Часть 2 / Глава 6 ТИМУР

Удар под дых. Не просто удар – ледяная хватка, сжимающая внутренности, превращающая тело в безжизненный камень. Сердце мечется в груди, словно загнанная птица, от робкого, предательского стука в дверь. Расправляю плечи – жалкая попытка казаться сильным. Вдыхаю воздух, обжигающий воспаленные легкие, выдыхаю – и лишь подбрасываю хворост в костер, бушующий внутри, готовый испепелить.

— Войдите! — хриплю, словно со дна колодца, судорожно вцепившись в папку с досье Таисии, словно она – мой якорь в этом шторме.

Не смотрю. Пока она входит, отворачиваюсь, как одержимый, веря, что это спасет меня от безумного, животного желания броситься к ней, как к спасительному огню в ледяной пустыне. Мы одни. И это – приговор. Нет никого вокруг, кто мог бы отвлечь, нет этого мальчишки, вечно путающегося под ногами, моей последней ниточки здравомыслия. Черт! Думать о другом. О чем угодно, лишь бы не о ней. Слишком резко распахиваю папку, впиваясь взглядом в маленькую фотографию, ищу спасение в цифрах, в фактах. У Таисии на ней усталые, измученные глаза, в которых плещется такая глубина боли, что в них можно утонуть, и ни намека на улыбку, ни проблеска надежды.

Слышу стук каблуков. Она ненавидит каблуки. Они – как кандалы, сковывающие ее свободу. Боковым зрением вижу, как она идет к моему столу, как садится напротив, и каждый ее шаг – удар ножом по сердцу. Не поднимаю глаз. Продолжаю изучать фотографию, словно там кроется ответ на все мои вопросы, затем скольжу взглядом по тексту, цепляясь за каждую букву, как за спасательный круг. Закончила тот самый университет почти с отличием. Она мечтала об этом. И я, наверное, должен радоваться за нее. Она умница. Не замужем. Цепляюсь за это слово, как утопающий за соломинку, как за последний шанс на спасение, но тяжелый вздох, сорвавшийся с губ, выдает меня с головой.

Наконец, поднимаю глаза. Новый удар, оглушительный, лишающий дара речи, выбивающий воздух из легких. На секунду забываю, как дышать. Таисия сидит прямо, с гордо поднятой головой, словно королева, но эта гордость – лишь хрупкий щит, скрывающий зияющую рану. В ее глазах больше нет той боли, той мольбы о помощи, что я увидел при нашей первой встрече. Только ненависть, презрение и холодное, всепоглощающее безразличие. Маска. Идеальная, непроницаемая маска, скрывающая истинные чувства.

На мгновение закрываю глаза, собираясь с силами, призывая на помощь все свое самообладание, принимаю ее вызов, ее игру.

— Здравствуй, Тимур, — говорит она первой, нарушая ледяное молчание, ведь я не могу выдавить ни слова, словно онемел, словно при виде нее я перестаю существовать, превращаюсь в пыль.

— Привет, — прокашливаюсь, с силой захлопывая папку, словно это может остановить лавину чувств, готовую обрушиться на меня, и ерзая на стуле, пытаясь хоть немного ослабить удушающую хватку вины.

Уволить? Уволить ее. Это был бы самый легкий выход.

— Я понимаю, что ты хочешь меня уволить, — вдруг выпаливает она, словно читает мои мысли, словно проникла в самую душу, вывернула ее наизнанку и теперь читает по ней, как по открытой книге. — Но у тебя нет на это оснований. Я ценный сотрудник, окончила лучший вуз в городе, меня хвалят. — Она торопливо тараторит, словно репетировала эту речь перед входом в кабинет, словно от этого зависит ее жизнь. А я внимательно слушаю, каждое ее слово – как удар кнутом, сжав кулаки под столом до побелевших костяшек, чтобы не выдать себя. — И то, что ты мой бывший, не значит, что нужно портить мне жизнь. Та жизнь в прошлом, и нас больше ничего не связывает. — Выдыхает Таисия, и я отчетливо слышу, как в конце ее голос дрожит, как он надламывается, как рушится ее хрупкая маска.

Задумываюсь. Не хочет, чтобы я ее увольнял. Значит, эта работа ей нужна. Нужна отчаянно. Если она просит, если в ее словах есть хоть капля надежды, я должен ее оставить. Пусть даже это будет невыносимо тяжело, пусть даже это будет отвлекать меня, отравлять каждый мой день. Я сделаю для нее все, что она попросит. Все, что в моих силах. Только ей не обязательно об этом знать. Вернее, нельзя. Я для нее моральный урод, и так должно оставаться. Это – моя расплата. Это – мое проклятие.

Я смотрю в ее глаза, и ненависть, клокочущая в них, словно раскаленное лезвие, пронзает меня насквозь. Пусть ненавидит. Я это выстрадал. Заслужил каждый взгляд, полный презрения, каждое слово, отравленное ядом обиды. Но сквозь эту бурю ненависти я вижу дрожь — первобытный, животный страх потерять все, что ей дорого. И я, как безжалостный палач, держу в руках тонкую нить, от которой зависит ее хрупкая судьба.

— Ты права, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно, хотя внутри все воет от боли. — Я не собираюсь тебя увольнять. Твоя работа – вот что имеет значение. Прошлое должно остаться в прошлом, погребенное под толщей времени.

Она выдыхает с облегчением, и я вижу, как тень страха отступает, уступая место робкому удивлению и, кажется, даже намеку на благодарность. Но я безжалостно гашу эту искру, не позволяя ей разгореться. Нельзя. Нам нельзя быть благодарными друг другу. Это слишком опасно, словно игра с огнем.

— Можешь идти, — говорю я, отворачиваясь, словно боюсь, что она увидит ту бездну отчаяния, что разверзлась в моей душе. Слышу ее шаги, легкие, торопливые, словно она бежит от меня, как от смертельной чумы. И это правильно. Я и есть чума. Я отравляю все, к чему прикасаюсь, превращая жизнь в пепел.

Когда дверь закрывается, я обессиленно откидываюсь на спинку кресла, закрывая глаза. Боль разрывает грудь, словно раненый зверь, попавший в капкан. Я должен быть сильным. Должен справиться с этим, во что бы то ни стало. Ради нее. Ради ее светлого будущего, в котором мне нет места. Пусть она будет счастлива, даже если это означает, что я никогда не смогу быть рядом. Пусть ненавидит меня. Это лучше, чем любовь, построенная на гнилом фундаменте лжи и предательства. Тишина кабинета давит, словно надгробная плита. Каждое мгновение тянется мучительно долго, пока я пытаюсь унять дрожь в руках. Ложь, которую я плету, становится моей персональной тюрьмой, и с каждым днем стены этой темницы сжимаются все сильнее, грозя раздавить меня. Как же тяжело видеть ее страх, зная, что я – причина этого ужаса. Но еще тяжелее признать, что я готов пойти на все, лишь бы защитить ее от последствий моих собственных, чудовищных ошибок.

Я помню, как все начиналось. Как мы были счастливы, как ее светлая душа затмила всю мою черноту, как ее доброта пыталась изгнать моих внутренних демонов. Но потом пришла тьма, настолько густая и всепоглощающая, что я не смог удержаться и втянул ее в этот омут отчаяния. Теперь я должен стать тем, кто вытолкнет ее на спасительный берег, даже если это означает, что я сам навсегда утону в этой бездне.

Ее благодарность – это яд, который медленно разъедает мою душу, превращая ее в прах. Я не достоин ее. Я не заслуживаю даже мимолетного взгляда в мою сторону. Пусть лучше ненавидит, пусть видит во мне чудовище, чем полюбит меня за того, кем я никогда не был и никогда не смогу стать. Это единственное, что я могу ей дать – свободу от меня, от моего проклятия.

Я буду жить с этой болью, с этой невыносимой виной, пока не придет мой час. Я буду наблюдать за ней издалека, как безмолвный ангел-хранитель, невидимый и неслышный, готовый в любой момент прийти на помощь, но не имеющий права прикоснуться к ней.

Чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда дверь с грохотом распахивается, словно кто-то пытается вырвать ее из петель.

— Стучаться разучился, дьявол? – выдыхаю сквозь зубы, видя Гену, ввалившегося в кабинет без приглашения.

— Я видел, как она выбегала отсюда ,как от самого страшного. Что ты ей сказал? – игнорирует мой гнев, направляясь к моему столу, словно здесь его личная вотчина.

— Ничего такого, не стал увольнять – отмахиваюсь, устраиваясь в скрипучем кресле, которое давно пора сменить, как и всё в этом проклятом кабинете.

— Зачем? Хочешь вернуть? – с надеждой в голосе спрашивает он, а я впервые не посылаю его к черту. Закрываю глаза, сцепив руки в замок, губы плотно сжаты в мучительной гримасе.

— Нет, – рычу, когда слышу шуршание бумаг.

— Почему? Это же твой шанс! Расскажи ей правду! – настаивает друг, не понимая всей глубины моей проблемы.

— Я сказал, нет. Отвали, Гена, – огрызаюсь, распахивая глаза.

Он уже напротив, склонился над папкой с информацией о Таисии. Любопытный черт.

— Она не замужем! – ликует он, словно выиграл в лотерею, присвистнув от восторга.

— Я уже всё сказал, хватит о ней, Гена, – приказываю, выпрямляясь. Пора утонуть в работе, чтобы хоть на время забыть этот ад в душе.

Гена хмурится, но отступает, зная мой взрывной характер. Он прекрасно понимает, что тема Таисии – табу, пересекать которое опасно для здоровья. Но его забота, хоть и раздражает, греет душу. Он единственный, кто знает правду, кто был рядом в тот роковой момент, когда моя жизнь рухнула в пропасть.

— Ладно, не буду давить. Но ты же понимаешь, что это неправильно, Тимур. Ты мучаешь себя, мучаешь ее. — Гена замолкает, подбирая слова. — Дай ей шанс узнать правду, дай себе шанс на искупление.

Смотрю на него в упор, стараясь скрыть бурю эмоций. Искупление? Какое искупление может быть для меня? Я сам вынес себе приговор, и я должен его исполнить. Пусть страдает, ненавидит, но будет жить. А я… Я буду наблюдать из тени, как ее жизнь налаживается, как она находит свое счастье. Даже если это счастье будет с другим.

— Забудь, Гена. Это невозможно. Просто забудь. — Голос звучит глухо, словно из могилы.

Гена вздыхает, понимая, что спорить бесполезно. Он знает меня слишком хорошо, чтобы пытаться переубедить.

Мы с Геной приступаем к работе. Он, словно заправский рекрутер, уже рыщет в поисках новых работников – сегодняшний день ощутимо проредил наши ряды, и теперь кровь из носу нужно найти лучших из лучших. Параллельно висит вопрос с ремонтом, требующий немедленного решения. А я, тем временем, с головой окунаюсь в рутину бумажной волокиты, погребая себя под кипами скучных договоров.

Время тянется нескончаемо, каждый час, проведенный в этом проклятом кабинете, словно вечность. Работа не приносит облегчения, лишь притупляет боль, загоняя ее глубже, в самое сердце. В голове лишь один образ – Таисия, ее полные ненависти глаза, ее дрожащий голос, ее отчаянная попытка удержаться на плаву. Я вижу ее призрак в каждом углу, слышу ее шаги в тишине, чувствую ее присутствие кожей.

Вечером, когда здание пустеет и на город опускается тьма, я остаюсь один на один со своими демонами. Смотрю в окно на мерцающие огни, на чужие жизни, полные надежд и стремлений, и понимаю, что моя собственная жизнь – лишь пустой звук, лишенная смысла и радости. Я – пленник своей вины, обреченный на вечное одиночество.

Пора возвращаться в съёмную квартиру, прилепившуюся к работе, словно пиявка. В старую больше ни ногой. Там лишь эхо прошлого, да сердобольная уборщица, смахивающая пыль с моей памяти, чтобы окончательно не зачахла. Продать её – равносильно предательству. Это осколок души, ноющий о ней, о Таисии… Интересно, она всё ещё там?

Нежданный порыв, словно ледяной кинжал под ребро, вышвыривает меня из кресла. Ноутбук захлопнут, папки отодвинуты, телефон, словно пуля, влетает в карман. Стремительно прошиваю полумрак опустевшего офиса, лабиринт кабинетов. Все давно разбежались по норам. Даже Гену отпустил пораньше. Я один, лишь охранник маячит призраком вдали.

Вырываюсь на свободу, из стен своего детища, распахиваю чёрную пасть гелика, купленного сразу по возвращении. Прыгаю внутрь.

Словно одержимый, срываюсь с места, ввинчиваясь в знакомый маршрут. Зачем? Не знаю. Тянет туда, магнитом, неотвратимо.

Несусь по ночному городу, распахнув окна, впуская ледяной ветер, обжигающий лицо. Адреналин бурлит, когда нагло рассекаю поток машин. Как давно я не чувствовал ветра в волосах, не оседлал своего верного коня – мотоцикл! Сейчас бы умчаться вдаль, туда, где нет этой ноющей тоски.

Визг тормозов у родного подъезда режет слух. До боли сжимаю руль, плечи скованы стальным напряжением. Оборачиваюсь на тёмный проём, и в голове вспыхивает кинолента: Таисия открывает дверь, когда я едва держусь на ногах. Как она спасала меня в ту страшную новогоднюю ночь, когда я замерзал насмерть. Как тайком наблюдал, как она забегает внутрь, а я шёл следом, пьянея от одного её запаха. Как украдкой выглядывал из окна, любуясь её силуэтом на скамейке. Как мечтал выйти с ней из подъезда, взявшись за руки, и беззаботно гулять по улицам, не прячась от чужих взглядов.

Резким движением открываю бардачок, достаю ключи, небрежно брошенные туда пару дней назад. Холодный металл обжигает ладонь. Хватаюсь за ручку двери, дёргаю на себя. Выскакиваю из машины и, не раздумывая, иду к подъезду. Останавливаюсь. Запрокидываю голову, ищу её окна. Верхний этаж. Горит свет. Она дома?

Порыв. Точно, это лишь безумный, отчаянный порыв.

Открываю дверь, проваливаюсь в затхлый полумрак подъезда. Всё тот же запах сырости и безысходности. Стены, лестница – словно время здесь замерло, окаменело. Даже не красили ни разу.

Вызываю лифт, чувствуя, как бешено колотится сердце. Лифт… Всё началось в лифте. Двери железной коробки разъезжаются, и я вижу своё отражение в мутном зеркале. Взгляд невольно падает в левый угол. Там я впервые увидел её. Перепуганную, зажатую, словно затравленный зверёк.

Резко врываюсь в лифт, словно пытаясь прогнать наваждение. Нажимаю на десятый этаж, с замиранием сердца следя за тем, как медленно закрываются двери.

Но лифт не успевает тронуться, как в щель протискивается сначала нога в стоптанном кроссовке, а потом бледная, дрожащая рука. Я застываю, как вкопанный, и вижу перед собой девушку с копной рыжих волос. Лица не видно – его скрывает тень от руки, выставленной вперёд.