Часть 2 / Глава 5 ТИМУР

Я вернулся в этот город с единственной, почти маниакальной одержимостью: вдохнуть жизнь в этот автосалон, превратить его в легенду, вырвать из пепла и вознести к былому величию. Мои планы были дерзкими, размашистыми, как взмах крыла хищной птицы. В мечтах маячил ещё собственный автосервис, уютно примостившийся неподалеку, а там, кто знает, – и ночные клубы, заманчивые предложения о покупке которых уже настойчиво шептали мне на ухо искушенные дельцы.

Машины были моей страстью, ненасытной, всепоглощающей, и я рвался к ней, словно одержимый. Автосалон был выкуплен мгновенно, едва мои ноги коснулись родной земли после долгого изгнания. Здание, персонал – все это казалось лишь досадными помехами. Ремонт – дело наживное, я и так собирался его делать, а людей всегда можно заменить. Пустяки. Формальности. Поэтому я даже не удосужился задуматься, кого могу встретить в этом осином гнезде, не предвидел…

И вот я замер на пороге, отчаянно пытаясь сохранить непроницаемое выражение лица, но внутри бушевала беспощадная буря. Еще до того, как переступил эту роковую черту, сердце пронзила острая, болезненная игла. Не тревога, нет, это было нечто иное, глубокое, почти мистическое предчувствие. С сердцем у меня, слава богу, все в порядке, врачи подтвердили. Ведь в последние годы визиты к ним стали пугающе частыми. У меня даже появился свой личный эскулап. Только он остался там. За границей, вдали от этой надвигающейся бури.

Переступив порог своего нового детища, я почувствовал, как бешено заколотилось сердце, словно в душе распахнулся портал в прошлое, которое я так отчаянно пытался замуровать, забаррикадировать, похоронить под тоннами безразличия. Сердце рвалось из груди, словно отчаянно предостерегая меня от надвигающейся катастрофы. Вся моя самоуверенность, надменно возвышавшаяся надо мной, вмиг рухнула к ногам, когда мой взгляд столкнулся с до боли знакомыми глазами. После нашей последней встречи я искал её, словно безумец, видел сотни похожих женщин, повсюду выискивал ускользающие черты, подсознательно выбирая тех, кто хоть отдаленно напоминал её. Я словно стал пленником навязчивой идеи, заложником призрачного образа. Но эти глаза… Ее глаза я узнал бы из тысячи, не спутаю ни с чьими другими. Слишком хорошо помнил каждую золотистую крапинку, каждую едва уловимую морщинку в уголках. Слишком часто рисовал их в своей памяти и на холстах, чтобы ошибиться. Это была она. Стояла так близко, что я будто снова чувствовал терпкий аромат ее волос, и в то же время так нестерпимо далеко, словно между нами зияла бездонная пропасть, прорытая годами молчания и невысказанных обид. И я видел всю палитру обжигающих эмоций, отражающихся на ее лице. Не презрение и не ненависть, нет. Боль. Невыносимую, всепоглощающую боль, которая пронзила меня острее кинжала, вонзилась прямо в сердце, разворошив старые раны. Глаза, некогда смотревшие на меня с безграничной любовью и нежностью, сейчас были полны невыразимого страдания, словно в них отражалась вся скорбь мира. Я заметил, как она пошатнулась, когда я сделал непроизвольный шаг навстречу, едва не поддавшись безумному порыву обнять ее, прижать к себе, вдохнуть ее запах, утонуть в ее объятиях. Но рядом с ней стоял парень. Обнимал ее так крепко, словно боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, словно она хрупкий цветок, который вот-вот сломается под порывом ветра. Не дал ей сбежать от меня, от наших общих воспоминаний, от призраков прошлого. Я не знаю, сколько еще продолжалось это безмолвное противостояние, этот мучительный танец взглядов, ведь я словно провалился в черную, зияющую бездну. Мир сузился до пары обжигающих желтых глаз, до двух отражений моей потерянной души. Я перестал замечать все вокруг, даже то, что она была не одна, что мы здесь не одни, в этом проклятом автосалоне! Но, черт возьми, как же мне хотелось подольше смотреть на нее, наслаждаться каждой секундой этой мучительной встречи, словно утоляя вечный голод. Она стала еще краше, словно время выточило из нее совершенную статую, отшлифовало грани. Только будто похудела, осунулась. Исчезли милые щечки, появились точеные, аристократичные скулы, словно печать страданий. Но это ничуть не испортило ее. Она всегда была прекрасна, в любой ипостаси. Её красота – словно вечный огонь, который невозможно погасить.

Из оцепенения меня вывел хриплый голос старика, продавшего мне свой бизнес. Пришлось взять себя в руки, собрать остатки самообладания и поскорее ретироваться, пока окончательно не потерял над собой контроль, пока не натворил глупостей, о которых буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Прошло уже несколько томительных часов, а я все еще вижу ее глаза, полные невысказанной боли и упрека, преследующие меня в кошмарах наяву. Не думал, что встречу ее снова, что наша судьба вновь пересечется в этом Богом забытом месте, словно злой рок влечет нас друг к другу. Нет, я знал, что возвращаюсь в родной город, знал, что она, вероятно, все еще здесь, где-то рядом, но старался не думать об этом, гнал от себя эти навязчивые мысли, словно назойливых мух, отравляющих жизнь. Не хотел нарушать ее покой, не хотел отравлять ей жизнь своим внезапным появлением, словно непрошеным гостем, словно тень из прошлого. Конечно, внутренние демоны, живущие в глубинах моей измученной души, то и дело шептали о том, что нужно найти ее, вернуть, добиться ее прощения любой ценой, но кто я такой, чтобы решать за нее, чтобы навязывать ей свое присутствие? Прошло пять долгих, невыносимых лет. Долгих пять лет, за которые можно было состариться, поседеть от горя. Возможно, она уже замужем, нашла свое счастье в объятиях другого мужчины, вдали от моих грехов. Возможно, счастлива в других отношениях? И эта мысль обжигала меня ревностью, испепеляющей яростью, которая сжигала меня изнутри, не оставляя пепла. Пусть будет счастлива, даже не со мной! Она заслуживает этого, как никто другой. Но, сука, как же мне хотелось врезать этому смазливому блондину, который так бесцеремонно ее обнимал, словно она – его собственность, его трофей. Кто он? Ее парень? Муж? Я не успел разглядеть кольцо на ее пальце, да и в тот момент это было последнее, о чем я думал. Но если она счастлива, то почему так болезненно отреагировала на меня, почему ее глаза наполнились такой невыносимой скорбью? Она узнала меня сразу, в этом не было никаких сомнений. И наша встреча причинила ей невыносимую боль. Черт возьми.

Что теперь делать? Уволить ее, чтобы не видеть, чтобы не сорваться в пропасть отчаяния, не утонуть в воспоминаниях? Это единственное верное решение, каким бы жестоким оно ни казалось, как бы ни терзало мою душу. Если она останется здесь работать, я наделаю непоправимых ошибок, разрушу все, что так долго и кропотливо строил, все, что осталось от моей жизни. Я должен сосредоточиться на работе, на достижении поставленных целей, а не на болезненных воспоминаниях о прошлой жизни, не на несбывшихся мечтах, не на ее призраке. Таисия не входила в мои планы, она была лишь эхом из прошлого, тенью, преследующей меня, напоминанием о моей вине. Я признаю, что позже, возможно, хотел найти ее, просто издалека посмотреть, убедиться, что она счастлива, что ее глаза сияют от радости, а не полны слез. Но вмешиваться в ее жизнь, вносить хаос в ее упорядоченный мир, ворошить прошлое… Я слишком много наломал дров в прошлом, чтобы позволить себе такой эгоистичный поступок, чтобы снова причинить ей боль, чтобы снова увидеть в ее глазах этот невыносимый укор.

Очередной настойчивый стук в дверь возвращает меня в суровую реальность, отрывает от мучительных мыслей о ней, словно выдергивает из глубокого сна, из забытья. Только вот скоро наступит и ее очередь. Она последняя в списке на собеседование. Фамилия Ярцева. Значит, у меня есть еще немного времени, чтобы перевести дух, собраться с силами, прежде чем снова взглянуть в эти бездонные глаза, прежде чем снова начать эту изнурительную борьбу с самим собой, с терзающими душу воспоминаниями, прежде чем снова ощутить всю глубину своей потери.

Очередная кукла, с силиконом вместо души, впорхнула в кабинет, словно тень былой красоты. Даже не хочется тратить время на проверку – сразу вон. Мне нужны акулы бизнеса, те, чей взгляд заставляет подчиниться, кто в деле – ас. Игорь, бестолковый олух, обожал смазливых девиц, держал их при себе, надеясь, что их покачивающиеся бедра вытянут деньги из клиентов. Иногда и получалось, но мне такая грязь противна. Бездари! Пару парней оставлю, а этих – в стриптиз, пусть там позорятся. Игорю обещал оставить лучших – этих куриц я и на порог больше не пущу. Репутация – вот что дороже всего. Здесь должны работать титаны, а не пустышки.

— Здравствуйте, — мурлычет хищница на шпильках, извиваясь, словно змея-искусительница, и пытается пленить своими формами.

Дьяволица хороша, не поспоришь. Но во мне она вызывает лишь оскомину, горечь разочарования. На нее даже не встанет… Больше рыжих люблю… Неужели думает, что очарует, что буду держать ее, как Игорь, которому она сосала периодически… Только это и держало её здесь. Низко.

— Дана, вы были секретаршей? — спрашиваю, когда она садится напротив, чуть склонившись, словно выставляя на продажу свою грудь. Отвратительно.

— Да, я работала у Игоря Александровича, — кивает, растягивая губы в маске вызывающей улыбки. — Теперь буду вашей! — облизывается, стреляя глазками из-под накладных ресниц.

Самоуверенная дрянь! Я уже вычеркнул ее из штата, словно помятый, выброшенный цветок. Секретарь у меня есть – Гена, мой верный щитоносец. Вместе сюда пришли. Только где его черти носят? Послал за кофе, а он как сквозь землю провалился. Заблудился? Вернется – устрою разнос. Распустился совсем. Да, я отношусь к нему, как к брату, ведь он со мной с самого начала. Никогда не предавал, всегда был рядом, поддерживал. Работал на меня, и он – единственный, кого я оставил рядом с собой. Но должна же быть мера! Сам виноват, что дал ему такую волю.

— Не будете, — качаю головой, просматривая ее дело, словно читаю пустую страницу. — Вы уволены. Всего доброго, — повторяю заученную фразу, словно выношу приговор.

— Что? — взвивается девица, словно ужаленная змея, ошарашенная, растерянная. Наверняка вообразила, что очаровала меня, что я паду к ее ногам, как подкошенный. Глупая кукла.

— Покиньте кабинет и позовите следующего, — киваю на дверь равнодушно, словно отрезаю ее от жизни, обрываю нить надежды.

Смотрю, как лицо Даны заливается краской, как она задыхается от унижения, словно тонет в собственных слезах, в море отчаяния. Увольнение для нее – крах, конец света, крушение всех надежд. Столько стараний над своим телом и лицом – и всё зря. Могла бы научиться работать, а не только трясти силиконом. Тогда бы оставил. А так – катись ко всем чертям, к чертям этой жизни.

Она поднимается не сразу, словно сломленная птица, с подрезанными крыльями, но когда я снова указываю на дверь, резко вскакивает и, презрительно фыркнув, вылетает вон, словно пуля, словно выброшенная вещь. Почти тут же в кабинет заходит Гена. В руках – чашка кофе, на лице – недоумение, словно он потерялся в лабиринте, словно заблудился в моей душе. Чуть не сбила его эта ботоксная фурия, словно вихрь пронеслась мимо, оставив после себя лишь запах приторных духов и горечь разочарования.

— Еще одна на вылет? — спрашивает, ставя передо мной кофе. Горький, без сахара. Как я люблю, словно напоминание о моей горькой, исковерканной жизни, о моей боли.

Отпиваю, чувствуя обжигающую горечь, словно пью яд воспоминаний, яд утраты. Киваю Гене и разворачиваюсь к нему. Гена садится на кожаный диван в углу, словно приготовился к долгой исповеди, к долгой беседе о прошлом.

— Где ты пропадал? — спрашиваю, отрывая его от телефона. Гена убирает телефон обратно в карман брюк и смотрит на меня, словно читает мои мысли, словно видит мои шрамы.

— Я видел ту девушку, — говорит Гена, и я настораживаюсь, словно услышал погребальный звон, словно предчувствую беду. Кажется, понимаю, о ком он. Ведь он сразу спросил о ней, когда мы остались одни, но я отмахнулся, не хотел бередить старые раны, ворошить прошлое. — Ты не хотел говорить, она ли это, но я сам убедился, — он встает и подходит к моему столу, словно приближается к пропасти, словно готов прыгнуть в бездну. — Это она. Та девушка, портреты… — Он не успевает договорить – в дверь снова стучат, словно сама судьба стучится в мою дверь, словно играет со мной.

Я резко отвечаю, приглашая войти, и всем видом показываю, что разговор окончен, что эта тема – табу, что это – запретная зона. Гена поджимает губы и выходит, явно не удовлетворен моим молчанием, словно чувствует мою боль.

Гена знал о ней. Только он был рядом тогда, пять лет назад, когда мир рухнул, когда моя жизнь разлетелась на осколки. И я говорил о ней. Слишком много. Он знал все мои тайны, терзавшие меня, словно старые шрамы, незаживающие раны. Знал мои мысли, словно читал книгу моей жизни, словно видел мою душу. Он видел ее портреты в моем доме, словно они были иконами моей потерянной веры, моей утраченной любви. И сегодня он видел меня. Мою реакцию на нее, словно увидел мою обнаженную душу, мою боль. Но сейчас он пытается залезть в душу, а я не хочу, словно боюсь открыть ящик Пандоры, выпустить на волю демонов прошлого.

Поднимаю глаза, когда выходит Гена и заходит худощавый блондин. Узнаю его. Это он обнимал мою Таисию. Черт. Не мою. Таисию.

Парень робко подходит к стулу и садится, чуть ссутулившись, словно несет на плечах непосильный груз. Хочется выгнать его вон, словно изгоняю демона, изгоняю напоминание о моей потере. Прикасался к ней. Смотрю на его пальцы, сжатые в замок на столе. Кольца нет. Не женат. Значит, Таисия не замужем. Или не за ним? Проклятье! Нужно сосредоточиться на другом. На работе.

— Уваров Иван, — читаю его дело, глядя на прикрепленную фотографию, словно рассматриваю улику, словно ищу правду. На ней – пацан в уродских очках и с волосами до плеч. Хорошо, что подстригся и очки снял, словно преобразился из гадкого утенка, словно начал новую жизнь.

— Да, это я, — кивает парень, выпрямляясь и поднимая подбородок, словно принимает вызов, словно готов к битве. Смотрит на меня, будто что-то знает, словно видит меня насквозь, словно знает мою тайну. Таисия рассказывала ему обо мне? Чего так пялится? Все парни, что здесь были, смотрели иначе, словно с  надеждой. Этот хоть и зашел скромно, но взгляд – презрительный, словно он судит меня, словно презирает.

— Работаете не так давно, но вас хвалят, — киваю, поджимая губы, словно скрываю свою злость, свою ревность.

Парень лишь кивает, делая движение, будто разминает шею, словно готовится к схватке, словно собирается защищаться. Усмехаюсь и откладываю его дело, словно откладываю приговор, словно даю ему шанс.

— Расскажите о себе, Иван. Что привело вас в эту сферу?

Он говорит о машинах, о детской мечте, о любви к скорости, словно читает заученный текст, словно избегает правды. Слова льются ровно, без запинок, словно он хорошо подготовился, словно отрепетировал свою роль. Но я не слышу их, словно я оглох, словно заперт в своей голове. Вижу только его руки, которые могли касаться ее лица, словно они оставили на ней свой отпечаток, свой след. Вижу его глаза, которые, возможно, видели ее улыбку, словно они украли у меня часть ее света, часть ее тепла. Ревность душит, обжигает изнутри, словно кислота разъедает мою душу, словно я умираю. Но я должен быть профессионалом, должен сдерживаться, словно я должен надеть маску безразличия, маску хладнокровия.

— Ваши планы на будущее? — спрашиваю, стараясь сохранить спокойствие в голосе, словно я не ревную и не страдаю, словно мне все равно.

Он говорит о карьере, о развитии, о желании стать лучшим, словно он полон амбиций и надежд, словно он верит в будущее. А я думаю только о том, как бы вырвать его из ее жизни, словно хочу украсть у нее счастье, словно хочу разрушить ее мир. Как бы заставить исчезнуть, словно хочу, чтобы его никогда не существовало, чтобы его не было рядом с ней. Но это неправильно, это эгоистично, словно я превращаюсь в чудовище, в монстра, ещё хуже, чем сейчас. Только куда хуже? Она заслуживает счастья, даже если не со мной, даже если это причиняет мне невыносимую боль, невыносимую муку.

— Спасибо, Иван, — киваю, делая паузу, словно собираюсь с духом, словно ищу в себе силы.

Хороший сотрудник, ценный кадр. Такие здесь нужны, словно глоток свежего воздуха, словно луч надежды. Почти всех парней я оставлял, словно давал им шанс, словно верил в них. А этого уволить? Только из-за ревности? Обещал Старику, что буду справедлив, что буду честен. Если увижу хоть один косяк, полетит отсюда, как пробка от шампанского, словно его жизнь – это игра, словно он пешка в моей игре. А пока – пусть идет и работает дальше, словно он еще не знает, какая участь его ждет, словно он не подозревает о моей тайне. Иван сдержанно кивает, благодаря за внимание, словно он чувствует неладное, словно предчувствует беду.

Дальше — она.