Глава 6

- Ооох. - лишь проговорила она. - Как? Как, что ты чувствовала? - это вопрос завел меня в тупик. А что я чувствовала? Я не знаю, я была в непонятном состоянии. Это не описать словами. - Я очень испугалась, миссис Эккерт. Мне было страшно, я не знала, что произошло, и как я там оказалась. В какой-то момент я не могла вернуться домой. Это насторожило меня еще больше. Мне хотелось забиться в угол и сидеть там. - Ответила я, вспоминая все свои чувства в тот момент. - Элиана, милая, мне так жаль. Никому не пожелала бы такого. Расскажи мне, как именно это произошло. - Мы с друзьями и моим братом отправились в заброшенный парк аттракционов и там нашли какую-то комнату, я не помню. Ной отошел к остальным, а я осталась одна и случайно задела какой-то ручник. Открылась потайная дверь и там была лестница, которая ввела куда-то вниз. Там было много пыли и пауков. Но я все равно решила спуститься туда. Какой черт меня туда потянул. - Я убрала пряди волос, которые выбрались на лоб и продолжила: - Я спустилась и попала в больницу, позже я поняла, что это была психиатрическая клиника. Да и к тому же 70-х годов. Там мне встретился мужчина, Уильям Миллигам, он попытался поговорить со мной, что-то рассказывал, но я не слушала, а потом и вовсе убежала... - Пойдём. - Сказала она, и потащила меня наверх.

Мы поднялись по лестнице и завернули направо. Зашли в какую-то дверь, попали в комнату похожую на вторую гостиную, видимо ее мужа, так как там стоял письменный стол. Миссис Эккерт нажала какую-то кнопку, и стеллаж с книгами отъехал в сторону. Моему взору показался проход, ведущий в какую-то комнату. - Не бойся. Это лаборатория моего отца. О ней знаю только я и мой муж. Отец показал мне ее давно. Но я не решалась заходить туда. Думаю, если мы там посмотрим некоторые книги и документы, у тебя будут ответы на некоторые твои вопросы. Пойдем. - Сказала она, и мы прошли через проход.

Лаборатория была вся пыльная. Видима все-таки, действительно давно туда не заходила нога человека.

Много книг и бумаг, какой-то странный прибор и куча всяких разных штук. Мы просмотрели множество документов, но ответов я пока на свои вопросы так и не нашла. Да и время уже было позднее, мне нужно было ехать домой, но я так устала...

-Останься на ночь у нас. Поспи, отдохни, а завтра мы опять сюда сходим. Посмотришь все на свежую голову и поедешь домой. - Предложила миссис Эккерт.

Я согласилась, так как сил отказываться у меня не было. Она отвела меня в комнату, и я сразу же уснула, как только коснулась подушки моя уставшая голова.

********

Я не поняла, как уснула, но сил у меня прибавилось. Меня удивил один факт, сегодня мне не снился тот ужасный сон, который постоянно сниться.

Да это даже к лучшему, я наконец-то действительно выспалась, за все время. Я разблокировала телефон и увидела кучу сообщений и пропущенных звонков. Упс, я, кажется, забыла предупредить брата. Думаю, стоит позвонить ему. - Элина! Что за чертовщина?! Где ты? И почему не отвечала!? - Гарри был зол, я это поняла по его возбужденному голосу, он очень громко кричал. - Гарри, успокойся. Я ездила по кое-каким делам, вечером я буду дома. - ответила я, и хотела уже сбросить трубку как Гарри проговорил: - Ты мне все расскажешь, женщина.

Я убрала телефон и пошла, умываться в ванную. Легкий душ и я свежа как никогда. После водных процедур я спустилась вниз и почувствовала приятный аромат блинчиков. Видимо, миссис Эккерт уже не спит. - Доброе утро. - Сказала я, как только зашла на кухню. - Доброе, милая. - Ответила она и продолжила готовить блинчики. - Садись, сейчас все будет готово. Покупаешь и если хочешь, пойдёшь в лабораторию. - Да, спасибо вам огромное. - Что ты, я ведь понимаю, папа все рассказывал мне, я слушала затаив дыхание. Мне было очень интересно слушать его. Я даже считаю это немного увлекательным. - Тихо сказала Элизабет и улыбнулась.

После небольшого завтрака, я отправилась к поискам ответов. Прошла по коридору и зашла в гостиную. Я также нажала кнопку, которую нажимала миссис Эккерт и прошла в лабораторию.

Чисто случайно я наткнулась на дневник Филиппа. Моему любопытству не было предела и я села читать его дневник. 6 февраля 1929 года. Когда ястреб, распластав крылья, повис высоко над поющими парковыми птицами, привязанными для приманки в центре точно между двумя раскрытыми сетями, Балозе захотелось его поймать, и он пошевелил птиц, чтобы заставить ястреба спуститься. И ястреб камнем ринулся вниз - словно прочертил в небе прямую, перпендикулярную реке. Балоза дернул сети, но чуть опоздал, и ястреб ушел в облака над Сан-Марино, оставив в туго затянутой петле птичью лапку. Все произошло в считанные секунды, пока старик Буби, отвернувшись, доставал спички из мешка, висящего на плетеной стенке шалаша. Поняв, что от его певчего зяблика осталась только лапка, он грузно опустился на бидон, служивший ему обычно для коротких передышек в часы охоты. Потом встал, вышел из шалаша и, сорвав с головы шапку, принялся топтать ее ногами. За этот день он дважды отмерил шагами неблизкий путь до моря и обратно....

25 февраля 1929 года. Этот зяблик отлично работал целых три года - дай бог каждому птицелову такого помощника. В свое время Буби ослепил его: прижег трепещущие зрачки раскаленной спицей. Сто девяностая по счету пичуга, которую он лишил зрения! И вот теперь Буби снова предстояла давно уже претившая ему роль палача. Он был страстным птицеловом и понимал, что без жестокой экзекуции не обойтись. Он ослепил нескольких воробьев и двух зеленушек, но прок оказался невелик. А в тот день, когда он, прикоснулся раскаленной спицей, к глазам павлина, купленного у одного птицелова из Иджеа Марина. Он вдруг, почувствовал, как у него самого подергиваются веки, особенно левое. Вскоре все, на что он смотрел, - предметы, пейзаж - будто заволокло туманом. И вот однажды утром он проснулся, а в комнате было темно. Включил свет - но ничего не изменилось. Он подумал, что нет электричества, и распахнул окно в сад... Прошло много дней, прежде чем он окончательно понял, что ослеп; и сколько его ни разуверяли - упрямо твердил свое: беду накликали птицы. Оставить охоту? Он даже мысли такой не допускал, напротив, его будто заело: как бы там ни было, а он будет ловить птиц, пока жив. Теперь, вдобавок ко всему, в нем появилась злость, несвойственная до сих пор его характеру, она не имела ничего общего с болезненной одержимостью, владевшей прежде всем его существом. Он знал: придется довольствоваться теми возможностями, которые у него остались. Немногие друзья постепенно отошли от него, но Буби не хотел смириться со своей беспомощностью. Он попросил Балозу наставить вешек, но обеим сторонам тропинки, чтобы от его лачуги можно было на ощупь дойти прямо до шалаша, шаря перед собой палкой. Шалаш и точек он знал на память и передвигался там ловко, ничего не задевая. Лихорадочное нетерпение, заполнившее первые дни, перешло в созерцательность: он надолго погружался в безмятежную дрему, как бы сливаясь с природой. Теперь, сидя в шалаше, он обращал к проему не глаза, еще недавно воспаленные от ветра, а уши-то одно, то другое. Он ждал, чтобы колебания воздуха от крыльев летящей птицы достигли его слуха, и тогда он дернет какую-нибудь из бечевок, привязанных к лапкам приманных птиц. Скорее всего, бечевку Султанки - единственной привлекавшей на точек скворцов. Он прислушивался ко всем живым звукам, распространявшимся в воздухе, - щелкающим, чирикающим, свистящим, гортанным и звонким, взволнованным и резким, покойным и мелодичным. Вот он узнал тревожный голос коноплянки, вот различил песню снегиря с ее модуляциями в такт танцующему полету птицы, а это уже зов зяблика - фьюить-фьють, переливчатый щебет щегла, монотонный крик зеленушки. Часто он захлопывал сети ни с того ни с сего, наудачу, хотя, попадись в них при этом что-нибудь, он бы тут же нашел объяснение своим действиям: например, сослался бы на легчайшее дуновение ветра, которое ощутил чувствительными кончиками редких длинных ресниц. И даже когда он дергал снасть невпопад, у него было радостное сознание, что не зря поднимался чуть свет, не зря выжидал. Воображение работало, создавая образы приближающихся птиц, и время от времени нужно было завершать эти мнимые полеты: стоило прервать их одним движением руки, и тотчас же возникали новые. Иногда он все утро дул в висящие у него на шее манки, издавая призывные трели. Естественно, он предпочитал штормовые дни, когда птицы, стремясь, прочь от моря, летят низко над землей, под прикрытием деревьев и холмов. Однажды перед самым восходом солнца в лабиринты его слуха проник слабый шорох: что-то почти невесомое опускалось с неба. Он дернул за веревку. В сеть попали первые хлопья снега. Только выйдя из шалаша, он понял, что пошел снег. Тогда он убрал зябко нахохлившихся птиц, скатал сети и отправился домой. Все земные звуки поглотил снежный саван, и в тихом воздухе резче загремели выстрелы охотников на уток. Ночью он вернулся, прихватив ружье, стал за шалашом и приготовился стрелять, если утки полетят у него над головой. Несколько раз он спускал курок, с удовольствием вдыхая запах дымящихся гильз. После одного выстрела что-то упало - он услышал шлепок, приглушенный снегом и, судя по всему, перьями. Дней десять искал он убитую птицу, даже собаку для этого попросил ему одолжить. Но так и не нашел. По его подсчетам, утка весила кило четыре-пять, если не больше. Шестнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года он услышал вдалеке над горами Монтефельтро огромную стаю скворцов. Было как раз время больших перелетов, когда скворцы тучами летят из Югославии в теплые края и облепляют платаны на римском бульваре Вьяле делле Милицие. Высунув голову из шалаша, Буби долго вслушивался в разноголосицу, создаваемую множеством замерзших клювиков: плотный гомон тесно сбитой стаи временами ширился в небе - это значило, что стая расползалась. Он дернул сети, едва ощутив волну холодного воздуха, который всколыхнула опускающаяся стая, но сети, рассчитанные всего на нескольких пичужеков, не смыкались: бесчисленные птичьи тельца, неистовые крылья, скрипящие клювы, взъерошенные перья не давали им захлопнуться. Буби в шалаше тянул деревянную ручку, продетую сквозь петлю, в которую сходились две веревки, захлопывающие снасть. Не меньше минуты боролся он с птичьим полчищем: скворцы яростно сопротивлялись, распирали сети изнутри, приподнимая створки и стараясь полностью раскинуть их на обе стороны. Буби дернул изо всех сил и, оборвав веревку, упал навзничь. Он смутно слышал шум удаляющейся стаи, потом все стихло. По-прежнему не было дня, чтобы он не наведался в свой шалаш, однако теперь он не обращал внимания на щебечущие птичьи голоса и взрывающие тишину шумные перелеты. Ничто не могло заглушить в нем горьких воспоминаний о той неудаче, когда не удалось захлопнуть кишевшие скворцами сети. Полные сети скворцов - такого еще никто не видал! Нередко снасть и парковые птицы оставались дома, а он сидел в шалаше, и воображение снова и снова рисовало картину огромной приближающейся стаи. И опять слух улавливал первые признаки перемещающегося в небе далекого гомона.

Я не очень поняла, что он имел в виду. Но это были стихи, с тайным смыслом. Думаю, и в этом мне придется разобраться.

Сфотографировав несколько записей из дневника, я отправилась домой. Поблагодарив миссис Эккерт за гостеприимство и приняв пожелания быть осторожнее, я поехала домой, к брату. Которому мне придется все рассказать. Эээх.