, лишь бы Джонсон поскорее свалил.

- Правда? Не понимаешь? - голос мужчины был пропитан сарказмом. - Ну так подумай! Пораскинь своими гениальными мозгами, Джексон!

Майкл перевел свой расстроенный взгляд на пустой лист бумаги и следом судорожно выдохнул:

- Ты ждешь чистосердечного признания, я прав?

- Бинго! А ты не так безнадежен, каким кажешься после прочтения всех этих бульварных статеек о тебе, - Марк ехидно сузил глаза, наблюдая за абсолютно подавленным состоянием певца и, злорадно ухмыльнувшись, продолжил:

- Всё немного сложнее. Я предоставляю тебе право выбора. Ты можешь отказаться писать чистосердечное, и я клянусь, что это останется только между нами. Знать о твоей трусости и нежелании отвечать за содеянное буду один лишь я. Даю честное слово офицера. Никому и никогда, Джексон, я не расскажу об этом. Или же ты пишешь признание и отвечаешь по всей строгости закона. Выбирай! Я дам тебе время подумать, но не очень долго, - Марк демонстративно посмотрел на часы. - Пятнадцати минут, я думаю, тебе хватит.

С этими словами мужчина поднялся со своего места и направился к выходу из палаты. Майкл не услышал как за ним тихо закрылась дверь, и не сразу понял, что остался в помещении один на один с белым листом бумаги.

Кто бы мог подумать, что обычный бумажный лист может вселять в человека дикий, панический ужас. Девственная белизна листа манила и пугала одновременно. Майкл до черной, мельтешащей рези в глазах вглядывался в него, не замечая, как от сильного выброса адреналина мелко дрожит ручка в его пальцах.

Не узнает. Никто и никогда.

Соблазн отказаться от чистосердечного был весьма велик. Впереди у него грандиозный мировой тур, и проблемы с законом абсолютно не вписывались в наполеоновские планы певца на ближайшие пару лет. А еще, плюсом ко всему, куча нереализованных проектов и идей, возможность завести семью, да и просто свободно жить, в конце концов. Сколько сказал Джонсон? Пятнадцать лет? Значит он выйдет из тюрьмы, когда ему уже стукнет сорок восемь. Все лучшие годы, самый пик своей карьеры и молодости он будет вынужден провести в тюрьме. Вся жизнь коту под хвост. Громкий судебный процесс - это крах всему, и ему было тошно от одной только мысли обо этом.

Но, с другой стороны, если он не напишет признание в содеянном, то предаст Наташу еще раз. Предаст всё то хорошее, что было между ними и, в итоге, предаст самого себя. А не он ли всегда считал, что человек должен отвечать за свои поступки? Но легко судить других, пока дело не касается лично тебя.

И душой, и сердцем, и умом Майкл знал, как должен поступить, но ему было очень страшно. Страшно решиться и написать всю правду на бумаге. Дрожащей рукой он почти коснулся белой бумажной поверхности, но сразу же отдернул ее обратно. А может все-таки не стоит?

Никто не узнает. Не узнает. Никто и никогда.

Майкл прикрыл глаза, ощущая, как практически теряет связь с реальностью. Он до конца так и не мог поверить в то, что всё это в действительности происходит с ним. Не мог осознать, что оказался в роли человека, которого обвиняют в достаточно серьезном преступлении.

Майкл шумно выдохнул и, сильно закусив нижнюю губу, невидящим взглядом уставился на белый лист. Наташа никогда не заставляла его делать сложный выбор - она или карьера. Это сделали за нее другие...