Глава 9

После ухода Ланы сад утонул в вязкой, плотной тишине. Шелест листвы и тонкое, почти неуловимое журчание воды были единственными звуками, что напоминали о времени. Идун стояла у окна, прижимая к груди кулон с крошечным ключом — последней ниточкой, связывавшей её с иллюзией контроля над происходящим.

Мысль о краже сидела в ней, как заноза под ногтем — болезненная, упрямая. Её рука уже почти потянулась к колоколу: вызвать вестников, предупредить Хранителей, донести до Одина... Но слова Ланы звучали в голове — ровные, холодные, как лезвие:

— Вор слишком много знает. Это не посторонний. Он один из своих.

Портьера дрогнула от сквозняка, и Идун вздрогнула — словно нечто незримое скользнуло мимо. Она долго сидела в кресле, глядя в зыбкое сияние лампы. Мысли путались, как клубок нитей в темноте. А потом — словно моргнула, и провал. Она не заметила, как уснула.

Когда пришло время, она поднялась. Движения её были беззвучны, выверены — будто кто-то отмерил их заранее. Пальцы безошибочно нашли серебристую накидку с вышитыми ясеневыми листьями и ловко накинули её на плечи. Затем — шаг к трюмо. Идун взяла лампу.

Щелчок — и фитиль вспыхнул.

Идун вышла из покоев. Она шла быстро, но не спеша — в её походке было достоинство, сдержанное беспокойство. Тяжёлые двери раскрывались сами собой, едва она к ним приближалась, словно узнавали хозяйку. Накидка шелестела, как листья в осеннем лесу, а в воздухе витал еле уловимый запах запечённого молока.

Она свернула в старый, полутёмный проход — тот, которым уже давно никто не пользовался. Стены здесь были увиты потемневшими резьбами: корни Иггдрасиля, глаза, смотрящие из камня, иссечённые руны. Она прошла под аркой, где было выбито: «Знай себя, и мир замолчит».

И вот — знакомая лестница. Мрамор под ногами был скользким, как лёд. Пальцы коснулись перил — холодных, как лезвие.

На последнем пролёте она остановилась. Перед ней была фреска — теперь уже разбитая и частично замазанная, от её былой красоты остались лишь тени.

— Лана?.. — Идун застыла. Лунный свет серебрил волосы ангела. — Что происходит? Почему ты здесь? Где мы?

— Всё как договаривались, — спокойно ответила Лана. — Мы встретились у фрески.

— Погоди, но я... я ничего не помню. Как я здесь оказалась?

— Похоже, ты ходишь во сне, Идун, — Лана говорила почти обыденно. — У тебя под глазами синяки. От служанки я узнала, что ты ложишься и встаёшь в одно и то же время, как всегда. Сон по часам, но ты выглядела всё более уставшей. Побочный эффект сонного порошка. Вроде спишь, но не отдыхаешь. Потому что тебя заставляют вставать. И ещё — этот запах...

— Ты хочешь сказать... — голос её задрожал. — Замок никто не взламывал, потому что... я сама его открывала?

Лана кивнула.

— Во сне. Когда Браги не было рядом, ты вставала, открывала ларец, брала яблоко — и приносила его сюда.

— Но как... как меня могли околдовать?

— Способов много. Например... — Лана протянула ей предмет. — Я попросила Яго осыпать немного порошка на твою любимую шаль. Ту самую, в которой ты гуляешь по саду. А ещё он нашёл это.

Идун взяла свечу. На первый взгляд — обычная. Но приглядевшись, она заметила: в воске что-то блестело. Коричневатая пыль, почти невидимая.

— Порошок... — выдохнула она.

— Когда свеча горит, порошок испаряется. Ты засыпаешь — и выполняешь чужую волю. Обычно его используют против инсомнии... но кто-то нашёл ему другое применение.

Идун не могла даже злиться, что Лана без разрешения рылась в её вещах. Внутри бушевало другое: ощущение предательства. Её обманули. Заставили стать орудием. Сделали преступницей. И из этой боли рождалась ярость — холодная, кристальная.

Повисло молчание. Тяжёлое, как пепел после пожара.

— Нам нужно допросить всех слуг, — тихо, но твёрдо произнесла Идун.