Глава 2 ТАИСИЯ

Поднимаюсь по лестнице, сумка с вещами скользит по плечу, словно груз прожитых лет. Боже, какая нестерпимая чистота! Режет глаза, будто слепящий свет счастья, на которое я уже не смею надеяться. А воздух… он пахнет призрачной надеждой, манящим раем после моей прошлой берлоги, где каждый вдох был мукой, словно тонуть в густом свинце отчаяния. Десятиэтажка… этот район – моя последняя гавань, где я отчаянно надеюсь обрести покой. И пусть квартира будет… пусть будет хоть какой! Да хоть с зияющими дырами вместо окон, с чудовищами вместо дверей – назад ни за что! Пути назад нет, он сожжён дотла. Остаюсь, чего бы это ни стоило, здесь моя новая жизнь, мой единственный шанс на исцеление израненной души!

Голова гудит, словно осиное гнездо, безжалостно разворошенное четырьмя часами в поезде, где устроили чемпионат по оглушительным децибелам боли! Соседи надрывались в пьяном угаре, соревнуясь, кто кого перекричит, а мужики ожесточенно рубились в карты, заливаясь таким безудержным хохотом, что сердце сжималось от невыносимой тоски по тишине. Я, маленькая, затравленная мышка, забилась в самый дальний угол, отчаянно притворяясь, что читаю книгу, но виски готовы были взорваться от этого адского шума.

Подхожу к лифту, вызываю. Жду, словно дрожащая от страха отличница перед самым роковым экзаменом в своей жизни. Тяжело вздыхаю – плечо ноет, как старая, незаживающая рана. Перекидываю сумку на другое плечо, но это лишь мимолетное, обманчивое облегчение. И тут двери лифта раздвигаются, словно трагические кулисы в театре моей жизни, выпуская на свободу маленькую, съежившуюся старушку с костылем.

Вся такая укутанная в платочек, в бордовом пальто, словно спелая, налитая солнцем вишня, увядшая под бременем лет. Милая, добрая бабушка! Затаив дыхание, жду, пока она, спотыкаясь, выковыляет на свободу, а затем робко захожу в лифт. Она провожает меня взглядом, полным мудрости и… сочувствия? Эх, надо было поздороваться! Но я совсем расклеилась, словно старая, брошенная кукла. Голова раскалывается на части, мысли разбегаются в панике, словно тараканы от яркого света правды.

Осматриваю кабину лифта. Лифт как лифт. Обклеен бесчисленными объявлениями, кроме одной стороны – там зеркало. Оцениваю себя критически, с беспощадной жестокостью. Волосы – словно воронье гнездо, свитое из отчаяния, щека пылает от унизительной оплеухи. Да, сильна рука у тетки! Вздыхаю, глядя на веснушки, которые на мертвенно-бледном лице выглядят, как застывшие слезы уходящего солнца. Под красными от выплаканных слез глазами – синяки, губы опухли и потрескались, словно осенние листья, источенные ветром и дождем. Невольно облизываю пересохшие губы, словно измученный путник в безжалостной пустыне.

Вдруг лифт дергается, словно взбесившийся конь, почувствовавший долгожданную свободу, и двери с грохотом распахиваются. Выдыхаю с облегчением, выскакиваю на этаж, словно пуля, выпущенная из обоймы отчаяния.

Всего две двери. Две! Напротив друг друга, словно два израненных, обессиленных бойца на ринге жизни, готовых к последней, решающей схватке. Одна сразу приковывает взгляд – большая, массивная, железная, словно неприступная крепость, за которой прячутся от мира. А рядом – скромная, обшарпанная дверь, словно побитая жизнью сирота. Наверное, моя. На ней деревянные цифры «209», словно вырезанные ножом боли прямо на сердце. А у соседской – блестящие, новенькие «210», словно зубы голливудской звезды, цинично улыбающиеся в лицо моей нищете. Мне нужна 209. Подхожу ближе, шарю в кармане в отчаянных поисках ключа. Холодный металл успокаивает, словно прикосновение к дорогому другу, который предал тебя.

Вставляю ключ в замок, но он не поддается. Ни туда, ни сюда! Пыхчу, упираюсь в дверь всем телом, словно пытаясь сдвинуть гору отчаяния, навалившуюся на мои плечи, и тут из мягкой обивки сыплется песок и пыль, словно из старой подушки, набитой горькими воспоминаниями. Чихаю и отстраняюсь, словно ошпаренная кипятком. Шмыгаю носом, сжимаю кулаки до побелевших костяшек, словно боксер перед самым страшным боем в своей жизни, зная, что поражение неминуемо. Да откроется она когда-нибудь или нет?!

Злюсь! Хочу просто рухнуть на пол и заснуть вечным сном, словно выброшенная на берег чайка, обессилевшая от борьбы со штормом. Тело ломит, словно после марафона по осколкам разбитых надежд. Вторые сутки не сплю из-за проклятой ночной смены в кафе, словно наказана за какие-то неведомые грехи.

Снова подхожу к двери и толкаю ее, одновременно поворачивая ключ. Наконец-то! Поддается! И передо мной – моя новая обитель, мой последний приют. В нос бьет сырость и какой-то тошнотворный, могильный запах, словно открыл склеп фараона, полный забытых слез и погребенных надежд.

Свет с лестничной клетки позволяет разглядеть в коридоре хаотичную кучу непонятных коробок и мешков, словно сокровища пирата, украденные у самой жизни и проклятые навеки. Хмурюсь. Входить не хочется, страшно. Там темно, словно в пещере страхов, где обитают самые жуткие демоны моей души! Хватаю телефон, включаю дрожащий фонарик, словно собираюсь исследовать неизведанные, пугающие земли своей истерзанной души. Нужно найти выключатель. Переступаю порог, шарю по стенке, словно слепой котенок, отчаянно ищущий свою потерянную мать. Задеваю одну из коробок, и она с оглушительным грохотом падает, рассыпая свое содержимое, словно вулкан, извергающий лаву разочарования. Вздыхаю и, наконец, нащупываю выключатель. Свет озаряет прихожую, и я ужасаюсь от количества хлама, наваленного повсюду, словно от отражения собственной, измученной души.

Неужели это все дедушка натащил сюда? Врачи говорили, что он тяжело болел в последнее время. Соседи жаловались, что он с ума сходил. Таскал с помойки всякое барахло, а по ночам кричал и топал, словно дикий зверь, запертый в тесной клетке одиночества. Я бы никогда не подумала! Когда он звонил, все было как обычно. Никаких признаков безумия. А он умирал. Медленно сходил с ума, словно угасал огонь свечи, оплакивающей свою скорую кончину. Жаль, что он был совсем один в этот страшный час. Бабушка умерла еще до моих родителей. Рак безжалостно вырвал ее из его жизни. Не справилась с болезнью, словно сломалась под тяжестью горя, обрушившегося на ее хрупкие плечи. А дедушка больше никого не смог полюбить, словно его сердце окаменело от боли, превратившись в безжизненный камень.

Всхлипываю, перешагивая через перевернутую коробку, предварительно захлопнув дверь, словно отрезая себя от прошлого, полного невыносимой боли и потерь. Запах все еще бьет в нос, словно удар под дых, лишая остатков воздуха. Что здесь так мерзко воняет?!

Оглядываю коридор, заваленный коробками и мусорными пакетами, словно после нашествия саранчи, уничтожившей все живое на своем пути, оставив после себя лишь мертвую пустыню. Явно дедушка постарался, превратив квартиру в помойку. Что-то явно протухло, отравляя каждый вдох. Хочется все это немедленно убрать, но на дворе ночь, а я еле стою на ногах, словно после тяжелой, проигранной битвы. Перетерплю до завтра, а потом устрою генеральную уборку! И квартира засияет, как новенькая монетка, выпавшая из рук нищего.

Я была в этой квартире много раз, но сейчас ощущаю, будто я здесь впервые, словно попала в чужой, враждебный мир. Квартира кажется совершенно незнакомой. Раньше здесь было светло, чисто и пахло домом, любовью и уютом. Сейчас же здесь невозможно пройти из-за гор мусора, а воняет так отвратительно, что словами не передать!

Дохожу до арки на кухню, заглядываю туда, щурясь от брезгливости. Быстро нахожу выключатель, озаряя небольшую кухню тусклым, унылым светом желтой лампочки. Осматриваю обшарпанную кухню и понимаю, что работы предстоит непочатый край, словно строить новый город на руинах старого, разрушенного войной.

Окна есть! Уже хорошо! Не пластиковые, а старые, деревянные, словно привет из далекого прошлого, полного светлых и горьких воспоминаний. Хватаю старенький табурет, двигаю его к окну, словно готовлюсь к восхождению на неприступный Эверест. Залезаю на него прямо в сапогах, а он предательски скрипит под моим весом, будто сейчас развалится на части, словно старый дед, уставший от жестокой жизни. Сжав губы, дотягиваюсь до небольшой форточки и распахиваю ее настежь, тут же чувствуя обжигающий холод и пьянящий свежий воздух, словно глоток живительной влаги после долгой жажды.

Пару секунд жадно дышу ночным воздухом, словно утопающий, отчаянно хватающий воздух, а когда голова начинает предательски кружиться, быстро спрыгиваю, чтобы не упасть с этого шаткого табурета или, не дай Бог, он развалится подо мной, и я уж точно свалюсь на грязный пол.

Ставлю его на место, около покосившегося деревянного стола. На нем – ужасная куча мусора, окурки и пепел от сигарет, пустые бутылки от алкоголя, словно здесь проходила бурная, безумная вечеринка отчаяния, в которой дедушка пытался утопить свою боль. Не верю, что дедушка пил и курил! Он всегда был ярым противником этой дряни! Но эти неопровержимые вещи доказывают обратное, словно разбивают мое и без того израненное сердце на мелкие, кровоточащие кусочки. Ни к чему не прикасаюсь, сложив руки в замок, невидящим взглядом смотрю на потолок, на котором красуется огромное желтое пятно прямо рядом с тусклой лампочкой. Всего этого здесь никогда не было! Квартира хоть и была старенькой, но всегда очень ухоженная и чистая. Дедушка всегда любил чистоту и порядок. Любил…

Бессильно качаю головой и ухожу с кухни, ведь тут еще две зловещие двери, словно два таинственных пути, ведущих в пугающую неизвестность. На одной из них – глубокий след, будто кто-то отчаянно ударил кулаком, словно здесь бушевали неистовые страсти, оставившие неизгладимый шрам. Оказывается, это душ и санузел. Здесь тоже все находится в ужасном состоянии, и пахнет… невыносимо неприятно, словно в грязной общественной уборной. С туалетом придется повозиться, ой как повозиться.

С тяжелым вздохом закрываю помятую дверь и нерешительно тянусь к следующей. Она выглядит почти новой, словно дедушка недавно купил ее в надежде на лучшее, на светлое будущее, которое так и не наступило.

Это спальня, очевидно. Спальня выглядит чуть лучше, чем остальные комнаты. Здесь, по крайней мере, ничем не пахнет, и даже мусорных пакетов нет, лишь в левом углу тоскливо приютилась пара одиноких коробок. А так – вполне прилично.

Двуспальная кровать из темного дерева, рядом – массивный шкаф из такого же дерева, словно брат и сестра, связанные одной трагической судьбой. И старый, заваленный какими-то вещами стол, а ещё – старенький, пыльный телевизор. Вокруг разбросаны какие-то непонятные запчасти, будто дедушка что-то чинил, мастерил, словно гениальный изобретатель, пытающийся создать что-то новое из старого хлама. Возможно, так оно и есть. Снова пепельница, переполненная окурками и пеплом, словно следы преступления, совершенного над самим собой, медленного самоубийства. Получается, я и правда очень многого не знала о своем родном дедушке, словно он был для меня закрытой книгой, написанной на непонятном языке.

Заглядываю в старый шкаф, где с огромной радостью нахожу чистое, свежее постельное белье. Моему счастью нет предела! Я сегодня посплю на чистом! Радуюсь этому неимоверно, словно получила бесценный подарок.

Оставляю сумку на скрипучем стуле и брезгливо стягиваю грязное, заляпанное какой-то землей, постельное белье, словно кожу змеи, сбрасывающей свою старую, изжившую себя жизнь. Комкаю его и кидаю в дальний угол, словно ненужную вещь, от которой нужно как можно скорее избавиться, забыть о ней навсегда. Я даже не удосужилась посмотреть, есть ли здесь стиральная машинка. Ладно, разберемся со всем этим потом. Вроде раньше была… Но здесь теперь все совсем по-другому.

Быстро справляюсь с постельным бельем и выхожу из комнаты, заходя в ванную, морщусь от едкого запаха, стараясь особо не дышать. Там с облегчением выдыхаю, когда наконец нахожу стиральную машинку. Старая. Совсем не современная, но хоть какая-то, а то я уж испугалась, что придется стирать руками, ведь новую стиральную машинку я себе позволить никак не смогу.

Иду за грязным бельем и кидаю его в машинку, с отчаянием стараясь разобраться, как эта допотопная штука работает, словно расшифровываю древний, никому не понятный код.

С горем пополам машинка закряхтела и зажужжала, и я оставила ее стираться, а сама ушла обратно в спальню. Закрываю за собой дверь, чтобы отвратительный запах не проникал внутрь, словно отгораживаюсь от проблем, которые пока не в силах решить.

Распаковываю сумку и достаю свою любимую игрушку – лисичку, кладя его на подушку, словно талисман, оберегающий меня от всех бед и несчастий. Вещей у меня почти нет, кроме тех, что на мне надето, но и спать в них я, конечно же, не могу. Поэтому снова заглядываю в шкаф дедушки и нахожу там старенькие ночнушки еще моей бабушки. Дедушка ничего не выбросил из ее вещей! Одежда ее аккуратно постирана, выглажена и бережно сложена внизу, на полке, словно драгоценность, которую он свято хранил всю свою долгую жизнь. Дедушка очень сильно любил мою бабушку. Они были вместе со школьной скамьи. Я хоть и была совсем маленькой, когда бабуля еще была жива, но очень хорошо помню, что дедушка никогда не повышал голос на свою любимую жену, всегда нежно ухаживал за ней и боготворил ее. Он буквально валялся у ее ног, готов был отдать за нее свою жизнь. Они были для меня настоящим примером любви и верности и остаются им до сих пор, ведь дед так и не смог оправиться от ее смерти и остался до конца своих дней один. Он не смог больше никого полюбить. Он мне как-то сказал, что настоящая любовь бывает только одна на всю жизнь. Я наивно верю ему. Я всегда ему верила, всем сердцем, каждой клеточкой души.

Не думаю, что бабушка бы возражала, если бы я взяла одну из её ночных рубашек. Бабушка никогда бы не осудила. Безмолвно шепчу ей благодарность.

Сбрасываю с себя свою одежду, аккуратно вешая её на спинку кровати. Ночная рубашка длинная, ниже колен, как старинное платье, пропитанное воспоминаниями о любви. Белоснежная, с нежно-розовым воротничком, а на левом плече – крохотный цветочек, словно привет из беззаботного детства, полного радужных надежд. Всхлипываю тихо, вспоминая, как она в этой самой рубашке читала мне сказки на ночь, ласково расчёсывая мои волосы.

Оставляю свет включённым, ведь здесь нет ночника, а в кромешной тьме я не смогу уснуть, даже если очень сильно захочу… Боюсь столкнуться лицом к лицу со своими страхами, которые так и норовят вырваться на свободу.

Забираюсь под одеяло, сжимая в руке телефон, словно спасательный круг, за который отчаянно цепляешься, чтобы не утонуть в пучине отчаяния. Устраиваюсь поудобнее, вдыхая запах старости, исходящий от белья, – словно аромат истории, бережно хранящей в себе и светлую радость, и горькую печаль. Но одеяло такое тёплое и уютное, словно ласковые объятия бабушки, которых мне так не хватает… Включаю на телефоне видео на YouTube, фоном, как колыбельную, убаюкивающую меня. Я не могу уснуть в звенящей тишине, она пугает меня до дрожи. Знаю, что это вредно, но ничего не могу с собой поделать. Ненавижу тишину. В ней можно расслышать каждый шорох, каждый звук, из-за которого потом будешь трепетать, как осиновый лист на ветру. Веду себя, как маленький потерявшийся ребёнок.

Прикрываю глаза, улавливая обрывки фраз из видео, словно шёпот ангела-хранителя, оберегающего меня от зла, от кошмаров, которые ждут меня во сне.

Засыпаю долго и мучительно, несколько раз просыпаясь в холодном поту, оглядываясь по сторонам, словно испуганный зверёк, почуявший опасность. Тревожное чувство не отпускает меня, словно зловещая тень, неотступно преследующая меня по пятам. Сон не идёт. Передо мной лишь бездна. Серая и пугающая, словно пропасть, в которую можно сорваться и исчезнуть навсегда. Непроглядная темнота. Ничего не видно, словно я в чёрной дыре, безжалостно поглощающей всё живое.

Ненавижу эту темноту, в ней живут мои самые страшные кошмары.