22. Мертвой хваткой

Если в мире есть что-то, что я ненавижу больше, чем Мерзкого (костлява-не костлява, будто мясо на суп выбирает), это слезы человека, которому не могу помочь.

Кристи плачет.

Сперва я решила тактично прикинуться глухой. Но вот уже минут двадцать ее приглушённые рыдания не дают моей совести уйти на ночной отдых.

Может, стоило бы разбудить Тима? Он бы нашёл слова утешения. Сравнил бы ее слёзы с дождём или ещё чем. Сказал бы, что после ливня жизнь непременно улыбнётся вверхтормашной радугой.

Подхожу и сажусь на край кровати дефектной. Она лежит лицом к стене с головой под покрывалом, плечи трясутся. Шёпотом зову по имени.

- Поделись со мной, может, боли станет чуть меньше.

Через какое-то время из-под одеяла выглядывают заплаканные глаза.

- Мне снилась мама.

Грузные руки беспомощности опускаются мне на плечи, и я невольно ссутуливаюсь.

Изучаю вышивку на покрывале.

А девушка вполголоса начинает свой рассказ.

"Когда мы попали в лагерь, мне было двенадцать. Выглядела я, как Крис, только с конским хвостом. Долговязая, нескладная и, к счастью, непривлекательная.

Папа и Крис жили в мужском блоке, мы с мамой - в женском.

Все дефектные были друг другу братьями.

Любить ближнего несложно, когда ты знаешь, что сосед не построит дом выше твоего, а соседка не вырядится в шубу из последнего на планете пепельного ирбиса, которую ты нигде не сможешь достать. Вы живёте в одинаковых комнатах, спите на одинаковых кроватях и одинаково тоскуете по родным, оставшимся в мегаполисе.

Мы работали, как и все. Вставали в семь, шли на завтрак в семь тридцать, в восемь утра приступали к труду, в восемь вечера заканчивали.

Папа работал в ремонтной бригаде. Мама попала в столовую. Мы же были подсобниками рабочих газоперерабатывающего завода и, на практике, любого, на чьи глаза мы попадались.

Главное правило лагеря - не привлекай внимания. Иначе станешь объектом издевательств от тех, кого уполномочили на это.

Двоим детям сложно затеряться среди взрослых.

В те дни я, глупая, считала, что надзиратели - злодеи.

Злодеем был тот, кто появился тремя годами позже.

Новый начальник.

Он был моложе, и, как мне казалось, добрей.

Однажды мы столкнулись в коридоре, и он спросил, как так вышло, что меня, несовершеннолетнюю, отправили сюда.

Наивная, будто не знала, что у него есть вся информация вплоть до того, сколько белков и углеводов я поглотила за завтраком.

Он задумчиво разглядывал меня во время рассказа. Мне даже показались красивыми его серые, стеклянные глаза. Затем он, потирая переносицу, изобразил участие и проникновенным голосом предложил своё протежирование.

Нас с Крисом перевели на самые лёгкие работы, в лабораторию.

Нашей семье, в обход правил, выделили отдельную квартиру. Мы стали получать больше талонов, могли покупать больше еды.

Никому из нас в голову не пришло, что нас просто откармливают на убой.

Наверно, кто-то шепнул родителям, что доброта начальников в лагерях чревата, и они впервые насторожились. А однажды мама примчала домой, задержавшись после смены, принялась ходить из угла в угол с безумным взглядом и выпалила, что она пожалуется.

Кому, на что?

Когда вернулся отец, они вместе вышли за дверь и о чём-то долго говорили.

Когда мы легли спать, мама поцеловала меня в лоб и шепнула, что она никому не позволит тронуть ее детей.

Когда они умерли, подруга мамы, Джен, передала мне записку. В тот день я впервые держала в руках бумагу.

Там было одно слово: "Бегите".

Как, куда?

У меня не было сил даже подносить ложку ко рту. От работы нас освободили, и мы целыми днями пролежнем лежали, превращаясь в тени прежних себя.

Нас навестил начальник.

С порога принялся ругать нас за то, что мы плохо питаемся, не выходим на солнечный свет, испортили цвет лица. Он так и сказал - испортили цвет лица.

Кому, зачем наши лица?

Чтобы переставлять колбы в лаборатории и вбивать показатели в планшеты, румянец не требуется.

Он вышел, забыв на столе свои белые перчатки.

Белые. С тех пор этот цвет вызывает во мне отвращение.

Я вышла следом, чтобы отдать их, и услышала обрывок видеофона.

- Разумеется, все согласно договору. Я знаю, что уже должны были! Знаю, что аванс перечислен! - он рявкнул это сквозь зубы и тут же трусливо извинился. - Мальчишка заболел. Как только поправится, отправлю обоих.

Конечно нетронутые.

Положив трубку, он выругался.

- Ублюдок толстосумый, если бы не он, я девчонку сам бы давно оприходовал, ещё и сомневается.

С того дня я не могла спать, придумывая ночами план побега.

Вариантов не было. По периметру лагеря - высокий забор, верхняя его часть - шипастые металлические прутья, по которым проходит электричество.

Прикинуться больной, порезать ногу, сломать руку - дефектных лечат в местном госпитале. Медицина в лагере из рук вон плохая, и была надежда, что раз мы так ценны, меня могли бы отправить на реабилитацию в мегаполис, откуда можно было бы попробовать удрать, но как же Крис? Покалечиться вдвоём - слишком подозрительно.

Я не хотела, чтобы он узнал правду. Пусть он и вымахал под потолок, но он ребёнок. Я бы сделала все, чтобы гниль нашего мира открылась ему как можно позже.

Но он узнал. Услышал переговоры Джен и её приятелей. Всю следующую неделю он не проронил ни слова.

И вот наступил день, когда нас "отправляли" заказчику. Начальник преподнёс это как поездку для развлечения, жест сочувствия к сиротам.

Мы шли от главных ворот лагеря к его автомобилю, и я знала, что это последние минуты, когда мы могли что-то сделать. Шепнула Крису, что все получится, и уверенным шагом направилась к начальнику.

- Вы так много делаете для нас, - и я потянулась к нему, якобы для объятия.

Он улыбнулся, приглашающе раскинув руки.

Месяц тренировок прошёл не зря.

Он взвыл, схватился за причинное место и согнулся в три погибели.

В это же время Джен начала свою часть. Ее приятели в столовой принялись переворачивать столы, бросились на охранников.

Если бы не Джен...

А я даже не знаю, жива ли она? Что стало с ней и теми, кто ей помогал?

Они выиграли время для нас.

А мы бежали.

Неслись сломя головы, боясь оглянуться.

Мчали с короткими привалами, пока не добрались до реки.

И встретили вас".

Голова Кристи покоится на моих коленях. Глажу её шелковистые светлые волосы, смотрю, как из-под длинных ресниц продолжают вытекать солёные струйки. Девушка, чьи беды вызваны красотой.

- Нам нельзя попасться, - сиплым голосом выдыхает она.

- Вы не попадётесь, - обещаю я. И надеюсь, что не вру.

Дефектная вскоре заснула. Осторожно уложив её поудобней на кровати, перебралась к себе в постель.

Мысли отказываются упорядочиться. Образы проносятся в сознании калейдоскопом. Слишком быстро. Слишком много.

Выхожу на улицу и шагаю вдоль деревянных домов. В голове всплывают строки из того стихотворения. Наша жизнь и ночная дорога - это одно и то же. Такая же неизвестная, с такими же монстрами, таящимися во тьме там, где ты не ждёшь.

Впрочем, удивлена ли я тем, что начальник лагеря вёл себя, как скот?

Ни разу.

Но меня поразила человечность Джен.

И разве не странно, что стал редким видом человек, который ведёт себя по-человечески?

Словно это что-то из ряда вон... Зато абсолютно нормальное явление - люди, которые ведут себя, потакая животным инстинктам, будто лишены сознания, совести, воли...

Если мы начали удивляться человечности людей, то пришла пора нового потопа.

А что же наш правитель? Разве не должен он каждое своё действие, полудействие, четвертьдействие совершать ради своего народа? Который и есть - Кристи, ее брат, их покойные родители, Джен, мой отец, мой дед, все эти отшельники... Зачем он отобрал наши права и отдал их краснорукавым и красномантийным? Теперь они могут забрать девочку, которую сочли привлекательной, или мальчика для своих мерзких утех...

Разве наш государь может допускать подобное?А если допускает, может ли он считаться нашим?

В горле саднит. Хотя кажется, раны и в груди, и на руках, которыми так тесно обнимаю себя, что больно.

Хочу стать для Кристи добрым другом. Хочу быть внимательней к Крису.Хочу свернуть шею системе.

Ноги привели в библиотеку.

Выдыхаю с облегчением - дверь не заперта. Беру свечу со стола, нащупываю в кармане электрозажигалку, и прохожу к самому дальнему стеллажу.

Тянусь к коричневой книжке, припрятанной на самом верху, встав на носочки.

- Помочь?

Подпрыгиваю от неожиданности и ударяюсь плечом о полку. Потирая ушибленное место, поворачиваюсь к нему.В лицо бьет свет до сих пор выключенного фонаря.

- Что ты тут делаешь?

- Серьёзно? - переключает режим фонаря на «настольный», и теперь комната освещена. Он откидывается на спинку скамьи, заложив палец в книгу.

Это та, которая побывала в моих объятиях. "Шантарам".

- Я тоже ее приметила.

- Я догадался, - он указывает на синюю ленту, которую я распутала из косы и вложила между страниц. - Местные сюда почти не ходят, они давно и по несколько раз изучили всё содержимое библиотеки.Читал её когда-то. Но захотелось освежить в памяти.

Ловит мой удивлённый взгляд и усмехается:

- Когда ты в числе тех, кто стережёт правила, их проще нарушать.

Подмигивает и возвращается к чтению.

- Вообще-то, мне бы не помешала помощь. Слишком высоко закинула одну книжку.

Поднимается с деревянной скамьи, подходит к полкам, берет с верхней коричневую брошюрку и протягивает мне.

Смотрю на его руку и вспоминаю... Всё. Как висела на его шее, как держалась за плечи - и хочется провалиться сквозь этот деревянный пол.

- Я, - язык от смущения отказывается подчиняться, - Я... Мне так... В общем, прости за глупую шутку.

- Не бери в голову. Забываю, что ты просто избалованный мегаполисом подросток, - он возвращается на место. - К тому же, мы квиты.

Приподняв бровь, окидывает меня взглядом с ног до головы.

- Ты блефуешь! Ты бы не стал...

- То есть, - перебивает он, - уже не считаешь меня мерзким выявителем?

- Ты в топе моего списка самых мерзких созданий земли.

Прохожу за дальний стол и принимаюсь за чтение.

"Даже музыка, прежде обладавшая силой целительной, переиначена нам во вред. Благотворную изменили частоту, поменяв её на разрушительную. Привычно ищем спасение в ней, да напрасно".

В современной музыке и без изменённой частоты заложена программа полной деградации и растления.

Далее просвещенный ведает о том, как искусственно возвышали бездарных деятелей, чтобы внушить людям, что прекрасно не то, что действительно прекрасно, а то, в чем якобы есть оригинальность и глубокий смысл.

Художники, скульптуры, писатели, композиторы... Те, кто могли бы заставить играть самые светлые струны наших душ, тратили себя на иное, пытаясь получить признание дичающих современников. А те сами себя заставляли восхищаться тем, что им было не по душе. Но души давно списаны со счётов, с ними никто не считается.

Записи действительно велись беспорядочно. Следующие заметки были о бунте.

"Легко, как хлопок в ладоши, где остаётся зажат досадливый комар, избавлялись они от тех, кто выражал своё несогласие. Под ложными обвинениями раскидывали по тюрьмам, штрафовали суммами, коих нет и не может быть у простых людей, и предавали эти случаи огласке - дабы другие знали и помалкивали. Чтобы боялись. Чтобы смирились.

И мы безропотно и безнадежно влачили своё существование, рожали детей, находили в них радость, страшась думать о том мире, в коем придётся жить им.

Всякому терпению предел есть. Егда зажат ты тисками, и только за воздух не платишь дани, а за любое выражение недовольства ты получаешь новый штраф или тюремный срок - ты перестаёшь бояться.

Мы вышли. С прутьями от изгородей, штакетником, трубками от карнизов... Жалкие мятежники, вооружённые подручным барахлом да гневом праведным.

Мы думали, что мы взбунтовались.

Но на деле, нас взбунтовали.

Чтобы разом очистить страну от сильных духом.Чтобы избавиться от неудобных.Чтобы ввести новые, ещё более свирепые законы.Чтобы вконец перекрыть нам кислород.

Начался террор, который они попытались стереть из истории, но о котором помним мы.

Часть военных приняла сторону повстанцев, и их убивали с особой жёсткостью. Вспарывали животы, засыпали раны солью. Из этого делались представления. И нелюди собирались, чтобы смотреть, как погибали лучшие из людей.

Оставшиеся дома из числа разделявших ненависть к правящим, сочувствовали согражданам пассивно, обреченно, словно в психогенном ступоре.

Повстанцы тоже будто были под гипнозом. Егда два десятка гвардейцев вели на казнь несколько сотен человек, и силы были неравны, и можно было влёгкую вырваться - да, кто-то успел бы получить пулю, но ведь большая часть выжила бы! Вырвалась бы! Могла бы сбежать!

Да только излучатели были настроены на апатию и смирение.

После первой волны кровавых расправ пошла вторая. Искали тех, кому удалось спастись. И ты мог быть даже не причастен к мятежу, но если вызвал подозрение - жестом ли, взглядом ли, или же если просто чём-то не угодил отрядам чистильщиков - немедленно подлежал уничтожению.

Многие женщины убиты были или отправлены в лагерь потому лишь, что отказали в ухаживаниях предателям родины".

Эмби.

Впервые мою пустую голову посетила мысль - а что, если бы она отвергла того Выявителя? Он бы выдумал ей изъян, чтобы отправить в лагерь? Подруге уже исполнилось восемнадцать, её отметить - дело двух секунд.

Но моих извилин хватило лишь на то, чтобы осудить ее.

"Люди отсиживались во временно нетронутых домах с мыслью: "Сегодня к кому-то другому, сегодня не к нам..."

Мы делаем то же самое. Пока не заберут кого-то из твоих, считаешь вполне себе приемлемым существующий порядок вещей.

"И чего ждать от новых поколений? От тех, кто родился у покорных? От тех, кто почитает палачей своих предков. Кто воздвигает памятники тем, чьи руки в крови, а души будут ещё долго мучиться, не заработав прощения Создателя".

Начинаю понимать Эмби и остальных антидепрессантников. И отчего именно сегодня я решила хлебнуть сразу тонну горькой правды? Вон же книга о коротышках, ярко-жёлтая, задорно выглядывает из ровного ряда на своей полке. После рассказа Кристи нужно было окунуться в неё.

Душу разрывает - необходимо забвение.

- Зеленые пилюли, - оборачиваюсь к Мерзкому. - У тебя ещё остались?

А ведь у него их была целая куча.Может, его душа тоже рвётся на части?

Ищейка качает головой.

Падаю лицом в раскрытые страницы с тихим стоном.

- Выйди на улицу, ляг в траву, смотри в небо - вот тебе и пилюля, Бинди.

А ведь он прав. Встаю и направляюсь к выходу.

- Хочешь, составлю компанию? - бросает небрежно вслед.

Замираю у двери.

Прикуси язык и иди дальше. Мозг посылает неверные сигналы телу - я оборачиваюсь и пожимаю печами:

- Д-давай.

Мерзкий подымается с места, подходит так, что почти нависает надо мной. Хочу сделать шаг назад, но спина встречает деревянную преграду.

Его рука упирается в дверь чуть выше моего плеча. Черти в синих глазах пустились в пляс и не предвещают ничего хорошего. Пытаюсь отвести взгляд, но мозг снова мудрит, и я неотрывно, не моргая наблюдаю за искорками в синей бездне.

- Выходит, - произносит он вполголоса, - я потерял свои позиции в рейтинге? - отходит, разочарованно вскинув руки, и громко добавляет: - Придётся сегодня поработать над этим.

Выхожу из библиотеки, хлопнув дверью так сильно, что, кажется, изба накренилась.

Поселенцы завтракают, отлично. Можно сбежать никем не замеченной.

В этот раз несусь в противоположную от озера сторону.

На покатом склоне небольшого холма ложусь на спину, провожу рукой по траве, смотрю на пушистые облака, неспешно проплывающие по небу. И черта с два могу успокоиться! Мерзкий краснорукавый Ищейка!

Каждый раз ведусь, будто у меня проблемы с кратковременной памятью!

- Странноватый вы народец. Зачем вы добровольно вешаете на стены чёрные ящики, из коих льются реки лжи?

Яснозор падает в траву в метре от меня и закидывает руки за голову.

- Сегодня что, День Мерзости? - мысленно воздвигаю между нами барьер из брёвен. Раз, два, три, четыре... Его почти не видно.

- Какая муха тебя покусала, Вишенка?

И чего я не нафантазировала звуконепроницаемую ограду?

- Почему Вишенка?

- О, в прошлом году невиданный урожай у нас был, милостью Ярила. Вишен столько, что хоть в ваш вонючий мегаполис вывози. Я так их объелся, что теперь при одном виде тошнит. Буэ, - он изображает позывы к рвоте.

Стискиваю зубы и увеличиваю барьер ещё на несколько брёвен, а затем выкладываю второй ряд для надёжности.

- Держи, мой черед завтраком угощать.

Достает из-за пазухи круглый румяный хлеб, разламывает, смотрит, какой кусок больше и оставляет его себе. Проделывает то же самое и с сыром

- Твой друг, ну тот, от которого ты удираешь целыми днями, хочет тебе поведать кой-чего. Найди для него время, - он откусывает хлеб.

- Слушай, вернулся бы ты на свой сеновал, мне хотелось побыть одной.

- Ой ли? - говорит он, насмешливо приподняв бровь.

Неужели ему и это известно! Мысленно сбрасываю все эти брёвна ему на голову и надеюсь, что он отчётливо видит то, что сейчас рисуется в моем воображении.

***

Иногда мне кажется, что Тим тоже Ищейка. Мой персональный Ищейка, даже без окуляра и без проекции экрана знающий о моих передвижениях и откапывающий меня из-под земли.

- Эл! - зовёт он и бежит ко мне.

Ельник не стал таким желанным укрытием. - Ты пропустила завтрак.

- У меня разгрузочный день. Праздничный ужин был слишком плотным.

Мы бредём между деревьев. Птицы щебечут так дивно, что отвлекшись на них, я не сразу уловила, о чем говорит мой друг.

- Я все обсудил со Славомыслом! Он может сделать всё хоть сегодня! Пусть тебе нет восемнадцати, у них тут не это главное. Что скажешь? - он останавливается, берет мои руки в свои и заглядывает в глаза, пытаясь пролезть дальше, в душу. - Эл, давай поженимся? Знаю, слишком неожиданно, но ведь мы и так хотели...

Прыскаю смехом. И это худшая реакция, которую я могла выдать.

Поспешно прикрываю рот ладонью.

- Прости, Тим. Но... к чему это? Кто женится в нашем возрасте?

- Те, кто знают, что их чувства не изменятся через год и через десять.

Его голос в мгновение теряет ту весёлость, с которой он начинал свою речь.

Молчу и покусываю нижнюю губу. Птичьи трели неуместно радостны.Пейзаж неуместно красив.Солнце неуместно ласково греет наши макушки.

- Дело только в том, что ты считаешь себя недостаточно взрослой?

Поднимаю глаза. Тим смотрит испытующе.

- Никто не вкрался в твои мысли? Твои чувства ко мне не изменились?

- Мои мысли сейчас о папе. А все мои чувства - это ярость и жажда справедливости.

Разочарование в его лице больно бьет под дых моей совести. Она лежит скрюченной на земле, постанывая от боли, а я гляжу в спину друга, который, пряча свои истинные чувства, бросил напоследок шутку о том, что я просто боюсь гнева Эмби, лишенной возможности вырядиться в сногсшибательное платье подружки невесты.

***

Лицо Дарины сияет так, что я легко отыскала бы ее даже в многолюдном центре мегаполиса. Золотистые веснушки будто пружинят на ее щеках, которым впору начать болеть от перманентной улыбки влюблённой девушки.

- Ежели тебе не по душе то, что мы едим, скажи, стану для тебя готовить другое...

Как в ее романтично настроенных мыслях находится время заботе обо мне?

По моей просьбе подруга отводит меня к старейшине. Время испрашивать прощения.

Славомысл, разговаривавший с группой мужчин-посевщиков, завидев меня, отходит от них, отдав последние указания.

- Я... Хотела извиниться перед вами. Простите. Мне следовало быть сдержанней.

Стыд обжигает щеки, но я твёрдо смотрю в глаза старейшине.

Он едва заметно улыбается уголками губ.

- Пять минут живём. Зачем держать обиды? Да только непотребно, егда эмоции ведут человека. Аки псина на поводке управляется хозяином, так и их надобно разумом направлять.

Получив порцию нравоучений и пообещав, что приду к нему вечером для беседы, отправляемся к безрукому Дарену.

- С двумя руками вы бы тут новый мегаполис возвели! - присвистывает Мерзкий, который опередил меня в знакомстве с бывшим ситизеном.

Дарен - худощавый мужчина с объемной рыжеватой бородой. В его руках странно знакомая мне металлическая штуковина. Время от времени он опускает ее наконечник в тлеющие угли.

Вспомнила! В дедушкином барахле - среди вещей, которые уже бесполезны, но с которыми он не расстался б ни за какие коврижки, была похожая штукенция.

- Паяльник! - выкрикиваю, вспомнив название.

- Верно, - безрукий смотрит на меня с любопытством. - Винди?

Киваю.

- Ваша рука... - начинаю я, Ищейка цокает.

- Тебя такту не учили?

- Все в порядке, - по-доброму улыбается Дарен. - О чем ты хотела спросить?

- Выходит, никакого другого способа нет?

- Отчего же. В тот момент я был в отчаянии и с излишней поспешностью лишил себя конечности. Но позже, уже здесь, располагая кучей времени, я понял, что, теоретически, способ есть. Рискованный, правда. С первого раза не получится. А испытуемых, как ты понимаешь, в этом деле быть не может. Ошибка понесёт за собой смерть.

Мы, троица, окружившая Безрукого, разом ушли Да в себя и умолкли.

Мысль о том, что ты способен на жертву, сможешь отдать жизнь за благое дело в нужный час, греет душу. Но вот час пробил... А ты вдруг начинаешь держаться за своё бессмысленное существование.

Мёртвой хваткой за мёртвую жизнь.