Глава 8

========== Глава 8 ==========

Комментарий к Глава 8

Глава посвящается богоподобному Намджуну и нежным Намджинам. Глава получилась немного большой, так что запасайтесь вкусняшками, кофеечком, и приятного чтения���. Просто мне так захотелось нежности, а Намджины для меня это и есть олицетворение нежной страсти. Так что не ругайте меня, мои дорогие читатели, и всегда помните мой девиз "Я не виновата, оно само из меня прет"

P.S. Если есть возможность слушать музыку в фоновом режиме - послушайте обязательно.

https://vk.com/wall593337655_140

https://vk.com/wall593337655_141

────༺༻────

Прекрасный английский парусник несся по синим волнам, под надёжным командованием капитана Ким Намджуна. Уже три дня, пассажиры корабля, ощущали на себе все прелести морского путешествия. Чимин никогда не плавал на корабле, хоть и жил, практически всю жизнь у моря, а Кёнсу кроме пруда и соседней реки, не видел больше водного пространства. Наверное, поэтому, юноши практически не сходили с палубы, жадно впитывая в себя всю необъятную красоту океана.

Индийский океан действительно красив своей тихой и спокойной синевой. Едва они вошли в экваториальные воды тёплого муссонного течения, погода переменилась, став мягкой и приятной. Солнце днями ласково пригревало, сухой ветер наполнял паруса, и вся водная гладь искрилась, как будто усыпанная миллионами кристаллов. А вечерами они наблюдали невообразимые по красоте закаты — огромный огненный шар спускался прямо в океан, окрашивая её в золотые и красные оттенки, а небо растекалось лилово-жёлтой рекой. Друзья затаив дыхание, наблюдали за потрясающим действом природы, обнявшись с Сокджином, стоя на корме палубы. А сам мужчина, взглядом нежно касался фигуры капитана, что стоял у руля гибкой древнегреческой статуей, сводя с ума расстёгнутой шёлковой рубашкой и чёрной банданой на голове. И как хотелось коснуться, прижаться близко-близко, и любить до потери памяти. Сокджин чувствовал, что это желание более чем взаимно.

После ужина в капитанской каюте, Намджун попросил их пока не ложиться спать:

— Сегодня первая ночь полнолуния. В этих водах оно просто необычайно красиво. Вы нигде не увидите такой луны, как здесь, — и смотрел пронизывающе жадным взглядом на Сокджина, голос становился глубоким и напряжённым. — Её притяжение сегодня ночью будет очень сильным. Уровень океана поднимется в разы, и будет ощущение, что корабль парит над ней. Я бы очень хотел, чтобы вы увидели это! — глядел, не отрываясь на прекрасного мужчину перед собой, отчего тот начал покрываться розовыми пятнами от возбуждения.

Кажется, что оба дышали в унисон, грудь у обоих вздымалась, руки дрожали. Намджун смотрел напряжённо, видно было, что он ждал... ждал ответа. Сокджин не поднимал глаз, отвернув лицо, он тоже был напряжён, ему как будто было трудно, будто он принимал судьбоносное решение... Юноши, не шелохнувшись и затаив дыхание, смотрели, и слова не говорили, будто их здесь нет! Только воздух в каюте — густой, сладкий, терпкий, что можно было брать руками...

— Мы придём! — после некоторой паузы сказал Сокджин, и посмотрел прямо в лицо, в глаза, медленно выдыхая и нежно улыбаясь. И снова тишина, никто и слова не сказал, а Чимину казалось, что видел в глазах капитана огонь любви, пожирающего его изнутри.

Через два часа они стояли на палубе, заворожённые лунной магией: огромный серебряный шар стоял над водой, протягивая свою лунную дорожку прямо к кораблю. Он был так близко, что казалось, до него можно доплыть за полчаса, и дотронуться рукой. Юноши видели тёмные впадины лунных морей и испещрённые кратеры мёртвых вулканов. Видели острые пики вершин и гладкую пыль равнин.

Намджун стоял позади них, и своим глубоким мягким голосом рассказывал им о небесном светиле, незаметно для других обвивая талию любимого сзади. Постепенно его голос становился тише, и в конце, волнующий шёпот коснулся только шеи Сокджина.

Кёнсу был потрясён до глубины души, так как ничего подобного он не видел в своей жизни, не чувствовал таких эмоций, и блестящими глазами, жадно впитывал всю красоту, всё волшебство момента, став пленником океана навсегда. Он думал, смотря на Чимина, как изменилась его жизнь с появлением этого прекрасного юноши. Ещё месяц назад он бегал по княжескому замку, выполняя все поручения с утра до ночи, не жалея ног. Он помнил, как семилетним ребёнком был продан собственными родителями в поместье князя, тем самым спасая его от голодной жизни, даря возможность, пусть и трудно, но жить. Помнил добрую женщину — мать князя, что пригрела его. Помнил самого князя — избалованного и капризного мужчину. И за все девятнадцать лет его жизни, он не переживал ни одного такого счастливого дня как сегодняшний, ни одной такой волшебной ночи, как сейчас. Он всем своим юным и чистым сердцем полюбил этих людей — доброго и нежного Сокджина, сильного и любящего Намджуна, прекрасного и искреннего Чимина.

Чимин смотрел на него, улыбаясь, сжал ему мизинчик, и глаза косил в сторону. И только тут Кёнсу увидел двух влюблённых, что забыв обо всём на свете, стояли, не дыша друг перед другом. Видел переплетённые пальцы и руку Намджуна на талии Сокджина. Юноша, тише воды, потащил завороженного Кёнсу, что не мог взгляда оторвать от профиля влюблённых на фоне огромной луны, вдоль борта, на другом конце палубы. Там, заговорщически хихикая и тыча локтями друг в друга, они продолжили любование прекрасной небесной картиной, тихо переговариваясь ни о чём. На палубе кроме них никого не было — только «смотрящий» наверху грот-мачты и лоцман у руля. Почти все матросы и члены экипажа спали в каютах и трюме. Для них экваториальное полнолуние стало почти обыденным явлением, которое они видели довольно часто. И для капитана тоже, но присутствие любимого человека делало сегодняшнюю ночь слишком волнительной.

Они с Сокджином были знакомы уже четыре месяца, а ощущения — одновременно, будто вчера впервые увидел и уже знаешь тысячу лет. Каждый раз как в первый: взгляд, улыбка, вздох, соприкосновение рук, импульсы по телу, огонь в чреслах, покалывания в пальцах... И ничего он с собой поделать не мог — жар страсти сжигал его изнутри, плавил все органы, мутил рассудок. Только любимый мог унять этот вулкан в нём.

Сокджин не мог найти себе места после ужина. Он не устоит, не сможет... Он безумно хотел и любил. Он помнил их первую встречу, каждый её момент, и никогда не сможет забыть их первый взгляд, когда глаза в глаза, понимая, что больше никогда не сможешь жить без него, без этих глаз, улыбки, рук — без него всего! И о том, что он тоже был мужчиной, думалось в последнюю очередь, и что самое пугающее — это не имело никакого значения.

Сокджин помнил, как неделю ходил словно пьяный, везде натыкаясь на этот взгляд, эту сногсшибательную улыбку; как через эту же неделю оказался в руках этого невообразимого мужчины, прижатый спиной к стене кабинета, а бледные губы искали его собственные, пройдясь по скулам, бровям, подбородку. Помнил, как жадно потянулся сам, цепляясь ему за плечи, сжимая судорожно пальцы. Помнил каждую последующую встречу, каждый шёпот, каждое прикосновение, каждый нежный, трепетный, страстный поцелуй. Помнил красную розу, что теперь являлась символом их любви. И невероятное ощущение, что это и есть правильное, нужное, важное — только он, только они. И теперь они стояли под этой огромной луной, посреди океана, глаза в глаза, рука в руке, сердце с сердцем в унисон и одно дыхание на двоих. Красная роза в его руках, что из-за пазухи, как собственное сердце достал и вручил. Сокджин и под пытками не сможет объяснить, как они оказались в его каюте. Он не отрывался от его взгляда ни на секунду, не отпускал его ладони ни на миг.

Одежда упала как ненужное, неважное. Поцелуй вобрал в себя всё — страсть, нежность, трепет. Руки как бесконечная ласка, взгляды как молнии, и ни секунды сомнения, неверия, неприятия. Мягкий белый хлопок ткани под ними нежно принимал горячие тела. Вокруг них лёг подушками, на которых каштан волос веером раскрылся. Укрыл нежным облаком крепкое тело беловолосого, что сам трепетно накрыл божественное тело под ним. Свеча ласкало обоих взглядом, подмигивала. Но так быстро становилось жарко, что белый хлопок спадал, спасаясь от пожара, подушки прыгали следом, и лишь натянутое покрывало клятвенно старалась выдержать до конца. Ох, какое самоуверенное! Никто не уцелеет этой ночью от огня их тел, даже свеча стыдливо потухла, не выдержав сравнения. Огонь поцелуев и нежность рук, сила толчков и трепет бёдер, тяжесть вздохов и лёгкость стонов.

Луна заворожённо заглядывала в окошко, не смея взгляда отвести от идеально переплетённых тел, что покачивались в такт волнам, бьющимся о борт; слушала, затаив дыхание, стоны, что были нежнее и слаще шума прибоя. И лишь страстный шёпот беловолосого мужчины, что навсегда вручил своё сердце, душу и жизнь одному единственному, как молитва, как священный стих, как вечная музыка.

Сокджин уснул на его груди. Он ласкал лицо любимого, закладывал взмокшую прядку за ушко, оглаживал влажную шею, невесомо касаясь покрасневших от поцелуев губ. Прижал сильнее, встречая рассвет, что только что слышал по секрету от прячущейся луны, о ночи их любви, и смотрел, не веря и ещё больше краснея над океаном. Но нет, правда! Капитан больше не один! Больше не будет один! Намджун нашёл: своего человека, свою судьбу, свою любовь, своё земное счастье. И солнце раскрылось ещё больше, ещё ярче, лаская морскую гладь, что соединила двух безмерно любящих мужчин.

Уже год как Намджун оставил военную службу во флоте Её Величества, дослужившись до звания капитана второго ранга. В свои двадцать семь лет, он был самым молодым капитаном, имеющий под командованием великолепный парусник и экипаж из восьмидесяти человек. И в том, что он достиг таких высот в морском деле, только его собственная заслуга. У Намджуна не было ни богатой и влиятельной семьи, ни титула, ни положения в обществе. Только безграничное уважение сослуживцев и покровительство адмирала Леннокса, под чьим командованием он находился, начиная от юнги на корабле, до помощника капитана. Намджун не раз участвовал в морских сражениях, проявляя немалую отвагу простым матросом. Его неординарный ум, врождённый талант и благородство, мужество и решительность не только в военном деле, но и в жизни, принесли ему почёт и уважение среди своих. Ему пророчили большое будущее. Адмирал видел его своим преемником, но не сам Намджун. Каким бы храбрым он ни был, юноша не отличался кровожадностью. Он не тяготел к карьере, не страдал алчностью, ему была чужда муштра и слепое подчинение. Он любил море и свободу. Поэтому, имея большое сердце, чистую душу и небольшие сбережения ушёл практически в никуда.

Но Леннокс не мог оставить его просто так, и сразу предложил, на выбор, протекцию в двух компаниях: торгового дома Минов, что в самой Англии, и банкирского дома Кимов, что уже во Франции. Обе компании предоставляли превосходные корабли, свободу в подборе команды, а главное — необъятные просторы сразу трёх океанов: Атлантического, Южного и Индийского. Пусть это было и глупо, но всё решила подброшенная монетка — Намджун доверился судьбе! И вот она — его судьба — лежала в его объятиях, уморенная после их ночи любви, встречая с ним рассвет в тёплом океане! А на ту подброшенную монетку, мужчина теперь просто молится, храня её в кожаном переплёте бортового журнала. И он безмерно счастлив!

────༺༻────

Ещё через три недели парусник пересёк условные границы Южного океана. Всё это время команда и пассажиры грелись под тёплым экваториальным солнцем, а Сокджин в объятиях капитана. Но никто из них не прохлаждался — все нашли занятия по душе: Сокджин неожиданно попросился на камбуз (корабельную кухню), Кёнсу назначили помощником шкипера, а Чимина парусным боцманматом.

Весь день юношей был расписан по часам. Кёнсу головой отвечал за порядок, чистоту и сохранность такелажа. Носился весь день как угорелый. Он думал, что его теперешнее занятие не очень отличается от предыдущего в поместье, но с единственной и существенной разницей — он делал всё с огромным удовольствием.

Чимин парил в облаках, в буквальном смысле! Он практически не слезал с мачт, к великому ужасу Сокджина. И за то, что юношу назначили парусным «смотрителем», Намджун получил по полной, вернее — просто не получил, ничего, целых два дня (ночи). Это уже заставило капитана практически поменять решение, но сам юноша так горячо просил обоих за своё новое место, что Сокджину пришлось, скрепя сердцем, полностью занятое богоподобным мужчиной и изнывающее от вынужденного воздержания, согласиться.

Юноша ничего не боялся: смело и дерзко поднимался по мачтам, ходил по реям как канатоходец, летел, крепко привязанный верёвкой за пояс, от одной мачты до другой, ловя слишком пристальный взгляд зелёных глаз одного молодого мужчины. Команда, не сговариваясь, дружно прозвала нового члена экипажа «морским ангелом», видя парящего юношу, крепко держащегося за канат, над головами, с развивающимися золотыми волосами, ангельской улыбкой и звонким нежным смехом.

Кёнсу сначала с опаской смотрел на «небесные» дела наверху, но в глубине души признавал, что его тянет неимоверно туда, наверх, к ветру в облаках. И вот, в один «прекрасный» день, с согласия капитана, Кёнсу оказался оплетённым верёвкой и руками Чимина за пояс, и утянутым на бушприт — носовую мачту, самую короткую. Его «покорение» корабельной вершины сопровождалось свистом и одобрительными возгласами матросов.

Косые паруса, туго натянутые ветром, несли корабль по ряби волн. Океан шумно приветствовал юношей, с силой ударяясь о борта и рассыпаясь белой пеной. Перед глазами Кёнсу открылся совсем другой океан — бескрайний, бесконечный, необъятный — не такой, как с борта корабля. И если не оборачиваться, то ощущение, что просто паришь над водной гладью, удерживаемым ветром... и руками Чимина. Друзья стояли, прижавшись друг к другу, вернее Кёнсу намертво вцепился в Чимина, а сам Чимин звонко смеялся, колокольчиком рассыпаясь вокруг, смотря на побледневшее лицо друга.

Не прошло и двух недель, как Кёнсу смело залезал на грот-марса мачту, зависая в смотровой корзине, обмахиваясь сигнальными флажками со смотрящими на фок- мачте. За такой короткий срок юноша изучил корабль вдоль и поперёк: корабельную палубу и такелажную, трюм и каюты, камбуз и кубрик. Он тенью ходил за могучим капитаном, впитывая всё, что он говорит, что и как делает. Через месяц путешествия Кёнсу мог без запинки перечислить мачты и реи, значение каждого каната и ванта, крутил натруженными руками брашпиль, и очень скоро стал практически полноценным членом команды корабля.

Намджун видя способности, а главное — неутомимое желание юноши, хотел оставить его матросом у себя. Но, в то же время, он не хотел, чтобы юноша был просто рабочей силой на борту. Намджуну хотелось, чтобы Кёнсу мог сам управлять кораблём, а для юноши, что не умел даже писать и читать, это было довольно трудно. Он говорил об этом с Сокджином, и они приняли решение, что Кёнсу должен учиться, получить хотя бы начальные знания грамматики, а после поступать в навигационную школу. Тем же вечером, мужчины поделились своими мыслями с Кёнсу, спросив, что он думает по этому поводу. А потом часа два успокаивали юношу, сотрясающегося в рыданиях от счастья, понимая, что он точно согласен.

Ночью, в каюте, юноша тихо лежал раздавленный собственным счастьем, шепча молитву небесам и легонько касался пальцами волос спящего Чимина. «Мой ангел-хранитель, мой маленький брат, настоящее чудо в моей жизни!» — шептал он в тишину ночи. Он не мог понять, чем заслужил всё это: этот океан, этого золотого ангела, этих прекрасных людей, это счастье, что разрывало его. Уйдя в свои мысли, он не заметил, что Чимин вовсе не спит. И вскоре оказался в объятиях своего ангела-хранителя.

— Кёнсу! Не бойся ничего! Ты самый смелый — после Намджуна — из всех людей, которых я знаю! Ты всё сможешь! А я буду рядом. И не только я, Сокджин тоже, и Намджун. Не думай о том, почему и зачем так переменилась твоя жизнь. Это судьба, Кёнсу...

— И я бесконечно ей благодарен! Благодарен тебе, Чимин, той диковинной штуке, что испачкала тебя и заставила меня подойти к тебе. — На эти слова, Чимин засмеялся, прикрывая рот, вспоминая этот момент, пока Кёнсу продолжал: — Я даже благодарен князю, что похитил тебя и сделал меня твоим слугой.

Чимин притих. Взгляд его тут же перевёлся с лица юноши на изумрудное кольцо, что не было снято за все эти дни. Только мысли и воспоминания теперь совсем другие: нет ни грусти, ни сожаления, ни сомнений. Он тоже боялся, но всё равно плыл, пусть не на встречу, но близко к чему-то, а может к кому-то? Юноша откинулся на спину, раскинул руки, и взглядом охватил лунный пейзаж за иллюминатором. Но, потом, встал и подошёл ближе. Луна теперь была другая, не такая как в тёплых водах Индийского океана. Скоро уже Атлантика распахнёт свои водные объятия. Даже вода стала другой — громче шумела, больше качала, порой окатывала с головой. А луна теперь всё чаще скрывалась за облаками и отдалялась всё больше. Чимин смотрел на неё, и невольно спросил: «Ждёт ли меня кто? Может, ты знаешь?». И, как будто в ответ, луна мгновенно выглянула из-за тучи, и блеснула ясно: «Знаю! Он смотрит сейчас на меня...»

Юнги лежал на сеновале, практически под открытым небом, сжимая письмо в руках, погружённый в свои мысли: «А нужна ли мне любовь?..», и смотрел на ночное небесное светило. Луна смеялась с них обоих. О! Она могла бы им многое рассказать — одному, что: «Нет, не ждёт. Ты сам его найдёшь!», а другому: «Собственное сердце вырвешь и отдашь, так сильно захочешь любви!». Но она промолчала. Она подождёт и сама своими глазами всё увидит!

────༺༻────

Через неделю корабль встретил, первый в жизни пассажиров, шторм. Его заметили с корабля ещё днём. Паруса были убраны, ванты укреплены, пушки привязаны, а Сокджин заперт в каюте. Потому, что он ни в какую не выпускал юношей на палубу. Но только хитростью им удалось улизнуть. Потом им, конечно, сильно попадёт от «мамочки», но пропустить грозу в океане они не могли.

Шторм шёл сплошной тёмной стеной. Внутри нее полыхали сине-белые всполохи молний. Раскаты грома слышались как пушечные выстрелы. Стена ливня надвигалась неумолимо, и через неё им нужно было пройти. В момент, когда их коснулась лёгкая изморось дождя, до шторма оставалось не более двух сотен футов.

Кёнсу, как привязанный, стоял за спиной капитана — этой непоколебимой глыбы уверенности и бесстрашия. Намджун крепко держал штурвал, лицо его было сосредоточенным, и он знал, что делал — это не первая его буря в море.

Чимин, вместе с другими «смотрителями», стоял у низкой палубы-опердек, крепко держась за канат, снова ощущая волнующийся взгляд зеленых глаз. Большинство матросов были привязаны ремнями к канатам, только тем, кому нужно было выполнять необходимые действия, стояли без страховки.

До стены остались последние пятьдесят футов. На палубу ворвался Сокджин, практически выбивший дверь в каюту, только один матрос сжалился над ним и открыл дверь. Он застывшей статуей посмотрел на ливневую полосу, что светилась изнутри разрядами молнии. Резкий порыв шквального ветра сбил почти всех с ног, только капитан и стоящий за ним юноша не шелохнулись ни на дюйм. Сокджин как прибитый стоял у стены гондека, ливень обрушился на них, оглушая и ослепляя. За секунду все промокли до нитки. И только громогласный крик капитана, отдающий приказы, был сильнее шума ливня:

— Раскрыть кливеры!

Боцманы бросились к бушприту, мигом раскрывая их. Косые паруса наполнились, и штурвал задал направление кораблю. Сокджин не сводил восхищённых глаз со своего мужчины, вмиг забыв о стихии: его мощная спина в напряжённой позе; его сильные руки с вздувшимися венами, что сжимали штурвал; его лицо античного бога, с которого стекали капли дождя и морских брызг. Плотно зашнурованный плащ, полы которого развевались от порыва ветра, обхватывал его статную фигуру. Волосы, мокрыми прядями облепляя столь любимое лицо, выглядывали из-под чёрной банданы на голове. Бледные губы были плотно сжаты, глаза прищурены, под напряжёнными скулами застыли желваки. И Сокджин не знал, от чего дух захватывает больше — от бушующей морской стихии или от фигуры, что была подобна изваянию древнего бога из легенд. Сокджина самого изнутри сотрясал шторм... шторм страсти.

— Опустить плавучие якоря! — даже сквозь бурю громыхал голос капитана. Тут же с двух сторон сбросились ручные якоря. — Распределить балласт лево руля! — командовал капитан и мешки с песком, привязанные к борту опрокинулись матросами.

Намджун ждал. Корабль выравнивался и шёл по левому борту, рассекая могучие волны. Плавучие якоря удерживали корабль от качки. Но это был не весь шторм, хоть волны были выше борта, и молнии полыхали ослепляющим светом, а уши закладывало от грома. Кёнсу, с дикими глазами и трясущимися руками, но в полной ясности ума, слушал каждое слово своего кумира, каждый его приказ, и даже пытался предугадать следующие его действия.

— Подшкипер — и Кёнсу понимает, что обращаются к нему.

— Да, капитан!

— Впереди волна пять валов. Действия рулевого в этот момент? — голос капитана был настолько спокоен и размерен, как будто они сидели за чашкой чая, а не посреди бушующего океана. Кёнсу лихорадило, но четко ответил:

— Поставить румпель-тали, капитан!

Улыбка Намджуна выглядела безумно, а взгляд был уверенным и одобряющим. Тут же пронёсся зычный приказ:

— Убрать кливеры, масло за борт, поднять плавучие якоря, выпустить фор-марса-рей и... поставить румпель-тали, — улыбка стала ещё шире.

Тут же команды капитана передались по цепочке от помощника до экипажа. Команда дисциплинированной суетой кинулась выполнять приказы. Чимина утянули в связке на фок-мачту выпустить парус, да так и остался там, на вантах, заворожённый бурей в океане.

Молнии метали искры так, что вода покрывалась сеткой белых всполохов, и казалось, что видны самые глубины океана. Гром от молний сотрясал разряженный воздух, и дух захватывало от мощи природной стихии. Но вот она — главная волна — пятый вал!

Когда Сокджин увидел в свете вспыхнувшей молнии эту стену воды, что неумолимо неслась прямо на них, то застыл в ужасе. Но через секунду кинулся искать своих «детей».

Кёнсу всё так же непоколебимой тенью стоял за спиной Намджуна. Не найдя Чимина, он кинулся к капитану. Тот указал пальцем на рею мачты. Сокджину показалось, что он поседел вмиг, увидев висящего поперек живота на рее Чимина. Сам юноша, крепко сжимающий ванты, и привязанный к самой рее, не боялся быть смытым волной. Он ждал эту волну, как чудо, как испытание...

Стена волны достигла корабля в считанные секунды, подняв его нос, накренив так, что все ухватились за всё, что попадётся. Сокджин почувствовал сильные руки на себе, и в тот же миг оказался зажатым между штурвалом и горячим телом капитана. Намджун рывком распахнул плащ, обхватывая им их обоих, и вцепился в штурвал, вдавливая в него своего мужчину. Сокджин крепко зажмурился, и так же ухватился — не за штурвал, а за руки богоподобного мужчины. И чуть было не скончался от страстного шёпота прямо в ухо:

— Открой глаза, любимый. Посмотри на эту волну. Она как ты — немыслимо прекрасна и неотвратима. Ты накрыл меня с головой, и я тону в тебе, хочу утонуть, захлебнуться тобой. Посмотри Джинн~и! Я пленник твоей неземной красоты! Я только твой! Ничто и никто не сравнится с тобой в этом мире. Даже эта бушующая стихия меркнет перед огнём твоей страсти, твоей любви... Взгляни, моя красная роза...

Снова огненная молния пронзила водную гладь, а Сокджину казалось, что это его насквозь пронзило. Каждая клеточка его тела откликалась на голос мужчины, жмущегося к нему. Он чувствовал каждую мышцу, каждый бугорок и впадинку этого тела. Он распахнул глаза в момент, когда корабль находился в наивысшей точке огромной волны и крен начинал выравниваться. Несколько долгих секунд корабль висел в воздухе почти всей кормой.

Всё в невесомости. Тела парят, не чувствуя притяжения земли. Чувство, будто внизу живота чёрная дыра, а сердце бухнуло прямо туда. Ноги были лёгкие, и в руки как будто перешла вся тяжесть тела. Корабль снова кренился, но теперь носом вперёд, устремляясь вниз. Непередаваемые ощущения полета сквозь долгие секунды невесомости... и резкое падение... Сокджин снова закрыл глаза, спиной прижался к мужчине, судорожно выдохнул весь воздух из лёгких.

— Дыши! — услышал он на ухо. Вновь распахнул глаза, увидел разверзнувшуюся бездну перед собой, и тут же услышал: — Посмотри на меня!

Сокджин смотрел — это лицо, что дышало любовью, эти губы, что опаляли жаром, эти глаза, что тянули в другую пучину... пучину страсти! Корабль полетел вниз по спине огромной волны, скрипя деревом, шумя парусами, лязгая металлом, но смотрящие друг на друга влюблённые ничего не видели и не слышали. И в самый момент удара корабля с морской гладью, Намджун поцеловал его отчаянно и страстно. Впился в губы с тихим рыком, прижался горячо, надавливая бёдрами. И Сокджин понял, что он так же покорится ему, как покорилась это огромная волна, как покорилась эта стихия.

Такого дружно охающего гвалта команды Чимин ещё не слышал никогда, сам невольно присоединяясь к нему своим звонким криком. Он висел на рее внизу, вцепившись в неё руками и ногами, как обезьянка. Но во время крена корабля, резко перевернулся, обхватывая её сверху. Чимин почувствовал, как падал, вместе с остальными в морскую бездну. Корабль с такой силой врезался в бушующую водную гладь, что юноша собственными глазами видел поднявшуюся водную стену по бокам корабля, не меньше четырех футов. Разряд молнии снова пронзил бурю, и Чимин увидел в водной стене мелких морских обитателей и широкие листья ламинарии, поднятые штормом со дна океана. Через несколько секунд, вся эта стена, по обе стороны корабля, обрушилась на них со всей мощью, пригвождая всех к палубе. Даже непоколебимо стоявший до этого Кёнсу, лежал распластанным, выплёвывая морскую воду.

Но Намджуна не сломит никакая буря. Он с ней был на «Ты», и всегда с уважением относился к морской стихии, принимал её правила, не заигрывал, не проклинал. А океан отвечал ему тем же. Ещё ни одно судно под командованием капитана Кима не утопло, даже серьёзных повреждений не получило. Вот и сейчас, корабль как пробка вылетел из морских объятий на водную гладь.

Сокджин дрожал в его тисках, не поднимая глаз, вцепившись в его руки, силу которых он испытал в полной мере. Корабль всё ещё качало. Ливень слегка утих. Но надо уже выбираться из бури. Сокджин на трясущихся ногах, попытался обернуться к мужчине, наклоняя голову к его лицу, медленно повернулся туловищем, цеплялся за запястья, предплечья, плечи. Обхватил шею, со стоном на приоткрытых губах, упал к нему на грудь. Он весь дрожал, мокрый с головы до ног, сердце бешено билось в груди, в голове взрывались звёзды от пережитых эмоций, а внутри — буря, не меньше той, что он видел. Он смотрел в лицо своего бога, что такой же мокрый, но твёрдо стоящий на ногах, и слабо улыбался ему. И хотелось снова припасть к губам, да только последняя кроха здравого смысла кричало, что они были на палубе, в окружении таких же мокрых и дрожащих матросов. Невероятным усилием, Сокджин отвёл лицо, всё ещё дрожа, и нашёл взглядом лежащего Кёнсу. Понёсся к нему, но ноги не держали.

— Тилль! К штурвалу! Принимай командование, — капитан обратился к стоящему неподалеку помощнику, молодому офицеру.

— Есть капитан, принять командование, — послышался чёткий ответ молодого человека, с лёгким немецким акцентом.

────༺༻────

Намджун подхватывает любимого под ноги, и несет на руках через всю палубу к каюте, нежно прижимая к себе. Он ни разу не покачнулся, не уронил под порывом ветра, не оступился. Занес в темное помещение, усадив на стул, стал снимать мокрую одежду. Снимает, а сам гладит нежно, горячо, как будто растирает кожу. Сокджину совсем не холодно. Сокджину жарко, он весь пылает... горит...

— Джинн~и, ты ляг пожалуйста. Ты горячий... я позову лекаря... — но не успел капитан досказать, его перебивают дрожащим голосом:

— Мне не нужен лекарь!.. Мне нужен ты!.. Я лягу... с тобой!

Намджун замирает. За бортом еще шумит буря, корабль еще не вышел из шторма. Он слышит крики матросов исполняющих приказы помощника, окрики самого Тилля, шум дождя стучащего по палубе, громы молний... и стук собственного сердца, заглушающий любые звуки вокруг.

Смотрит на дрожащего Сокджина, в его глаза полыхающие безумным огнем, лихорадочный румянец на нежном лице, на пухлые губы, приоткрытые в ожидании страсти.

— Ты сказал, ... что я как волна... Намджун... ты океан...необъятный, могучий, глубокий... Без тебя не будет меня! Я покорен тобой!.. Навеки!..

Вмиг в голове Намджуна становится пусто, он не помнит ничего, забыв о долге капитана, о корабле и экипаже, о шторме бушующем за окном. Перед ним новая буря, посильнее той, что он видел. Перед ним новая волна, более прекрасная и непреодолимая чем та, что он пережил.

— Джин?.. — хриплый шепот мужчины, что просто не дышит, сгорая под пылающим взглядом любимого.

— С тобой... — ответный тихий шепот прекрасного и нежно влюбленного Джина.

Намджун медленно поднимается с колен, возвышаясь над любимым. Стягивает с плеч тяжёлый, мокрый плащ, что с влажным хлюпаньем падает к ногам.

— Ну, Джунн~и! Не высохнет же!.. — неожиданно Джин бросается к нему под ноги на колени, тянется руками к плащу, и застывает...

Он медленно поднимает лицо наверх, смотрит на мужчину сглатывая, и в глазах его огонь и решимость. Руки его тянутся к бедрам Намджуна, цепляются за мокрую одежду, пальцы тянутся по внешней стороне бедер к паху мужчины. Намджун не дышит, не смеет вздохнуть, смотрит вниз на прекрасное лицо, на подрагивающие губы, в глаза, что так покорно смотрят на него. Сокджин у его ног, на коленях, и он понимает, что задумал его любимый. Он никогда не посмел бы просить его о такой ласке, Джин у него такой стеснительный, робкий, но ласковый и податливый. И все его несмелые прикосновения ограничивались нежными объятиями и трепетными поцелуями.

А сейчас он сидит перед ним, и пальцы тянут шнуровку брюк. Кожаная бечевка, сырая от воды, плохо проходит сквозь отверстия в брюках, но Джин не сдается, ловко вытягивая каждую нить. Он тянет мокрую насквозь рубашку, наверх, проводя горячими ладонями по коже мужчины...

— С-сними... прошу... — и так преданно заглядывает в глаза.

Намджун покоряется. Обхватывая края рубашки, снимает через голову вместе с банданой, что тоже мокрой тряпкой падают к ногам. Сокджина снова трясет, от открывшейся перед ним картины. Пальцы тянутся наверх к животу, проходят по прессу, оглаживают крепкую грудь. Щекой прижимается к коже живота, ластится, трется. Губы оставляют горячий поцелуй на самой кромке паха, язык скользит к пупку, снова нежно целуя. Судорожный выдох стоящего мужчины, заставляет сокращаться мышцы живота и пресса, от чего Джин опаляет кожу обжигающим дыханием. Намджун не почувствовал, как руки любимого вновь оказались внизу, и уже тянули прилипшие брюки вниз. Он смотрит и видит, как медленно, дюйм за дюймом оголяются бедра, как выглядывает налитая кровью головка, как колом стоящий член полностью освобождается, покачиваясь от тяжести. Чувствует, что мокрые штаны застряли на коленях, а Джин больше не может сдерживаться. Он щекой жмется к члену, трется лицом, вдыхает терпкий аромат, дышит на него горячо. Пальцы снова на бедрах. Одна рука обхватила полушарие крепких ягодиц, впиваясь в него, другая трепетно обхватывают основание мужского достоинства. Он проводит членом по своему лицу, направляя ее рукой, головкой проводит по губам, целует ее, пальцы ласкают ствол, опаляет дыханием. Глаза Джина прикрыты, губы раскрыты, дыхание короткое, легкие стоны слетают с них.

У Намджуна подкашиваются ноги, его неимоверно трясет. Он, сильный мужчина, устоял в полный шторм, устоял перед пятиваловой волной, не дрогнул перед падением в бездну. А теперь не сможет устоять перед ним, своим любимым, перед его губами, дыханием, страстью...

Сокджин со стоном заглатывает головку, языком обведя вокруг него. Хриплый рык срывается с губ стоящего мужчины, тело сотряслось сгибаясь, руки, ищущие опоры, цепляются на плечи любимого. Джин насаживается ртом чуть глубже, и распахивая глаза, смотрит на хрипящего мужчину над собой. Он нежно обхватывает ладони на своих плечах, и заводит его пальцы в свои волосы. Смотрит так нежно-трепетно, так ласково...

Намджуна потряхивает основательно — от взгляда, от рук, от губ натянутых на его достоинство. Понимает, что любит безмерно, что жить не сможет, дышать не сможет без него... Сокджин тянется вперед еще глубже как может. Пальцы снова на ягодицах — мнут, царапают, ласково гладят. Снова, со стоном, медленно, тянется назад, практически выпуская член изо рта. Выпячивает губы на головке, целует нежно, влажно. Руки поднимаются к пояснице любимого, оглаживают, спускаются к паху, пальцы скользят в лобковые волосы — короткие, жесткие и светлые. Снова ластится лицом по члену.

Намджун не выдерживает. Рывком поднимает любимого с колен. Джин медленно приходит в себя, затуманенным взглядом смотрит — не понимает, но не отступает. Он все еще в панталонах. Так же медленно он снимает их, расстегнув каждую пуговку, смотря прямо в глаза, и начинает пятится назад. Намджун, как завороженный, делает шаг вперед, за ним. Но забыл, что мокрые брюки, все еще висят на коленях, и чуть не грохается на пол. Чертыхаясь, рывком сбрасывает их и решительно идет за ним.

Джин чувствует спиной стол, что подвешен на канатах к перекладине, как и все столы на корабле. Он садится на него, обхватив руками канаты и откидывается спиной, свесив ноги. Локти опоясывает канатами, вытягивает шею, зовет взглядом...

Намджун сходит с ума. Тяжелыми медленными шагами, словно пьяный, идет к нему. Обхватывает бедра любимого, тянет на себя. Стол, словно качели, колыхается ему навстречу. Джин поднимает длинные, стройные ноги, закидывает ему на плечи. Намджун пристраивается. Багряная головка у трепещущего нутра, что сжимается в ожидании, в нетерпении. Мужчина так же обхватывает канаты, оплетая ими руки. Первый толчок судорогой проходит по их телам, криком выходит из горла. А потом начинается сумасшествие — медленное, тягучее и страстное сумасшествие.

Намджун склоняется, все так же опираясь на канаты, широко расставив ноги. Джин скрещивает щиколотки вокруг его шеи, практически складываясь пополам, крепко прижимая колени к животу. И они начинают качаться — как на волнах, цепляясь за канаты, подмахивая бедрами, помогая себе руками. Тянутся за поцелуем, когда любовные качели несут их друг другу. Они «качаются» медленно, но амплитуда взмахов все шире, скорость больше, стоны громче. Джин буквально насаживается сам на горячий пульсирующий пик своего мужчины, а Намджун принимает его, твёрдо стоя на ногах, все сильнее и сильнее сжимая канат, с хриплыми стонами смотря в глаза любимому. Больше невозможно припадать к губам, так скручивает их тела подступившая эйфория. Пальцы побелели от канатов, ноги дрожат, подкашиваются. Джин выгибается на столе, протяжно выкрикивая имя любимого так громко, что, наверное, слышал весь корабль. Намджун из последних сил впивается в веревки с такой силой, что одна не выдерживает, лопается, и стол накреняется. Но мужчина обхватывает ноги своего любимого, другой рукой, что освобождает от каната, держит за поясницу, зовет тихо по имени:

— Джинн~и, посмотри на меня! Обними меня, любимый...

Джин отпускает дрожащими руками канаты, тянется к нему спуская ноги на его поясницу, обвивает плечи и плачет. По его телу все еще проходят импульсы оргазма, и стоны вперемешку с всхлипами прекрасны. Намджун прижимает его к себе сильно, обхватывая под бедрами. Он все еще внутри него, он все так же возбужден, хоть и испытал сладкую эйфорию с любимым. Но хочет еще, еще и еще... пока это буря за бортом танцует, пока волны их качают, пока молнии импульсами пронизывают весь океан.

Намджун чувствует как обмякло тело в его руках, как успокоилось дыхание любимого. Он держит его все еще на весу, пальцами нежно оглаживая бедра. Делает на пробу легкий толчок, крепче прижимая. Тело Джина мгновенно откликается — руки оживают, взгляд загорается, ноги сильнее оплетают. Снова толчок, и снова синхронные стоны, снова импульсы страсти. Нутро Джина мягкое, влажное, горячее — пульсацией отзывается на каждое движение бедер любимого мужчины.

Они все еще стоят у стола. Джин тянется рукой к уцелевшему канату, вновь оплетая его. Второй рукой шарит по воздуху, находит обрубок порванной веревки, хватает его, наматывая на кулак — и все это — ни на миг не отрываясь от глаз мужчины, что усиливает свою толчки.

И вновь начинаются «качели», но теперь вертикальные. Джин, напрягая мышцы рук, подтягивается в локтях вверх, мягко и плавно опускаясь на столь желанный орган страсти. Намджун крепко держит его под ягодицами, раздвигает их мягко, входит сильно и быстро. И теперь губы находят друг друга, впиваются страстно, сплетаются языками, делятся вибрацией стонов, вдыхают воздух отдаляясь лишь на миллиметр друг от друга. Экстаз накрывает быстро, сшибая с ног Намджуна, что с утробным криком сам цепляется за канат, хватаясь поверх рук Джина. Они буквально висят на них. Слабым отголоском сознания, Намджун думает, что надо дать премию шкиперу, за выбор качественного материала, и хрипло, тяжело дыша, смеется.

Джин опускает ноги с его поясницы, обхватывает руками взмокшую спину, снова ластится, целует шею, плечи, подбородок — «благодарит» за счастье, за дни и ночи любви, за нежность и ласку. Его несут к постели, подняв на руки, трепетно прижимая, легко целуя в ответ.

Едва их тела коснулись постели, «благодарность» Сокджина усиливается. Он целует упоительно, улыбается счастливо сквозь поцелуи, жмется сильнее, руки оглаживают крепкое тело. Он легко, без напора, толкает мужчину на спину, заставляя расслабится под ним, и седлает его бедра, легко расставляя колени вдоль вытянутых ног любимого. Нежно трется тазом о пах несколько раз, медленно, с легкой улыбкой. Руками трепетно проводит по его бокам, груди, предплечью.

Сокджин прекрасен: нежная кожа без следов загара, что в полной темноте светится как мрамор, лишь всполохи молний за бортом освещают их тела. Плавные очертания плеч, округлость груди переходят в невероятно узкую талию и мягкий живот, в трепещущие белые бедра и сладкие ягодицы. Длинные, стройные ноги, согнутые в коленях, плотно прижаты к ляжкам лежащего под ним мужчины. Ладонями он упирается ему в грудь, слегка свесив голову и опустив плечи и смотрит так нежно, что сердце Намджуна сжимается от сладости их ночи, от трепета их соития. И ему хочется, чтобы этот взгляд был с ним всегда, на всю жизнь, рядом...

— Джин!.. Я люблю тебя... бесконечно люблю!.. — горячий шепот беловолосого как молитва — Джинн~и... ты моё всё — моя жизнь, моя судьба, мой мир... — и тянется ладонями к лицу любимого, обхватывая его, подтягивается вверх вслед за руками приближаясь к губам, целует, передавая с ним всю свою любовь, свои чувства. Сквозь поцелуй, он чувствует влагу на щеке любимого — он плачет — от счастья, от нежности и чувственности. И это больше слов говорит об ответных чувствах. Они прижимаются друг к другу:

— Намджун!.. — столько отчаянной нежности в этом имени, сквозь всхлип и горячее, судорожное дыхание.

Джин откидывается назад, вытягивая шею, отбрасывая длинные отросшие волосы на плечи, что взмокшими прядками возвращаются на лицо, едва он вновь переводит взгляд на любимого. Намджун так же полусидя, напрягая мышцы пресса, обхватывает талию Джина, слегка сгибает колени, заключая восхитительное тело над собой, в своеобразную напряженно возбужденную дугу. Приподнимает любимого, направляет рукой свой член в него, на который Джин, с громким стоном, опускается сразу. И, вдруг, смеется — тихо и счастливо:

— Я так счастлив, Намджун Так счастлив! С тобой... только с тобой! Навсегда! — взмах ресницами, и сияющая слеза скатывается по щеке; взмах бедер, и счастливый смех продолжается протяжным стоном.

Намджун целует, вбирая стон в себя. Напрягает бедра, толкается глубже, сжимая талию любимого, властно насаживая это нежное, мягкое, трепещущее тело, задает ритм, которому Джин подчиняется беспрекословно. Он, то падает ему на грудь, то вновь поднимается, оплетая его плечи, заглядывает в глаза, что полыхают, горят желанием, обжигают его, так, что Джин не выдерживает, с криком откидывается на согнутые колени любимого, вскидывает руки к своему лицу, кричит сладко, зачесывает взмокшие волосы назад пальцами, оттягивая. Насаживается так сильно, так глубоко, полностью во власти рук своего мужчины. И так ему вкусно от всего этого, что он с хищным рыком впивается ногтями в локти любимого. Намджун от боли расслабляет руки на талии, и чувствует как ставшие словно стальными бедра Джина, набирают темп, как с силой опускаются на член. Ногти, все так же больно, цепляются за руки, рывками поднимаясь по предплечьям, впиваются в плечи, обхватывают шею, сжимая ее, душат. Губы впиваются, зубы прокусывают плоть, пальцы теперь в белых волосах, сжимают, тянут. Ошеломляющий экстаз накрывает мужчин, что даже крика не выходит из горла, даже хрипа... только судорога скручивает их, так, что дышать невозможно.

Долгие минуты, они не могут расцепиться, разделиться друг от друга. Смотрят друг на друга, дышат тяжело. И только когда их легкие могут полно принимать воздух, тела начинают понемногу мякнуть. Намджун медленно откидывается на постель, нежно утягивая любимого на грудь. Джин ошеломленно растекается по груди мужчины. Они молчат. Только оплетают друг друга руками, и лежат тихо.

Джин поднимает глаза, и смотрит в каютное окно: ливень еще шумит, но шторм уже за спиной, и молнии полыхают вдали. Он чувствует как руки любимого гладят его спину, как тело под ним, в тягучей истоме еще горит трепетным жаром.

— Джунн~и... ты должен идти к команде. Я так бессовестно удержал тебя!.. Не подумал ни о чем... Там Чимин и Кёнсу! Как я мог забыть о них? — горестный вздох распластанного на груди мужчины заставляет Намджуна улыбнуться. — Мне кажется, я не смогу ходить ближайшие дни — хрипло, чуть скрипуче смеется Джин.

Намджун и сам понимает, что, действительно, надо идти, убедится, что все в порядке, задать курс, расставить дозорных и проследить за юношами, что пережили первый шторм в их жизни. Он снова улыбается своим мыслям, но так не хочется размыкать рук, не хочется покидать тепло любимого человека, хочется еще раз испытать нежный трепет. Джин чувствует это. Он сам поднимается с его груди, целует в уголок губ...

— Иди...

Намджун переворачивает его на спину медленно, осторожно, целует глубоко и страстно:

— Я хочу тебя еще раз... нежно... с поцелуями и объятиями... как ты любишь. Хочу тебя... — и гладит по волосам, смотря в эти сияющие глаза.

Джин улыбается самой красивой улыбкой на свете, смотрит так же нежно, ласкает ладонью щеку любимого:

— Я буду ждать... — тихий ответ обещает новое бесконечное счастье.

И снова поцелуй, как обещание, как ожидание, как продолжение...

Намджун достает первые попавшиеся брюки из привинченного к полу сундука, одевает их. На голый торс накидывает капитанский камзол не застегивая, натягивает сырые сапоги и выходит в ливень.

Едва капитан появляется на палубе, все просто замирают. Дух захватывает от вида мужчины, что словно подобно древнеримскому божеству идет к штурвалу. Незастегнутый камзол развевается, оголяя мощную, обнаженную грудь, волосы, потемневшие от влаги, мокрыми прядями колышутся по ветру. Шаг твердый, уверенный, спокойный. Взгляд как сталь — острый, пронизывающий. Если бы они были на военном корабле, капитана отдали бы под трибунал за такой вид. Но на своем корабле Намджун царь и бог! И никто ему не указ!

Но не это главное. От мужчины за версту несет любовью и страстью. Даже слепой понял бы, что капитан только что вышел из любовных объятий, что совсем недавно пережил страстную схватку. Тело мужчины излучало свет, он прямо светился мужской силой и энергией. Легкий пар шел от его горячей кожи под дождем, что еще дышала страстью. Но даже ливень не сможет смыть следы нежных поцелуев и трепетных прикосновений.

Некоторые отчаянные матросы присвистнули одобряюще, бросая завистливые взгляды на капитана. Другие стыдливо прятали широкие улыбки, одобряюще кивая. Но и тех и других, почему-то, распирала гордость за капитана, что оказался настоящим мужчиной, не дрогнувший ни перед штормом, ни перед страстью.

Намджун видит счастливо сузившиеся глазки Чимина, что свисал уже с бизань-мачты, его красивое лицо, на котором цветет прекрасная улыбка, и понимает, что юноша счастлив за них. Легкий кивок капитана, как благодарность за то, что поддерживает, не осуждает. И такой же кивок в ответ, как пожелание сберечь чувства, сохранить их.

Он видит широко распахнутые, удивленные глаза Кёнсу, но сколько в них неприкрытого восхищения. Юноша в восторге от капитана, что не скрывает свою любовь, свою страсть, который так смело говорит об этом миру. Он ошарашен, восхищен и покорен.

Намджун принимает командование, слушает доклад помощника, а у самого Тилля глаза все к бизань-мачте тянутся, дыхание сбивается видя потемневшее от влаги золото волос. Капитан видит, что все в порядке: паруса раскрыты в правильном направлении, плавучие якоря подняты, рулевое укрепление убрано и лоцман крепко держит штурвал.

Сверив с помощником координаты и направление по компасу, Намджун снова передает командование Тиллю, и в сопровождении шкипера, Кёнсу и нескольких матросов, идет осматривать корабль на наличие повреждений.

У Чимина руки дрожат и немеют пальцы от работы. Он насквозь мокрый и замерз, но стойко доводит дело до конца. Он очень старается, и в конце, получает одобрительный отзыв боцмана. Связки уже нет, и многие спускаются по канатам и мачте. Но, вдруг, видит как некоторые садятся на рею и спиной катятся по парусу вниз, приземляясь прямо на палубу. Чимин смотрит — высота не более двух с половиной футов. «Я смогу!..» — решает он, и катится с визгом по парусу, прижав руки к груди. Он сжимается готовясь к «приземлению», но чувствует, что его обхватывают под спиной и ногам, прижимая к крепкому телу. Он удивленно вскидывает голову и сталкивается с горящим зеленым взглядом помощника капитана, молодого немецкого офицера Альбрехта Тилля. Руки не спешат отпускать его, даже сжимают чуть крепче.

— Осторожнее, господин Паке! Это опасно. Вы гость на корабле, а не простой матрос, — высокий молодой голос с акцентом, звучит усмешкой, а зелёные глаза горят желанием. О! Чимин знает этот взгляд! Видел не раз в чёрных глазах другого мужчины.

Его все-таки ставят на палубу, с неохотой выпуская из рук.

— Я бы справился, но спасибо за заботу. — вежливо благодарит юноша.

— Вы замерзли! Могу я Вас проводить до каюты? — Тилль решается на конкретные действия.

Чимин широко улыбается глядя на молодого офицера, и глаза его сияют озорством. Длинные волосы собраны в пучок на затылке, мокрые прядки прилипают к лицу, золотые колечки-сережки сверкают в ушах, губы, растянутые в улыбке, манят, блестят от влаги. Даже посреди этого дождя, мокрый и грязный, Чимин — это олицетворение искушения и невинности. У Альбрехта сердце ёкает, в который раз, от этой улыбки.

— На Вас лежит командование, господин Тилль. Вы не можете сейчас покидать палубу, — Чимин смотрит с веселой усмешкой, понимая, что ткнул в помощника его же ошибкой, но добавляет чуть серьезнее. — Не стоит воодушевляться примером капитана. Не нужно!..— Чимин надеется, что офицер все понял, и не будет предпринимать дальнейших действий в его сторону. — С Вашего позволения, господин помощник, удаляюсь в каюту. Я действительно замерз. Еще раз благодарю за заботу, — Чимин откланивается лёгким кивком и уходит, оставив вмиг удрученного офицера одного.

Тилль все понял, и тот факт, что юноша близок капитану, тоже сдерживал его, но сердце все равно беспомощно стучало при виде Чимина.

*

Через час, в каюту где лежал греющийся Чимин, завернутый в мягкий теплый плед, вернулся Кёнсу, практически валясь с ног. Юноша подбегает к нему, помогает стягивать мокрую одежду, растирает его сухим полотенцем, напяливает чистую рубашку, и утягивает на койку, под теплый плед.

— Через два дня остров по курсу, — говорит еле плетя языком Кёнсу — мы там остановимся на несколько дней. Мы сможем почувствовать землю под ногами, Чимин!.. — устало смеется юноша.

— Если бы не ты, сегодняшнего дня в моей жизни не было бы, Чимин! Я бы не пережил ничего из того, что я сегодня почувствовал! Я так счастлив, Чимин! — тихо шепчет юноша — У меня не было семьи, наверное никогда, даже когда жил с родителями. Теперь, чувствую, что есть. Ты моя семья, Чимин~и! И Намджун моя семья!.. И Джинн~и... Я вас очень люблю!..

— Кёнсун~и!.. И я... и я тебя очень люблю!

Они засыпают улыбаясь друг другу, забывая обо всем на свете.

Чимину снится сон... Он лежит в стогу душистого желтого сена — мягко, тепло, ароматно. Он весь сам мокрый, соломинки липнут к нему, застревают в волосах. Чужие, холодные руки обнимают его, гладят, ласкают, прижимают сильно к такому же мокрому телу. Прохладные губы целуют нежно.

Затем он оказывается стоящим у цветущего дерева, прижатый спиной к шершавой коре. Гибкие ветви с душистыми белыми цветками тянутся к его лицу, проводят по щекам, шее, плечам, как будто ласкают его. Горячие ладони стискивают бока, спускаются к бедрам. Чужое горячее дыхание на шее, губы сухие горячие целуют упоительно, цветы практически душат...

Дальше он стоит посередине незнакомой комнаты, где стоят узкие скамейки. Он весь в белом. Солома на полу рассыпана, над головой венки из белых цветов, кто-то плачет сильно, но кто — не видно. Его берёт за руку кто-то, подносит ладонь к чужим бледным губам, целует и на него начинает сыпаться дождь из жемчуга. Он стоит под этим дождём, ему больно, жемчужины начинают хлестать сильнее, ему очень больно, он плачет... Кто-то накрывает его темной плотной тканью, защищая от каменного дождя. Он поднимает глаза вверх... смотрит... Чонгук... он тоже плачет...

Чимин резко просыпается...

— Чонгук!.. — от тихого вскрика проснулся Кёнсу.

— Что, Чимин? Что случилось? — юноша не на шутку встревожен.

— Плохой сон привиделся. Не волнуйся, брат, все хорошо.

— Ты назвал меня братом?!..

Кёнсу ошарашен. Сон как рукой сняло. Он кидается ему на шею.

— Да, ты мой старший брат. Ты не помнишь? Ты первым назвал меня маленьким братом!

— Ох! — только и смог вымолвить Кёнсу, широко улыбаясь — Так, что приснилось моему братику?

Чимин немного тушуется, трет голову от болезненных ощущений во сне:

— Жемчужный дождь... — выпаливает он.

— Жемчуг? Так это хорошо... это очень хорошо. Жемчуг во сне к большому счастью, к богатству. А жемчужный дождь это много-много счастья. Ты будешь счастлив мой маленький братик!

— Мне было больно и я плакал. — тревожно говорит юноша.

Кёнсу смеется ярко, откидывая голову, потом смотрит внимательно, обхватывая лицо прекрасного юноши и говорит волнительно:

— Тебе будет очень хорошо! Тебя ждет великая радость, мой брат!

— Там был Чонгук. Он укрыл меня от жемчужного дождя.

Кёнсу насторожился и серьезно смотрит:

— Он помешает... попытается помешать. Но, я уверен, все будет хорошо!

Чимин слабо улыбнулся. Они обнялись, но больше не смогли заснуть.

— Чимин? Ты видел капитана? — тихо шепчет Кёнсу — Он вышел из каюты подобно дракону Ену, богу моря. Он был восхитителен! Мне кажется, что у них с Сокджином была большая любовь, что он испытал большое волнение и наслаждение.

Чимин снова смеется, стыдливо пряча лицо ладонями.

— Была, не сомневайся, еще какая любовь! Мне кажется я слышал на рее крики хёна, ... и не только я...

— Крики?!

— Да!.. От большого счастья. — прыскает юноша смехом, и еще больше смеется смотря на испуганно вытянутое лицо брата.

А сам Сокджин в это время снова горел в объятиях своего бога моря. Намджун снова его любил, как и сказал, нежно и сладко... Вся их мокрая одежда сушилась, аккуратно развешанная Сокджином. Вокруг горели свечи, постель заново заправленная, и сам Сокджин чистый от пота и грязи, сладко пахнущий мылом с корицей.

Как он стоял голый под проливным дождем на корме, на узком балкончике капитанской каюты и мылился, счастливо смеясь и трясясь от холода, он будет вспоминать еще долго. А сейчас только любовь, только наслаждение, только его бог...

────༺༻────

Маленький остров, появился в тумане Атлантики, маня волшебными очертаниями. Едва с грот-брам-реи донеслось громкое «Земля! Прямо по курсу!..», все высыпали на палубу, хотя большинству этот остров был знаком. К обеду, когда корабль подплыл к острову, солнце вовсю сияло, пригревая истосковавшихся по земле обитателей корабля.

Шлюпки были спущены, набитые пустыми бочками и ящиками, которые нужно было наполнить пресной водой и фруктами. Тилль снова оставался за капитана на корабле, и снова тоскливым взглядом провожал золотистую макушку в шлюпке.

Чимин и Кёнсу сидели в числе первых среди матросов, жадным взглядом впиваясь в приближающийся силуэт песчаного берега. Едва нос шлюпки, взрывая влажный песок, коснулся земли, юноши выпрыгивают вместе держась за руки, и с таким криком несутся по берегу, что пугают прибрежных птиц. Они скидывают сапоги, разбрасывая их, впиваются пятками в песок, чувствуя каждую песчинку кожей. Кёнсу шагает немного пошатываясь, еще неуверенно, как будто качается на палубе. Чимин смеется с него, ухахатываясь, держась за живот, падает на горячий песок, катается по нему все еще смеясь.

Даже бывалые моряки умилялись со смеющегося юноши, что златошерстным котенком валялся на песке. Чимин был счастлив...

Капитан Ким на руках занес своего любимого на остров, не дав ему намочить ноги в мелководье берега. Джин, умирающий от смущения и счастья, ради приличия ворчащий, но внутри весь трепещущий от поступка своего мужчины, прижимался к нему нежно.

Кёнсу умирал с этой пары, восхищенно смотрел на них — двух морских божеств — дракона Ена и богини Мульхальми.

Сокджин просто расцветал в любви, от его одухотворенного лица невозможно было отвести глаз: глаза сияли ярче полуночных звезд, губы, не успевавшие остыть от поцелуев, алели розой на бледном лице, волосы, отросшие ниже плеч, густой и блестящей волной струились каштановым светом, что на солнце блестели темным медом. Тело его, что каждую ночь сжимали в страстных объятиях, стало легким и невесомым, со сшибающий с ног грациозной походкой. Капитан с ума сходил, от своей собственной реакции на любимого. Он каждую ночь нежно и страстно брал его, осыпая трепетной лаской, шепча бесконечные слова любви... а все мало... И каждое легкое прикосновение, как взрыв звезды, каждый взгляд как первый...

Матросы, смастерив ручные носилки на берегу, захватив пустые бочки, отправились вглубь острова, к источнику пресной воды. Полностью наполнив емкости, лишь потом, скинув всю одежду, кинулись в реку, и купались до одури, шумя, кряхтя, брызгаясь, топя друг друга в шутку. Капитан и офицеры экипажа, ушли на охоту. Остров огласили выстрелы и потянулся запах пороха. Сокджин с юношами и еще несколькими моряками, отправились на поиски фруктов.

Сам остров был небольшим — его можно было пройти поперек за полдня, а вокруг — за сутки с небольшим. С запада от африканского континента остров отделяло меньше шестисот миль. С северной стороны на острове были довольно скалистые холмы, защищавшие от холодных ветров Атлантики. Буйство зелени, яркость цветов и наличие разнообразной живности обуславливалось наличием горячего источника, что говорило о вулканическом происхождении острова. Но, самое главное — это был остров капитана Ким Намджуна. Он его открыл, согласно законам объединенного королевства зарегистрировал и оформил в собственность, поскольку остров оказался необитаемым. Об этом он сказал Сокджину еще на корабле, когда они приближались к острову, стоя на капитанском мостике, сжимая в объятиях розовеющего от смущения любимого.

— Это будет наш остров, Джинн~и! Мы будем приплывать сюда, когда надоест вся эта суета, когда устанем от людей... только ты и я! Мы будем привозить сюда наших детей...

Джин улыбается с описываемой любимым мужчиной картины, представляя их на тропическом острове, но слышит последние слова:

— Что-оо?.. — Сокджин, подавившись воздухом, кашляет, хватаясь за грудь.

Намджун громко смеется, нежно оглаживая спину любимого, помогая откашляться. Сокджин, пунцовый от смущения, отворачивается, пряча грустный взгляд. Это то о чем он тихо мечтает — ребенок! То, что он не смеет озвучить, хоть так надеется. То, что очень хочет — светловолосый малыш на его руках! Но...

— Джунн~и... у нас не может быть... детей... как бы ты не старался, и как бы я сильно не хотел!.. — и шепчет совсем тихо — Прости...

Капитан смотрит серьезно, обхватывает лицо любимого, заглядывает в глаза:

— Джинн~и?.. Ты правда... хотел бы иметь детей... со мной?..

Сокджин смотрит так нежно, сам не замечая, как вцепился в предплечья мужчины, и выдыхает трепетно:

— Д-да!.. сына... — и тянется к губам любимого.

Искусственный кашель помощника Тилля, приводит его в себя. Джин вздрагивает, резко отворачиваясь. Если бы можно было сгореть от стыда, Сокджин горел бы красным пламенем стоя на палубе. Но, затем, он чувствует, как его прижимают спиной к широкой груди сильно, а горячие ладони поглаживают низ живота, как будто... там могло быть... Ох! Джин расслабленно-отчаянно откидывается на грудь любимого, чувствуя себя в чём-то виноватым, но нежный поцелуй в шею, говорит, что все хорошо...

***

Почти все остались на острове ночью, развесив гамаки меж деревьев, разводя костры на берегу. С корабля слышались приглушенные разговоры: выставляли дозорных, зажигались сигнальные огни, обозначая, что судно стоит на якоре. Все готовились ко сну.

Вдруг с корабля послышалась нежная, протяжная мелодия. Кто то играл на губной гармошке очень красиво и душевно. Среди ночующих на острове послышались свистки и шуточки «Кто-то тоскует по золотой рыбке...», «Песенка на ночь для морского ангелочка...», «Бедный влюбленный моряк...»

Чимин знал эту мелодию — это была французская песня о влюбленном юноше. Он часто пел ее дома, с мамой. Нежные слова песни сами полились из горла, подхватывая ритм гармошки, завораживающим ангельским голосом. Моряки аж присели в гамаках, а стоящие на берегу у костра вскочили, ошеломленно слушая. Чимин пел, прикрыв глаза, обхватив край гамака, вкладывая всю нежность и душу, с придыханием и сладко тянул мотив. На корабле музыка стихла, как будто музыкант, не веря, что на его мелодию ответили, прислушивался. Но затем продолжил еще более воодушевленно, подхватывая ритм певца, и казалось, само сердце музыканта играет мелодию.

Музыка стихла, пение прекратилось. Но еще долго никто не мог заснуть, находясь под впечатлением от ангельского пения, с мыслями полные воспоминаниями и взволнованными сердцами. А одно сердце на корабле, так и не сомкнуло зеленых глаз, утонув в своих мечтах... несбыточных.

────༺༻────

Еще неделю корабль стоял на якоре, пополняя запасы, устраняя повреждения после шторма и просто набирая сил перед тем как продолжить плавание. Предстояло еще почти месяц плыть по водам Атлантики, затем две недели по Средиземному морю, с остановкой в Египте и до лазурного берега Франции.

Капитан Ким строго следил за исполнением приказов и обязанностей. Но не был тираном и деспотом. Он ценил каждого матроса на корабле: от конопатчиков и профоса до офицера-помощника. Уважал труд каждого, оказывая здравую толику доверия. И команда отвечала ему стократным старанием и тысячекратным уважением. С легкой руки Кёнсу, команда негласно прозвала капитана — драконом Ену. Юноша лишь однажды вечером, за тихими посиделками отдыха на корабле, рассказал о мифологическом белом драконе, которому поклонялись моряки у него на родине, и у всех перед глазами стоял капитан Ким.

Сам капитан, без устали, до самой ночи, подготавливал корабль к дальнейшему плаванию. Повсюду слышался его глубокий голос, отдающий приказы. Его крепкие ноги обходили судно от носа до кормы. Нередко сам, с засученными рукавами, проделывал работу.

А ночью падал в ласковые объятия Сокджина, что нежно массировал его гудящие мышцы, и убаюкивал на своей груди. Но, на рассвете Джина будили горячими поцелуями и любили лениво-страстно так, что он еще долго не мог встать с постели, а капитан порхал бабочкой весь день, как это смешно ни звучит.

Чимин и Кёнсу все эти дни провели на острове. Обошли его вдоль и поперек, изучили холмы и ущелья, купались под водопадом и в горячем источнике. Капитан освободил их от работы, предоставив им остров в полное распоряжение. На острове была крепкая, просторная хижина, на деревянных сваях, но немного пришедшая в негодность, поскольку там больше года никто не жил. И все дни юноши приводили его в порядок.

Сокджин присоединился к ним на третий день отдыха. Привез юношам еду с корабля и небольшой сундучок, который пока не открывал. Он обнимал их так, как будто не видел год, а не три дня, все расспрашивал их как они, а сам весь светится ярче звезды. Юноши не могли глаз от него отвести, смотрели как завороженные, и понимали — так выглядит любовь!

Рядом с хижиной были горячие источники — несколько неглубоких каменных углублений, в которых можно было сидеть по пояс, и они практически весь день просидели в теплой воде, отмокая от соли океана.

Вечером, Сокджин, немного розовый от смущения, обратился к Кёнсу:

— Кёнсун~и?.. ты ведь знаешь, наверное,. как... это сделать... — и протягивает в ладони одну сережку, в виде жемчужной капли на золотом кольце — п-поможешь мне?

Кёнсу смотрит, широко улыбаясь, лукаво вспыхивая глазами:

— Хё-ооон?! — улыбается еще шире — Конечно помогу — и так игриво кивает головой — А что там у тебя еще в сундучке? — растягивая слова и хитро улыбаясь спрашивает он.

Чимин застывает с начала удивленно, но потом так же широко улыбается, чувствуя, что волна азарта накрывает его — его хён что-то задумал!.. что-то прекрасное, и ему нужна помощь.

— Какое красивое, хён! — восхищается юноша.

— Увидел у одного торговца, и не смог пройти мимо... — как-то неуверенно разводит руками Джин — Хотя сам не понимал, зачем покупаю. И вот... захотелось... очень... — виновато улыбается он.

Чимин кидается к нему:

— Все правильно, хён! Ничего не бойся!..

А Кёнсу уже дробил рис в ступке, достал шило из сундучка, сунув в руки Чимину:

— Раскалывай над огнем — и массирует мочку так, что Джин тяжко охает.

Чимин вспомнил, как сам подвергся этой процедуре, и болезненно морщится. Хотя сейчас он просто обожает сережки и не снимает их никогда. Кёнсу ловко протыкает мочку уха Сокджина, тут же вставляя жемчужную сережку, и умасливая кокосовым маслом, тоже из сундучка. А еще там оказались бутылка прекрасного вина, много свечек, ароматных палочек и...восхитительное шелковое покрывало, нежно-розового цвета.

— Розовое?! — хором вскрикивают юноши удивленно.

— Да... люблю очень цвет. — смущенно радостно отвечает мужчина с жемчужной сережкой.

И хижина наполняется звонким и радостным смехом находящихся в нем людей.

В следующую ночь, юноши уплывают на шлюпке, что стояла на привязи на берегу, дружно гребя веслами, и нет да нет, прыскали смущенным смехом, глядя друг на друга, смеясь своей проделке.

Едва лодка подплыла к кораблю, и канаты были сброшены, Альбрехт, буквально расталкивая матросов у палубы, протягивает руки к поднимающемуся по канату юноше, вытягивая его на борт. Он не может прижать его к себе, лишь ставит максимально близко, немного склоняя голову к его шее. Чимин чувствует, как дрожит мужчина, как подрагивают пальцы, все еще сжимающие его, не отпускающие.

Альбрехт тосковал немыслимо. Он не видел его все эти дни и ночи, не слышал его голоса. Следить за ним из подзорной трубы на острове, считал ниже своего достоинства. Он скучал... и был влюблен... Он понял это давно. И после той ночи, когда он играл мелодию для него, и услышал его дивный голос, решил... будь, что будет, но он станет добиваться взаимных чувств. И хотел было сказать ему тихо о своей тоске, его опередил капитан:

— Где Сокджин?.. Что с ним?.. Почему он не с вами?..

Как не пытался Чимин сделать серьезное лицо, усмешка мелькает на прелестном личике, но он тут же берет себя в руки:

— Капитан, возникли проблемы. Ему пришлось остаться и... ему нужна Ваша помощь...

Больше Чимин не может выговорить, потому что точно сорвется на смех. Еще Кёнсу так активно кивает соглашаясь, что голова отвалится от тряски. А Намджун бледнеет на глазах, руки задрожали:

— Что-о?.. Шлюпку на воду... быстро!..

Чимин кладет руку ему на грудь:

— Только Ваша помощь, капитан!..

Намджун от волнения плохо соображает, мало понимает, взгляд потерянный, руки не знают за что ухватиться — его любимый на острове... один... и с ним что-то случилось!..

— Тилль!.. — бросает беспомощный взгляд на молодого офицера. Тот ему даже договорить не дает:

— Так точно, капитан! Есть принять командование!

Намджун кидается за борт с трехфутовой высоты, одним взмахом перелетая перекладину. Перелезает в шлюпку и, даже не смахнув соленую влагу с лица, гребет так сильно, что волны идут вокруг лодки. Пальцы белеют от усилия, мышцы вздулись от напряжения. Добравшись до берега, он немного приходит в себя, и корит себя же, что толком не спросил, что с ним, не взял ничего с корабля. Думая о своей тупости, устремляется к хижине, хлюпая водой в сапогах. Подбегает и видит — хижина мерцает изнутри золотыми точками, подходит ближе — чувствует аромат сладкого кокоса и миндаля. Ступает на деревянную винтовую лестницу... поднимается как-то тихо, медленно, хоть бежал так, что дыхание сбито...

Комната в полумраке свечей, что расставлены в углах, на камине, на полках, на полу... Мужчина видит ложе увитое легким, прозрачным занавесом, что тихо колышется от дуновения ветра. Он видит тень за занавесью... аромат кокоса дурманит... легкий стрекот цикад и отдаленное пение ночных птиц... мужчина слегка растерян.

— Намджун?..

Он слышит нежный голос, видит движение тени, делает хлюпающий шаг к ложе... смотрит на сапоги, снимает их, переворачивает... вода льется на пол из них. Слышится тихий смех:

— Ты руками сюда плыл?.. — Потом голос становится глубже, с придыханием. Видно, что тень присела на постели. — Иди ко мне... Джунн~и...

Мужчина идет, тихо и медленно ступает, прямо к ложу. Внутренний голос шепчет снять одежду, что он и делает на ходу. Рубашка мокро шлепается на пол. Брюки с влажным шелестом летят туда же. Он протягивает руку к занавеси, отодвигая, и видит... видит то, что до конца его жизни останется с ним, как самый сладкий и прекрасный сон: его любимый сидит согнув колени под собой, полубоком к нему, расправив острые плечи, слегка выгнув спину, подчеркивая линию округлых ягодиц. На нем тончайшая белоснежная рубашка без ворота и манжет, из струящегося шелка, расстегнутая до середины груди. Он скромно тянет края рубашки вниз, прикрывая бедра и свое возбуждение.

Волосы слегка умасленные кокосовым маслом, струятся шелком по плечам, переливаясь в свете горящих свечей легкой рыжиной. Это придает его светло-ореховым глазам потрясающую глубину и выразительность. Он слегка покрыл веки сурьмой, от чего взгляд стал просто огромным на бледном лице. На губы нанес легкое розовое масло, что блестело и манило. Он пахнул, как самый благоуханный цветок.

Джин слегка откинул голову назад, раскрывая пухлые, нежные губы, и умирающий от этой красоты мужчина, замечает колыхнувшуюся жемчужную сережку в ушке, и глаза его распахиваются. Он понимает, что это для него!..

Джин медленно наклоняется, ложась на живот. Одну стройную ножку, он вытягивает в длинную струну, а другую оставил согнутой у живота. Тонкие изящные руки оглаживают шелк покрывала, и лишь теперь Намджун замечает, что оно розовое!..И его любимый на нем смотрится как белый нежный цветок, что пахнет как самая сладкая сладость!

Джин слегка вскидывает голову, направляя томный нежный взгляд на мужчину, еще больше поджимает согнутое колено, приподнимая попку с задравшейся рубашкой, и шепчет нежно, с придыханием:

— Иди ко мне, любовь моя...

Намджун до сих не проронил ни слова, казалось, даже не дышал, смотрел не отрываясь, сжимая занавес в кулаке. Но как только слышит зов любимого отмирает. Упираясь коленями, ползет по розовому шелку, оставляя влажные следы. Сгребает в охапку тянущегося к нему любимого, прижимая к себе:

— Джинн~и!.. Любимый мой... это все для меня... ты так любишь меня?.. Ты прекрасен, моя красная роза, моя богиня Мульхальми!..

Джин запускает тонкие пальцы во влажные волосы своего мужчины, смотрит ему в глаза, шепчет жарко:

— Люби меня, Намджун!.. Люби, как ты хочешь!.. Трогай меня, как ты захочешь!.. Целуй... Я приму тебя так, как ты пожелаешь...

Намджун умирает, давится воздухом, внутри все обрывается... от счастья — его Джин, его любимый отдает всего себя ему в руки, верит ему и любит. Его тихий, робкий, невероятно смущающийся любимый хочет его.

И в то же время чувствует, как поднимается его внутренний зверь — белый дракон! Как оплетает сердце, разум, чувства — все подчиняет себе! И зверь вырывается наружу!

Джин видит расширенные зрачки, чувствует стальное тело, тиски рук, жесткость бедер... и расплывается тягучей патокой от его силы и властности. Дальше разум мутнеет, сознание отключается, обнажаются все грани чувственности и Джин отдается во власть сумасшествию!

Он чувствует, как скользит шелк его одеяния, как его переворачивают спиной к мужчине, заставляя встать на колени, а руками ухватиться за решетку изголовья. Чувствует разрывающее нутро возбуждение мужчины, которое он принимает с громким стоном. Помнит тряску на постели, белые струи пахучего семени и свои сладкие крики. Джин чувствует, как разводят его колени в стороны, надавливая на таз, заставляя животом лечь на шелк, все так же держась за изголовье. И теперь не тряска, а скольжение по розовому шелку, и снова крики до хрипоты. Чувствует, как его трясущегося, переворачивают, целуют глубоко и сладко. Его ноги, ставшие невесомыми, на плечах его бога. Теперь потолок трясется — сильно, долго, но снова сладко, и слышит не крики, а вой, свой собственный, протяжный, чувственный. Снова терпкий аромат.

На секунду он выпадает из прострации, и опомнился, когда он уже стоит и его правую ногу, согнув, ставят на изголовье кровати. Влажный и горячий мужчина пристраивается сзади, поднимает высоко его руки над головой, заставляя обхватить свою шею. И теперь пол проваливается, он падает в бездну медленно, летая как перышко, с тихими стонами и судорожными вздохами. Помнит как от судороги чуть не упал, но его подхватывают, и сажают к себе на колени. Мужчина, сидя, широко расставляет свои ноги, а Джина заставляется сомкнуть колени. Его насаживают на каменный стояк, снова с болью. Плотно обхватывают поперек живота одной рукой, другой — за шею. Прижимают к взмокшей груди, и теперь его подбрасывает от тряски. Он хочет кричать, но голоса нет. Пальцы с силой сжимают розовый шелк. Ему все это нравится... безумно нравится! И все-таки протяжный хрип вырывается из горла, а горячая струя опаляет его колени. Он чувствует спиной прохладный шелк. Ему приподнимают голову. К губам подносят чашку:

— Пей!..

Это вино. Он жадно пьет в несколько глотков. Горло понемногу сглаживается, дыхание выравнивается. И, казалось, можно уже проваливаться в темноту, но, чувствует прохладную ткань на своем теле. Его обмывают — нежно, медленно, тщательно — каждый участок кожи. Джин чувствует легкие поцелуи на теле, скольжение пальцев, горячее дыхание. Шепчут:

— Потерпи...

Его переворачивают. Обмывают так же нежно все тело. Затем, помнит, как его потянули к краю кровати, ставя на пол коленями. Он вскрикивает от шока, почувствовав язык мужчины между ягодиц. Его целуют там, вылизывают, обводят припухшее колечко нутра. Он кричит и плачет — от безумного наслаждения. Горячо шепчет имя любимого, слышит такой же шепот в ответ. Ему тут же вставляют на всю глубину, накрывают содрогающимся, горячим телом, обхватывают вытянутые руки, переплетая пальцы. Его так сильно вжимают в край кровати животом, что дышать становится почти невозможно. Звуки шлепков о его ягодицы, кажутся слишком громкими. Но еще громче хрипы мужчины, что вдалбливается в него.

Джин принимает его — до конца, до самого сердца, до трепета души. Подчиняется ему, раскрывается полностью, отдается весь без остатка. Только один раз, он попытался отползти из-под любимого, но его за щиколотку потянули обратно, и больше он не сопротивлялся.

Это было не просто соитие тел — это было соитие душ, что любили друг друга. Намджун не брал, а отдавал — всего себя. Он не кусал его, не царапал, не разрывал засосами кожу. Он берег его. Он любил его. Джин не просто отдавался, а принимал его — всего... таким каким он есть — сильным и властным мужчиной... белым драконом. Эта ночь, осталась у них в памяти, не просто как ночь безумной страсти и похоти, а ночь принятия сущности друг друга, ночь доверия друг к другу...

Джин чувствует прохладу ночи на коже. Его несут на руках. Глаза закрыты, сознание почти проваливается в темноту. Но он из последних сил, которых уже нет, цепляется за чужие предплечья и поднимает глаза. Он видит лицо любимого — бледное и умиротворенное, видит нежный блеск в глазах, улыбку на губах, и шепчет ему тихо:

— Я люблю тебя...

Он теряет сознание смотря в лицо любимому, счастливый до глубины души, до самых кончиков ресниц.

Когда его тело окунулось в горячую воду источника, Джин просыпается с тихим стоном. На небе первые всполохи зари, едва проглядывая сквозь густую листву. Луна еще над ними, но совсем низко. Джин смотрит на ее серебряное лицо, улыбается, жмется тесно-близко к груди любимого. Луна — свидетельница их первого поцелуя, их первой ночи любви, их единения души... и будет видеть еще много событий их долгой и счастливой жизни... А пока она смотрит на них, ласкает тихим светом и обещает сохранить их «тайну» — такое даже своему брату солнцу не расскажешь, ибо это сакрально, закрыто, невидимо — как рождение новой вселенной. Они смотрят друг на друга, обвивают руками тела, тянутся губами.

— Закрой глаза... вдохни поглубже...не дыши...

Джин замирает, послушно закрывая глаза.

Поцелуй — нежный до слез. Он чувствует как его опускают под теплую воду и целуют глубже. Кислород закончился, но Джин не шевелится, не пытается подняться. Он готов умереть от удушения под водой, но не готов оторваться от губ. Кровь кипит, по телу импульсы молнии, сердце стучит в висках, он почти умирает, но целует, целует бесконечно...

Его поднимают рывком, тело сотрясается судорогой, горячо между ног, и голова легкая как в невесомости. И глаза его расширяются от потрясения — он только что испытал оргазм!... от поцелуя... от губ любимого!..

Грудь его вздымается в судорожном дыхании, пальцы дрожат и колени содрогаются под водой. Дрожащими руками зачесывает мокрые волосы назад, смотрит ошеломленно на такого же дрожащего любимого мужчину, пережившего с ним очередную эйфорию.

— Намджун!.. — и кидается ему на шею — Джунн~и... любимый мой! Единственный мой!..

Намджун нежно и трепетно отмывал его: волосы, лицо, каждый пальчик на руках и на ногах. Сокджин, слабо улыбался, отфыркивался, надувал губки, но все так же покорно лежал в объятиях, тая от рук любимого. Его так же отнесли в хижину на руках. Розовый шелк был безнадежно испорчен. Намджун рывком сорвал занавеси над кроватью укладывая на них любимого. Они проспали полдня, безнадежно оттягивая отплытие корабля. Вечером, собрав все вещи, и уложив их в сундучок, отплыли к кораблю, где их у самого борта ждал подпрыгивающий от нетерпения Чимин. За ним, как всегда, немного посеревшей тенью, стоял Альбрехт.

Шлюпка была поднята вместе с ними, чтобы сразу готовиться к отплытию. Увидев бледного и изнеможенного Джина, Чимин растерялся и испугался, серьезно обеспокоившись о здоровье хёна. Намджун снова хотел отнести любимого на руках в каюту, но Джин мягко, с улыбкой отвел его руки, и, немного неуверенно, но сам прошел. И не в каюту капитана, а к себе. Намджун был растерян, сбит с толку, напуган... Что?.. Почему?.. Оставил меня?.. Что не так?..

Сознание разрывалось, сердце падало в черную бездну. Он виноват. Сам не знает в чем, но виноват. Его оставили. Он него ушли. Его любимый ушел!.. Так почему он стоит здесь, у штурвала, застывшим истуканом полночи. Почему не ползает у ног любимого прося прощения, сам не зная за что. ЧТО ОН СДЕЛАЛ НЕ ТАК?.. Ему страшно. Он боится, что его оставят, скажут, что не нужен... такой не нужен. И откуда эти мысли, он сам не знает. Ведь все хорошо же... было?..

Тилль стоит рядом, смотрит тревожным взглядом, чувствует, что что-то не так. Впервые в жизни видит, как дрожат пальцы капитана на перьях штурвала.

— Отдохните капитан... я постою в дежурстве. — а прозвучало как «Идите к нему...»

Намджун ни слова не сказал. Молча спускается с мостика. Никогда еще палуба не была такой длинной. Каждый шаг, налитый свинцом, как падение в бездну. Дверь каюты как ворота в ад — в его личный ад, где сгорит его сердце.

Первое, что он видит — болезненно бледное лицо любимого. Мысль как молния — «Я убил его». Взгляд любимого кажется ему пустым, равнодушным. Нет... он сам умрет сейчас, здесь, у его ног. Чимин сидит рядом с его любимым, смотрит таким осуждающим взглядом. Юноша молча поднимается, идет к нему. Намджун смотрит на него, как на архангела, что вынесет ему приговор, но он, ничего не говоря, уходит оставляя их одних.

— Джунн~и!.. иди ко мне, любимый...

Сокджин немного отодвигается на постели, оставляя больше места для него. И Намджун срывается... бросается к нему с криком: — Джин!.. — кидается к его ногам, обхватывает, целует, тянется к рукам, шепчет судорожно, пряча лицо в его ладонях: — Прости... прости меня, любимый... прости!

— За что?.. — слышит изумленный, но такой слабый голос любимого.

— За все... прости меня!.. — поднимает на него взгляд, полный влаги и болезненно отчаянного сожаления.

— Простить?.. За поцелуи?.. За то, что любил так сильно и сладко?.. — и совсем тихо — Ты сожалеешь... о ночи... о том, что было?..

Намджун замирает, не дышит в который раз — его Джин, его любимый — это самое прекрасное, что есть на земле, лучшее, что случалось с ним, самый добрый и ласковый...

— Никогда!.. Никогда... слышишь!.. Ни секунды!.. Это самая волшебная ночь в моей жизни, любимый...

— В нашей... — легкая улыбка Джина возвращает мужчину к жизни.

— Я был груб с тобой... накинулся, как голодный зверь, я был...

— Ты БЫЛ со мной!.. таким, каким я хотел. Ведь ты такой и есть — неутомимый и властный. Я принял тебя... принял и покорился... как та волна... как цветок Мульхальми своему дракону!.. Любимый... ТЫ примешь МЕНЯ таким?

Взгляд Джина ожидающий, с тревожной влагой. Смотрит... боится... но надеется... Намджуна прошибает насквозь — его Джин ушел не потому, что не принял его, а испугавшись, что не примут его — покорившегося, сдавшегося ему!.. посчитают слабым!.. О, боги...дайте сил!.. Сил пережить это счастье! Не сойти с ума! Не рассыпаться пылью у его ног! Боги!.. Джина сгребают в объятия, осыпают поцелуями лицо, прижимают так, что душат.

Они оба умирают, в который раз... но сейчас эта «смерть» острее, глубже, страшнее — потому, что понимают — нет больше двух: есть одно — целое, неделимое, неразрывное... навсегда, навечно!.. Джин впервые видел слезы своего мужчины, что смешивались с его собственными, слышал столь отчаянные стоны свои и его. И, если было бы возможным зачать мужчине, они сделали бы этой ночью.

А луна снова смеется — глупые люди!.. ну как такое можно не почувствовать?!.....что совсем крохотной точкой, прямо сейчас, зародился их сын... пусть и далеко от них...

────༺༻────

Корабль плыл по водам Атлантики уже третью неделю. Дни были заняты каждодневными делами, вечера — приятным отдыхом, иногда весельем.

Именно в этих водах команда отпраздновала двадцатилетие Кёнсу и его посвящение в моряки.

При прохождении экватора, в присутствии всего экипажа корабля, что выстроилась парадной линией вдоль борта, Кёнсу получил из рук широко улыбающегося капитана, кружку крепкой соленой морской водой. Он выпил ее всю без остатка, с улыбкой возвращая кружку. И тут, к нему подбегают несколько моряков во главе со шкипером, срывают с него рубашку, намазывают его, вопящего и брыкающегося, грязью. Цепляют ремнем за канат, и под оглушительные крики команды выбрасывают за борт. Кёнсу практически тонет, захлебывается... он умеет плавать, но океан — это не река. Чимин переваливается за борт, цепляясь за канаты, готовый прыгнуть если что. Но его удерживают знакомые пальцы, и немецкий акцент шепчет слишком нежно:

— Он сам должен. Нептун не примет, если помочь.

Но юноша все равно тревожно смотрит. И только когда его брат выплыл, судорожно глотая воздух, облегченно выдохнул. Через мгновение слышит счастливый смех Кёнсу, что лежа на спине плыл по волнам. Юноша только что осознал — он купается в сердце Атлантики, в самой середине земного шара, и смеется еще больше.

Под дружное «У-ух!..» его затаскивают обратно — мокрого, дрожащего, до одури счастливого, и его поздравляют капитан и команда, объявляя, что теперь он настоящий моряк. Сапоги остались в океане, как дар Нептуну. Босой Кёнсу направляется прямиком к Чимину. С него стекает вода, длинные черные волосы облепляют его стройный стан, грудь вздымается от глубокого дыхания. Он смотрит только на Чимина: взгляд его горит, улыбка только для него. И он тоже ему улыбается в ответ.

Чимин как будто впервые его видит — это совсем другой Кёнсу! Он вырос... — и не только внешне: не осталось и следа от бывшего слуги, от юноши, что бежал с ним, что покинул родной берег. Теперь перед ним мужчина — сильный и смелый.

Они кидаются друг другу в объятия, и Кёнсу кружит его в воздухе, крепко держа за талию. Слышатся свистки и улюлюканье матросов, а со стороны зеленоглазого офицера, такое напряжение шло, что Чимин чувствовал кожей.

Еще в тот вечер возвращения с острова, Альбрехту удалось поймать юношу одного, и он пылко признался, что влюблен и тосковал безмерно, нежно целовал ладонь и шептал на немецком и ломанном английском ласковые слова. Чимин все выслушал не смущаясь и не краснея, и сказал твердое «Нет». Случай с князем его многому научил, и он не собирался вновь из вежливости и смущения, затягивать разговор до тех пор, пока чувства не приведут к тяжелым последствиям. Он поблагодарил его за чувства, сожалея, что не может ответить на них. Но офицер, как будто не слышал отказа, и не сдавался. Ходил тенью, следил за каждым движением, всегда готовый прийти на помощь, и смотрел так, что иногда Чимин думал, не загорится ли корабль от зеленого пламени.

Вот и сейчас, юноша всей кожей чувствовал такую РЕВНОСТЬ, что волосы на затылке зашевелились. Невольно вспомнился Чонгук — тот еще ревнивый ребенок! Чимин усмехнулся своим мыслям, и больше не обращал внимания на офицера.

А Альбрехт становился всё настойчивей. Нет, он не дотрагивался до него больше, не зажимал, не смотрел похотливым взглядом, но окружал заботой и вниманием, и совсем тихо шептал за спиной «Meine Liebe»... и много других фраз, значение которых Чимин не понимал, но догадывался, что о любви. И стоило только Чимину выйти на палубу, полюбоваться закатом или нежной зарей, офицер тут же оказывался поблизости, и смотрел прожигающим взглядом.

Чимин порой думал, почему так холодно его сердце к пылким чувствам, почему кроме благодарности и дружеской привязанности ничего не чувствует. Ведь он знает какой может быть любовь: отчаянной и пылкой как у Дино, ревнивой и собственнической как у Чонгука, нежной и глубокой как у Намджуна и Сокджина. Ох! Его хёны...такая любовь одна в мире! Так могут любить только половинки одного целого! Только родственные души! И Чимин мечтает, чтобы его любовь, которую он встретит, будет хоть наполовину такой же.

Только один раз Чимин задумался, почему он так привлекает мужчин, не понимая, что его нежное и мягкое начало пленит любого — и мужчину, и женщину.

────༺༻────

К концу второго месяца плавания, обитатели корабля увидели ворота Гибралтара. Пролив раскинулся по обе стороны, зовя и приглашая в ласковое Средиземное море — невероятно бирюзовое, переливающееся. Близость континента чувствовалось, и предвкушение, что скоро твердая земля будет под ногами, одолевала всех. В проливе они встречали много других судов, под разными флагами, некоторые салютовали им сигнальными флажками, приветствуя.

Все были в ожидании, и все было замечательно, но здоровье Сокджина резко ухудшилось — его тошнило целыми днями. И это было не из-за качки, не из-за морской болезни — она началась бы еще в начале путешествия. И не из-за отравления — он ел ту же еду, что и остальные. Лекарь только руками разводил — с ним было все в порядке. Но Сокджину становилось только хуже — за считанные недели он сильно похудел, стал бледной тенью самого себя. Намджун места себе не находил от волнения. Практически не отходил от его постели. Сам подносил к нему ведро, когда тошнило в очередной раз, утирал его губы, целовал в лоб, на руках выносил ослабленного любимого на палубу, подышать воздухом, полюбоваться закатом. А Джин бледным цветком жался к нему, и благодарил нежными поцелуями в щеку.

Лекарь сказал, что по прибытию на твердую землю, станет легче, да и в Александрии хорошие целители, и надо и у них посмотреться. Намджун был готов сам дуть в паруса, лишь бы побыстрее добраться до Египта, и его любимому стало бы легче.

*

И вот дельта Нила растеклась сотнями рукавов перед ними. Город раскинулся огромным пестрым муравейником: шпили минаретов, купола дворцов, сизый дым банных палат и бесконечные шумные базары. Бухта Абукир гостеприимно приняла обитателей корабля, а сами моряки рассыпались по Александрии в считаные часы. Капитан объявил о трехдневной остановке, пока Сокджину хоть чуть не станет легче. Его нужно было поселить в гостинице, но Намджун категорически отказывался заселяться отдельно. И все разговоры Альбрехта, что это восточная страна, где за мужеложство им без суда отрубят головы на площади, заканчивались ничем.

Все разрешил Чимин, взяв в руки нежнейшую сатиновую ткань голубого цвета и накрыл голову мужчины как платком. Перед ними сидела до невозможного красивая девушка, немного болезненно бледная, но прекрасная.

У Намджуна подкосились ноги и он сел... на вовремя подставленный Альбрехтом табурет.

Через час с палубы корабля спускались две девушки, завернутые в шелка до пят. Чимин не мог оставить своего хёна одного, и оделся тоже как девушка. Хотя, они просто одели шелковые ханбоки. Чимин отдал Сокджину жемчужное кимоно — подарок князя — от которого он долго охал, причитая, что шелк стоит баснословных денег. Его жемчужная сережка очень подходила наряду, а бледно голубой платок делал его исхудавшее лицо еще более нежным. Сокджин действительно сильно похудел так, что кимоно пришлось оборачивать вокруг него, плотно обхватывая талию широким поясом. Он казался таким тонким, хрупким, будто сломается от неосторожного движения. Платок был завязан на затылке, и длинные шелковые концы свисали по спине и плечам. На чистый лоб и высокие скулы из-под платка падали каштановые пряди. Пухлые губы лихорадочно алели на бледном лице, ореховый омут глаз притягивал, завораживал.

Намджун умирал в сотый раз, сжимая грудь в области сердца. Тянулся к губам, ласкал пальцами прекрасное лицо, шептал — «Мульхальми...» Альбрехту пришлось долго объяснять капитану — любое проявление любви на людях, и их закидают камнями, и Намджуну приходилось сдерживать себя, вцепившись пальцами в рукоять шпаги.

А Сокджин молился, чтобы его не стошнило на дорогой шелк. Его мутило от всего: запахов, еды, даже некоторых звуков. Когда они проходили по улицам Александрии, он закрывал нос концом платка, как будто прикрывал лицо. И все время ловил на себе восхищенные взгляды и слышал тихие восторженные перешептывания.

Намджун не отходил ни на шаг, окидывая убивающим взглядом любого, кто хоть глазком посмотрит на его богиню. Но все смотрели на них хоть и восторженно, но уважительно, сразу понимая, что это супруги. А проявлять интерес к замужней женщине у мусульман большой грех.

Но что начиналось твориться с появление Чимина — было неописуемо! В отличии от Сокджина он не прикрывал лицо. На нем был тот самый изумрудный ханбок с райскими птицами. Он одел свои изумрудные сережки, сверкающие как зеленые звезды. На запястьях золотые браслеты, в собранных на макушке пышным пучком золотистых волосах, сверкал золотой гребень с изумрудами и черными бриллиантами. Им же он прикрепил к волосам тончайшую желтую шаль, что золотым облаком опускалась почти до пят.

Восторженный ропот поднимался, когда юноша- девушка появлялась в поле зрения. Он переходил в изумленный гул, затем и вовсе в неприкрытые крики восхищения мужчин. Кёнсу и Альбрехт стояли по обе его стороны, но даже их грозные взгляды не останавливали пораженных красотой Чимина людей. Повсюду слышались выкрики на разных языках, но в основном на французском и арабском — «Джамаль! Джамаль! Хьабиби джамаль!» «Юсафи!» «Тхьахьаб!»

Все позабыли о делах — и торговцы и покупатели. Проходящие мимо люди, завидев юношу, останавливались, оборачивались вслед. Но дальше — хуже. За ними стала увязываться толпа. Сначала просто дети и случайные зеваки, но потом за ними стали отправлять специальных людей — богатые купцы и торговцы и состоятельные покупатели, отправляли своих слуг за ними, чтобы узнать, где живет Юсафи — «Прекраснейшая».

Кёнсу явно нервничал, сжимая рукоять катаны. Присматривался — кому рубить голову первым. Что творилось с Альбрехтом просто невообразимо. Его буквально разрывало от дикого желания спрятать, закрыть, не дать увидеть никому. И ревность... ревность сжигала изнутри, подобно лаве.

Кёнсу не выдержал:

— Чимини?.. Может ты тоже закроешь лицо как хён?

И тут же по всему базару как волна прокатилась — «Чимини... Чимини... Юсафи Чимини!..» А Чимину стало так смешно со всего этого, что он невольно рассмеялся — звонко, чисто — как нежные колокольчики. Альбрехту показалось, что он слышал одновременный восторженный вздох толпы, сам невольно присоединяясь с тихим стоном. Он навеки пропал в этом смехе, в этих глазах, в этой улыбке...

Чимин все же послушался брата и закрыл лицо краем шали, но это уже не имело никакого значения.

К вечеру вся Александрия гудела, передавая из уст в уста одно слово — «Чимини». А к гостинице, где поселились обитатели корабля, стали привозить подарки — огромные подносы с фруктами и сладостями, отрезы нежных тканей, жемчужные бусы, серьги, браслеты и даже одного попугая — и все носители говорили одно — «Юсафи Чимини»!

Чимин в своей комнате умирал со смеху, лежа на мягкой перине, давясь сладким виноградом и рассыпчатой пахлавой с фисташками. Он перебирал пальцами жемчужины, танцуя, порхал по комнате кутая себя в нежные ткани и смеялся звонко.

Его «охранников» и близко к его комнате не подпустили. И Кёнсу и Альбрехту предложили комнаты в другом крыле. Даже «супругам» Кимам дали не одну комнату, а две смежные.

А к ночи начался концерт — самый настоящий. Комната юноши имела большой широкий балкон с высокими резными колонами, полностью увитую цветными прозрачными тканями, колыхающимися на ветру, из который был вид на бухту — немного шумно, но очень красиво.

Чимин уже собирался улечься спать, как услышал музыку со двора. Она была медленной и протяжной. Такой мелодии юноша никогда не слышал. Она была очень колоритной и исполнялась на незнакомых Чимину музыкальных инструментах, но ему очень понравилось.

Затем, чей-то высокий красивый голос как будто объявляет что-то на арабском. Из всей длинной фразы, юноша выхватывает знакомое «Чимини». Ему стучат в дверь. Вошла служанка гостиницы, довольно молодая женщина, смуглая и черноволосая, и обращается на сносном французском с поклоном:

— Госпожа, Вас смиренно просят, выйти на балкон, дабы осчастливить своим присутствием простого смертного, покоренного Вашей неземной красотой!

Юноша немного растерялся, но снова улыбается, и глаза заблестели озорством:

— Меня приглашают послушать красивую мелодию?

Служанка слегка опешила, что просто выпалила:

— Д-да...

Чимин быстро оглядывается, в поисках того, что можно набросить на себя. Он уже снял ханбок и был в нижнем платье из белого атласа и таких же белых шароварах. Он долго мерил подаренные жемчужины, что не успел их снять перед появлением служанки, и они оставались на нем в ушах, на груди, на запястьях...изумруд сиял на большом пальце изящной руки.

Он хватает первое, что попадется, а попалась белое тонкое кружево, которое он еще не заметил. Вскидывает на голову как покрывало, хватает служанку за руку, и идет на балкон. Растерянная женщина, пытается вытянуть руку, и смущаясь шепчет:

— Мне нельзя с Вами, госпожа! Это только для Вас!..

— Постойте со мной. Я ничего не понимаю, могу сделать что-то не так. Пожалуйста... побудьте со мной... — улыбается юноша.

Служанка спряталась в тени колоны, а Чимин прошел дальше, к перилам.

Под балконом, прямо на земле, сидели музыканты играя тихую мелодию. Едва Чимин появился в свете полной луны, сверкая всей своей юной красотой, музыканты дали фальшь, осекаясь в мелодии. Все замерло на несколько долгих секунд. Затем послышался шёпот «Малак... альмалаки... юсафи малаки...» (ангел, прекраснейший ангел, ангелочек).

Чимин замечает мужчину, что стоит в тени раскидистого дерева внутреннего двора, в черных одеяниях, увешанный золотом с ног до головы. Он делает легкий кивок смуглой руки, и музыканты начинают играть мелодию — невероятно нежную, и в то же время тревожно-щемящую, будто чья-то душа изливает тоску от неразделенной любви. Впервые в жизни, сердце юноши екнуло от чувства — к музыке...к мелодии. Он слушает, затаив дыхание, прижав пальчики, сжимающие тонкое кружево, к груди. Ткань спала с макушки скользя по плечам, и волосы его, больше не стянутые тисками гребня, струились густым золотым водопадом по плечам и спине.

— Это от шейха Мадиха Махмуд Реда... для Вас, госпожа.

Чимин слышит тихую речь служанки, и отмирает от завораживающей музыки, поворачивая к ней голову.

— Тот мужчина, что стоит под деревом? Шейх?.. — слегка пробует на языке незнакомое слово юноша.

— Принц... — уточняет служанка.

Чимин улыбается — снова принц!.., а перед глазами встает Чонгук. «Гукк~и... мой маленький... друг?.. брат?..» — кто он для него теперь?.. Чимин так и не находит ответа, грустно улыбаясь самому себе и смотрит на полную, сияющую луну. Но луна в этот раз не смеется, знает, какой выбор предстоит юноше — и он должен его сделать — трудно, долго, тяжело, с кровью и слезами, но уже точно и навсегда...

Мужчина под деревом делает еще взмах рукой. Через минуту в комнату юноши входят другие служанки — у них в руках серебряные подносы: на одном благовония и масла, на другом фрукты, на третьем невероятно душистые цветы — жасмин, как ему потом объяснили. Одна служанка открыла перед ним резной ларец, где на шелковой подушке лежал браслет — несколько гибких цепей, полностью состоявший из изумрудов — кто-то явно заметил его слабость перед этим камнем! Ни тяжелый металл золота, ни других камней — только чистейшие изумруды невообразимой глубины.

— Я не могу принять такой подарок!.. Он прекрасен... но... Ох! Какой же он красивый!.., но я не могу... — в отчаянии обращается юноша к служанке.

— Это оскорбление для шейха!.. Не вздумайте даже отказываться, госпожа!.. Вас это ни к чему не обязывает, это просто подарок — дань восхищения Вашей красотой. Просто примите...

Чимин не может устоять — берет в руки, перекатывает в пальцах, не сводит восхищенных глаз со сверкающих капель. Бросает взгляд на девушку, та все понимает и застегивает у него на тонком запястье изумительные зеленые нити, одним щелчком замка.

У юноши сердце бьется от красоты, и сам на себя злится — что ж он такой слабый перед украшениями, словно девушка. Потом вспоминает, что в этот момент он и есть девица, и начинает смеяться — громко, звонко, свободно кружась по комнате, плавно водя запястьем с браслетом по воздуху, подбрасывая душистые цветы над головой.

Шейху быстро передали, что «Малаки юсафи» более чем довольна подарками, и мужчина с улыбкой удалился. А музыканты до самого рассвета играли нежнейшие мелодии под балконом.

На самом краю сознания, уже проваливаясь в глубокий сон, закрывая веки, Чимин видит лицо перед собой — резко, близко. Глаза хищные — лисьи, кожа бледная, губы розовые, черные пряди волос на лице и взгляд... мужчина смотрит так, как никто и никогда, прямо в душу — выжигает, смотрит и смотрит... Чимин резко распахивает глаза. Сон...или нет?.. Постепенно образ из сна исчезает, смывается, растворяется, и о нём он не вспомнит ещё много лет.

В комнате темно, не горят даже свечи в лампах. На постели, под тонкой занавесью балдахина, два тела, вжимаясь друг в друга, засыпали, под нежные мелодии. Сокджина не мутило только от одного запаха — запаха его мужчины: моря, соли и ветра. И он спал, уткнувшись носом в плечо своего бога, что обнимал его так нежно.

А сам мужчина долго не мог заснуть. Его одолевали мысли и сильное волнение — что же с его любимым, вдруг что-то серьезное, вдруг с ним что-то... нет! нет... никогда... лучше яд вслед за ним сразу, чем мир без него, и сам не замечает, как сжимает любимого сильнее. Его все еще гложет мысль, что это он виновен в его болезни, что убивает его своей любовью. Но как оторваться от него, как не целовать, не любить сильно — это выше его сил!

Но еще сильнее, мужчина мучается от предстоящей разлуки, и абсолютно не понимает, как переживет его. Через месяц корабль уплывет в очередное торговое плавание, а Сокджин останется в Париже. Они не смогут увидеться ближайшие четыре месяца, а то и все полгода. Не смогут даже писем друг другу написать. Он уже тоскует безмерно, прямо сейчас, держа его в своих объятиях, и думать не хочет, что будет вдали от него. Но сейчас его любимый так сладко спит, убаюканный нежной мелодией, с легким румянцем на щеках, теплым дыханием, прижавшись к нему, что мужчина забывает обо всех тяжелых мыслях. Он нежно оглаживает прекрасное лицо, целует трепетно в лоб и шепчет тихо:

— Сладких снов тебе, моя Мульхальми, моя любовь... — и прикрывает глаза, утопая в теплой ночи.

Альбрехт снова не сомкнул своих глаз. Он лежал раздавленный своим собственным бессилием. То, что он сегодня видел своими глазами — это всеобщее восхищение, это неприкрытое обожание Чимином — сломало его, убило его. У него нет ни единого шанса, и его нежная любовь так и умрет безответной, нерастраченной, сгорая в невыплеснутой страсти. Он должен забыть, не думать о нем, не вспоминать... но это невозможно! Мужчина никогда бы не подумал, что может увлечься, а тем более полюбить юношу. Хотя в море, в долгом плавании много чего бывает. Но он полюбил, и очень сильно, наверное, впервые в жизни. И что делать с этим он не знает — любить невозможно, забыть нереально!

Он встретил рассвет, прощаясь со своей любовью, и слеза, скатившаяся из его зеленых глаз, так и осталась единственной в его жизни...

На следующий день к Сокджину привезли лучшего лекаря в городе, хотя Альбрехт долго думал, какого лекаря везти — мужчину или женщину, но привез, все-таки мужчину. Он долго осматривал Джина: надавливал на живот, разглядывал белки глаз, ногти, язык, ощупал каждый дюйм его тела, пустил кровь с пальца, тщательно разглядывая его над огнем, и еще много разных процедур. Намджун метался под дверью, изнывал — отчего так долго, но потом, все-таки, прорвался в комнату, хоть лекарь и не пускал его, и слышит то, от чего застывает как вкопанный:

— Если бы Вы, господин, были женщиной, я бы сказал, что Вы беременны. У Вас те же симптомы, те же изменения в крови и в целом в организме. Но Вы мужчина, и это невозможно. Не волнуйтесь, это пройдет через несколько дней. Вам нужно много ходить, дышать чистым воздухом и есть хорошо, даже если все пока идет обратно из желудка... — Лекарь замечает мужчину в дверях и оборачивается к нему: — Я не нашел ни яда, ни лихорадки в крови. С ним все будет хорошо в скором времени. Я оставлю настойки, которые помогут легче перенести плавание.

Потом откланивается мужчинам и проходит к дверям, становясь близко к Намджуну и смотрит серьезно, говорит совсем тихо:

— Не трогайте его некоторое время. Дайте отдохнуть...

Намджун, все это время смотрящий только на своего любимого, переводит растерянный взгляд на лекаря, ничего не говорит. Вкладывает ему в руку увесистый мешочек с серебром — более чем щедрое вознаграждение. Лекарь закрывает за собой двери.

Они смотрят друг на друга. По щекам Джина тихо текут слезы. Он ничего не понимает, но он счастлив! Безумно счастлив! В голове пульсацией отзывается «беременный». Это полный бред, но... Он не сможет объяснить то, что с ним происходит... Он смотрит на любимого и видит тоже самое в его глазах — счастье — бескрайнее, настоящее... И хриплый выдох — «Джунн~и...» — переходит в рыдания. Он ползет к нему по постели, захлебываясь слезами. Мужчина несется к нему навстречу, падает на колени у изголовья кровати, принимая любимого в объятия, и оба буквально душат друг друга, рыдая в голос.

Еще один день они провели в шумном городе, практически не выходя из гостиницы. Намджун и Сокджин лежали в комнате обнявшись, делясь нежными поцелуями. Джина почти не мутило, и он смог съесть немного фруктов, что не просились наружу. Намджун сам его кормил, закладывая в любимый ротик дольки персиков, перемешивая их со сладкими поцелуями, нежно потираясь щекой к прекрасному лицу. Джин счастливо улыбался, прогуливался по комнате с любимым, лежал в теплой воде купальни с ним же, но быстро утомился и уснул к вечеру. Только тогда Намджун оставил его, выйдя из комнаты.

Чимин лениво лежал весь день, утопая в мягкой перине, поглощая сладкие фрукты и ничего не делая. Ажиотаж вокруг Юсафи продолжался, но юноша больше ни на что не реагировал — никакие подарки, цветы и песни под балконом его не волновали и не интересовали. Он с удовольствием бы прогулялся с Кёнсу по незнакомому городу, но продолжал играть роль девушки до конца.

Кёнсу и Альбрехт почти весь день провели в городе. Для юноши этот город, как другая планета, он с большим интересом рассматривал ее: лавки, базары, дворцы, мечети, площади — везде бурлила, кипела жизнь. Но он не выглядел потерянным или беспомощным в этой суете. Он выглядел уверенным и сильным мужчиной, что своей экзотичной красотой привлекал внимание многих. И рядом со статной фигурой Альбрехта выглядел достойно.

Ближе к ночи Намджун вернулся в комнату, держа в руках увесистую шкатулку и с довольной улыбкой на лице. Он нежно касается лица любимого, Джин медленно просыпается, поднимая слегка замутненный взгляд на мужчину.

— Джин?.. Надеюсь ты отдохнул хорошо, любимый. Как ты?..

Джин потягивается сладко, и улыбается так же.

— Я такой голодный, Джунн~и... я готов быка съесть. И хочу купаться... снова... с тобой...

Через полчаса и теплая купальня и вкусная еда были перед Сокджином. Намджун купал его: медленно, нежно, любовно, мылил ему волосы, грудь, ноги. А потом, так же, сам кормил вкусными овощами и нежным мясом птицы. Сокджин смеялся, и пытался, пусть и слабо, но сопротивляться, мол, и сам могу. Но его даже не слушали. Тогда Джин сам начинает кормить своего мужчину с рук, поднося к его губам ароматное мясо и кубок с щербетом. И Джину больше не до смеха — взор его загорается, не может глаз оторвать от губ своего любимого, что касаются его пальцев, смотрит на его шею, кадык, что перекатывается под кожей. Не замечает, как медленно перелезает к нему на колени, как начинает ластиться, облизывать его пальцы. Огонь страсти поднимается от низа живота и лавой растекается по венам. Он намазывает кисло-сладким соусом его щеки слизывая его тут же. Опускает пальцы в сладкий щербет, проводит по его губам, целует, легко касаясь языком. Надавливает на его плечи, легко опрокидывает на спину, заставляя лечь под собой, гладит липкими пальцами, обжигает дыханием. Он садится на его бедра, стягивая с любимого полотенце после купальни, сам скидывает шелковый халат с плеч. Намджун под ним тоже горит, но помнит слова лекаря, и хрипит нерешительно:

— Джин... любимый... ты слишком слаб сейчас... я боюсь навредить тебе. Мы остановимся сейчас. Прошу Джинн~и... я снова могу не сдержаться...

— Не сдерживайся, любимый мой, никогда... будь со мной таким, какой ты есть. Не жалей и не бойся за меня. Единственное, что ты можешь мне сделать — это очень-очень хорошо!.. Позволь нам любить друг друга этой нежной ночью!..

Голос Джина тихий, протяжный, с легкими стонами от нежного трения тел и огня рук по коже. Мужчина под ним приподнимается, и целует страстно — это и есть ответ.

Столько нежной и тихой страсти между ними этой лунной ночью. Снова под балконом трепетная мелодия скрипки, что словно трель соловья по густому, теплому воздуху разносится. Снова луна ласкает их, ветер тушит все свечи вокруг, оставляя их любоваться сиянием слившихся воедино тел.

Они занимались любовью соприкасаясь горячей кожей живота и переплетая колени. Беловолосый опирался одной рукой в пол, другой трепетно обхватил талию любимого, что прогибаясь в спине насаживался на член с самыми сладкими стонами. Волосы медленно колыхались по плечам в такт движениям, жемчуг мерцал в свете луны. Дивное лицо откинуто в нежном экстазе, тело переливающееся мраморной белизной, сияло в каплях испарины от страстной любви.

Намджун смотрит на эту невыносимую красоту, и сам не верит, что все реально — даже когда божественные губы шепчут только его имя, а его живот обжигает горячая струя. Он снова умирает глубоко внутри него, снова возрождается от поцелуя, и сердце снова бьется от нежного «Намджун... я люблю тебя!..» Намджун не знает таких слов, чтобы сказать как он любит... таких слов нет, лишь поцелуй, как бледный отголосок глубины его чувств на губах. Он жмется лбом к его лбу, обхватывает лицо любимого, и все-таки слова слетают с губ:

— Дышу тобой... живу лишь тобой... Нет ни жизни ни смерти, ни ада ни рая без тебя... все пустота, все пыль без тебя...

Он смотрит в сияющие счастьем глаза любимого, тянется рукой куда-то в темноту и зажимает что-то в ладони. Он берёт руку любимого, припадает нежным поцелуем и... надевает на безымянный пальчик кольцо.

— Любимый, выходи за меня... будь со мной... в богатстве и в бедности... в болезни и здравии... люби меня и позволь любить тебя. — и смотрит, не дышит...

Джин кидает взгляд на свою руку — кольцо... нежно-розовый камень... сапфир.

Они сидят так же на коленях друг у друга, и тела их еще не остыли от пережитой страсти, по ним еще текут прозрачные капли пота и сбитое дыхание вновь замирает... все замирает для них в этот момент... лишь скрипка под балконом умирает от нежных струн.

Что может быть сокровеннее этого момента... момента, когда позволяешь счастью полностью охватить тебя... не думая ни о чем — ни о преградах реального мира, ни о мнении общества, ни об осуждении и неприятии близких — ничего не имеет значения...

— Да!.. тысячу раз «да»!.. до конца жизни «да»!.. Я буду твоим, Намджун!.. — и сам целует руку, что одела на него кольцо.

Они упали на мягкое покрывало целуясь, и еще долго любили друг друга, растворяясь в нежности ночи. Эта ночь в Александрии останется у них памяти как начало нового — новой жизни, где они будут стоять рука об руку перед обществом; новой любви, где прежде всего ответственность, а не сиюминутное желание; новой семьи... где скоро их будет чуть больше чем двое...

────༺༻────

Прекрасный английский парусник уплывал из бухты Абукир, оставляя за собой шумный город, где осталось столько воспоминаний. Каждый из них пережил сильные эмоции: любовь, взросление, потеря, счастье... Казалось бы — всего лишь два месяца — такой короткий отрезок жизни, а столько всего пережито, испытано, прочувствованно. И на пристань порта в Марселе, ступали совсем другие люди: кто-то с надеждой на новую жизнь, кто-то с горечью потери от так и необретённой любви, кто-то с искренним и глубоким счастьем, а кто-то с небольшим, но все же страхом, как же сложится его судьба, что ждет его здесь...

А всех ждал Техён... он бежал по пристани, крича во все горло, размахивая руками. И что самое странное — подхватывает в объятия не родного брата, а Чимина, так же громко горланя — «Наконец-то!..» Чимин смотрит на него — в лицо, что так похоже на его хёна, в глаза, что светят карими звездами, на улыбку, что растянулась прямоугольно на лице, и чувствует — здесь его ждет только хорошее...