Музейный экспонат

Мы прилетели на маленькую планетку дешевыми гиперскачковыми рейсами. В салоне круизного лайнера даже не предлагали приветственного напитка, сразу велели грузиться в капсулу и пускали снотворный газ. Естественно, эконом-вариант – никаких настраиваемых сновидений, приятной эйфории после и отличного настроения во время отпуска. У меня после путешествия так разболелась голова, что я даже не хотела идти по этим музеям. Но дети потащили меня скорее смотреть историю планеты Земля. Зем-ля. Зе-мля. Название так себе. Но туристические буклеты не наврали - здесь было необычно. Кругом вода, куда не впейся взглядом. Оттенки цветов, которых я больше нигде не встречала. А я знаете ли в пору юности и больших возможностей бюджета много путешествовала по разным галактикам.

В огромном музее, парящем над водой пузыре, дорожками, как щупальцами соединенном с полными прототипами некогда существовавших на планете кусками суши (местные называли их материками), хранились тысячи найденных вещей разных эпох существ, населявших эти места.

Детям, конечно, больше понравилось смотреть видео-хроники тысячелетий и трогать материалы, которыми была богата планета. Ткани, деревья, пластик, бумага, металлы – причудливые названия. В восторге они были и от истории экскурсовода-робота, что после полного уничтожения своей цивилизации люди постепенно теряли разум, превратившись в итоге в то, откуда вышла жизнь на Земле, в бурные воды единого моря.

Мне запал в душу расшифрованный листок с записками, кажется, одного из последних разумных людей. Он был случайно выловлен в Новгородском море планеты Земля в первые экспедиции межгалактических эко-дружинников.

***

Семидесятник мне, год, наверно, 2218-ый

В большой комнате водной повозки нас живет пятеро. Я, Бочка, Стеклоглазка, Деревенщина и Летанка. Сразу понятно, как я отношусь к моим братьям и сестрам, да? Меня по правдам просто завидки берут. У каждого талант, дар, все вокруг меня что-то умеют необычное и блистают на сцене. Настоящие звезды. А я что? Обычный человек, каких тысяча, если не больше.

Бочка у нас мастер отрыжки. Он залпом выпивает бочонок пива, а то и два, если не пожравши. Да так рыгает на публику, что у народа волосы шевелятся в первых рядах (знали бы они, как он пердит после, померли бы от задыхания). И ржут они до потери сознания. Почует он народ ЭмоцЫей –весельем.

Стеклоглазка родилась с белыми глазами, совсем. Нет у нее зрачков и вот этой цветной круглости вокруг. Она ничего не видит. И всегда молчит. Уникум. Подглядеть да погутарить у нас все мастаки. Она просто на сцене стоит и плачет. Не моргая стоит, пока все вокруг не заревут. До того у нее вид страдательный. Она у нас ЭмоцЫя жалости.

Деревенщина весь белый-белый, как снег кожа у него, а глазья красные. Он тощий, что косточки и синие жилки все его на просвет видать. А ногтищи на руках отрастил, безобразные, кривые, длиннющие! Как выйдет в своем этом балахоне в темноте, начнет выть и агукать по нарастающей, а потом в раз – факела во всю дурь загораются вокруг него. Слышали бы вы эти вопли ужаса. Всегда пара детишек за представление точно опростаются. Это у нас часть представления ЭмоцЫи страха.

У Летанки самый козырный дар, мне кажется. Она может висеть на руках часами (у нее их 3), и прыгает так высоко, что все удивляются непомерно и в восторге хлопают, пока она кувыркается под сводами крыши и прыгает вверх-вниз. Тут все знакомятся с ЭмоцЫей восхищения.

Пишу я еще не очень хорошо, но стараюсь.

Ну а я что? А я их нянька. Так и зовут они меня На-на. Хотя мамка родила нас всех вместе, и мы одного возраста. Батя говорит, что Бочка вылез через пупок, потому у него такой желудок. Стеклоглазка выскользнула из-под правого века, а Деревенщина из левого уха. Летанка выпрыгнула из носа, а я как всяк человек – через передок. Вот и вышла обычной.

Батя долго думал, что с нами делать и придумал. Не хватает, решил он, людям и орошено представления. Назвал нашу водную повозку «Коллектив творческих детей в эпоху отсутствия талантов» или коротко Теа-т-ра и давай рассекать вдоль Русла Волги. Тут у людей есть настоящая еда из земли – богачи! Что в нашем мире еще нужно. Мы вступаем, нас кормят. И так по кругу, пока от конца до края Русла не доплывем.

Сейчас мои закончат выступать, пойду заботу проявлять. Жалко со мной никто не говорит нормально. Все короткословы – мычат, нанакают да аукают. А меня батя по-старому говорить обучил, что слова значат рассказал. Это чтобы ему не было скучно, когда мамка потонула. Я ж не на сцене, а все с ним рядом шарахаюсь в основном. А я втихую и писать вразумела, сама придумала. Вот колупаю рыбной костью толстую корку какого-то древища. Уже споро научилась так. Эту часть писала всего жаровников 5.

Батя меня, конечно, долго говорить учил – полжизни, наверно, точно. Уж зимовник с жаровником раз пятьдесят сменились, а я только сносно длиннословом стала болтать.

Эх батька старый уже, почти 150 ему, говорит редко, тоже все в основном мычит и акает. Скоро поду кормить семью мою. Да Деревенщине ногти надо постричь, а то они вчера с Бочкой подрались, исцарапал он ему харю всю. А Летанке надо ноги будет в подвес завязать – она так напрыгается порой за выступление, что они у нее распухают. Вот придумала я, что надо их ей подвешивать, чтоб внутренние жидкости в другую сторону текли.

У всех таланты. А я, знаете, одарена умением писать, хоть и по-своему! Может, я вообще последний человек, который такую старость исхитрится сделать. А то что с этого толку? Никому и не оценить.

Всяк кто найдет запись эту и сможет прочитать (а вдруг) – плыви по Руслу в ближайшую населуху, где больше 3х труб видать. В меньшие мы не заезжаем, они пожрать не дают – у самих всего мало, всего 2 печи, чтоб землю жарить. Может, мы все еще выступать будем, если программу не изменим или не помрет кто раньше положенных двухста жаровников.

Сознакомимся.

***

Пока дописала еще жаровников минуло. Бочка умер – захлебнулся пивом, Стеклоглазка сбежала с каким-то громко гогочущим хлыщем в волжские леса. От таких новостей батя разочаровался во всем да сиганул в воду, а на воде держаться то – это ж какой талант нужен. Наглотался воды ядовитой из Волги да помер в ее глубинах.

У Деревенщины руки не двигаются, а у Летанки ноги. Только и слышу «На-на, На-на». Заботу просят.

Теперь я одна вступаю – читаю эти свои записи, а народ, как зачарованный слушает, хоть ничего не понимает.

На то и живем.

***