Фотограф

— Он ни о чем не жалел, как и я. Мы сделали все, что могли успеть за тот отрезок, который мир щедро подарил нам.

Осень. Сколько прекрасных мелодий в этом слове – «Осень». Время года с большой буквы. Пора, когда Петербург оживает, снимает с себя завесу ярко-зеленых листьев и укутывается в любимую золотую шубу. Поэты сидят до поздней ночи, создавая новые шедевры, марая бумагу, пачкая лицо и руки в чернилах. Писатели начинают работу над новыми романами. Все вокруг становится настоящим, а не приторно-веселым. Живым.

Мне даже не нужно скрупулезно вычищать фотографию, обрабатывая мелкие детали. Я и так вижу всю янтарную и сумеречную меланхолию этого города. Прохладный вечер, стакан с кофе обжигает пальцы, а уютное серое пальто и шарф греют не только тело, но и душу.

Я не смогу сидеть вечерами в студии, когда жизнь, словно птенец из яйца, начинает вылупляться. Словно все лето ты снимался в романтической комедии, а сейчас наконец можешь увидеть настоящую жизнь прямо перед своим носом. Невероятные ощущения.

Небо преисполнено различными оттенками серого, здания будто уже обработаны под темную историю книг. В памяти запечатлился момент, когда очередной кленовый лист падал с дерева, приземляясь на мокрый неровный асфальт, примыкая к своему отражению в луже. Влажный воздух заставлял волосы пушиться, а на ресницах оставались мелкие капли дождя.

На выходных нужно срочно съездить в загородный дом. Если пропущу возможность забрать атмосферу старого дома в лесу с собой, то потом буду жалеть весь год. Осень прекрасна в лиственном лесу и, как бы я ни любила хвойные деревья, хотелось иметь такое место, как наш семейный дом, для любимого времени года. Возможно, Кирилл тоже захочет убежать от суеты, и позволить своему таланту выглянуть за забор чертогов.

— Вот фотографии, — я протянула ему толстый конверт. — «Поляроид» крут, конечно, но он не заменит твой живой взгляд, друг.

Он молча продолжил работу. Спустя несколько минут, отрываясь от мольберта, подошел к сейфу и достал оттуда другой конверт – свой. В нем были деньги за мою работу. Затем ничего не говоря, вернулся к произведению чего-то абстрактного на уже сером фоне белой ткани.

Кирилл был красив, даже очень. Серость его щетины из-за седины, придавала лицу ту строгость, которой я бесконечно восхищалась. Янтарные глаза, словно жидкое золото хорошенько смешали с медом. Аккуратные руки, всегда стальной хваткой обхватывающие кисть. Густые брови, сведенные к переносице, вырисовывали сеточку из морщин. Кажется, их очертания появились еще до моего рождения.

Кирилл годился мне в отцы, но со временем стал близким другом. За его картины готовы были поубивать друг друга ценители смешания красок. Он был нелюдим, всегда спокоен и сосредоточен на работе. Создавалось ощущение, что холст и кисть – его постоянный кислород, и если он не будет дышать несколько минут, то точно начнет задыхаться.

Моя работа для него заключалась в том, чтобы доставлять фотографии улицы, с подобранным мной ракурсом. Кирилл доверял моему взгляду, ценил его и выстраивал на нем свои картины, словно на фундаменте. Честно, от этого человека доверие по отношению к творчеству – невероятного масштаба чудо. Но ему нужна была моментальная печать. Карточки, не поддававшиеся никакой обработке. Его фантазия и галактических масштабов внутренний мир создавали при помощи подручных средств шедевр, который даже я не могла показать через камеру фотоаппарата. Я восхищалась им как родным отцом, я любила его как близкого друга.

— Сейчас неповторимый сезон, что думаешь о поездке за город? Там ты сможешь воочию увидеть мир и творить свои шедевры.

Он смерил меня взглядом, от которого кровь закипела в жилах: сначала недовольный, затем искрящий радостью от предвкушения. Он знал, что я буду звать его каждый год, но все время утопая в работе, забывал о прелестях этих красочных моментов.

Кирилл отложил кисти и наконец повернулся ко мне. Серьезность его взгляда будто показывала истинную жизнь мира. Он единственный человек, который способен отражать такую красоту. Своим существованием он доказывает, что осень бывает и в человеческом обличии.

— Как насчет сейчас? — улыбка распустила мелкую паутинку морщинок на его лице.

— Не сомневалась, что ты так скажешь, — я еще раз посмотрела на его незаконченную работу. — Выезжаем через два часа. Мне нужно забрать машину, я за тобой заеду.

Мой творец не выказал никакой эмоции по этому поводу. Ему и не нужно, глаза все выдают. Это так прекрасно, уметь общаться без лишних слов, которые стоит только произнести, приобретают пыльный привкус мира.

*****

Сев за руль, я сделала несколько фотографий. В такие моменты руки будто начинает невыносимо жечь, словно ломка зависимого, и нужно немедленно утолить этот голод.

Один момент – выстраиваю ракурс. Второй – определяю экспозицию. Третий – нажимаю на кнопку.

И отпускает. Боль в руках и затаенное дыхание прекращают высасывать жизнь. Сердце выравнивает ритм. Это чертова зависимость, никак иначе.

В салоне автомобиля пахнет хвоей. Вдыхаю так глубоко, насколько это возможно. Невероятное ощущение. Самый любимый запах во всем сумбурном полном красок мире. Как жаль, что никакими словами невозможно передать все мои чувства. Хотя, наверное, это и к лучшему. Как только пытаешься озвучить что-то столько прекрасное, как слова сразу приобретают привкус земного.

Пасмурная погода опережала ход автомобилей и, в целом, городскую жизнь. На третьем по счету перекрестке я свернула к молитвенным трущобам. Набрав сообщение Кириллу, в полной тишине ждала его появления.

Я взяла с собой штатив, две камеры, коробку с фотопленкой и пустыми карточками для моментальной печати. Несколько пакетов с продуктами томились на задних сидениях. А вот и наш звездный художник собственной персоной.

— Открыла! — крикнула ему, опустив окно, намекая на багажник.

Он сложил мольберт с холстами, кистями и красками, после чего невозмутимо сел вперед. Коричневое пальто, такого же цвета шарф и очки с тонкой темной оправой дорисовывали образ кинематографичного типа художника. Он был отстраненным и казался холодным, но на самом деле, у него была причина такого поведения. Несколько лет назад, когда я была подростком, мы впервые серьезно поговорили, этот вопрос был задан сразу.

*****

— Слушай, а почему ты всегда такой серьезный? — я поставила стакан с кофе на стол, пальцы жгло от его температуры.

Кирилл долго не отвечал. Дольше, чем следовало бы (для кого?). Медленно вырисовывая каждую линию, вкладывая частицу разума, зрения, кислорода и души. Тот, кто никогда не сталкивался с подобным лично, ни за что не поймет, о чем речь. Отступив на пару шагов назад, он положил кисточки и шумно выдохнул.

— Ты пока очень молода и импульсивна. Прекрасное время – весь мир у твоих ног. Все достижимо, все объяснимо. Все должно иметь объяснения. — Он сделал упор на последнем предложении. — Когда-нибудь, Мария, ты поймешь.

— Вся твоя энергия перерождается в картины? Ты об этом?

Это был первый раз, когда я видела удивление (или какую-либо ярко-выраженную эмоцию) у него на лице.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты выражаешь эмоции не теми способами, которыми привыкли люди. Смех, радость, любовь, восторг – это яркие и резкие пятна листвы. Горечь, потеря, обида, грусть – более размытые и блеклые участки пейзажа. Спокойствие, гармония... что это для тебя?

Мне невыносимо хотелось понять все. В груди горело юношеское любопытство. Мне удалось раскрыть несколько его сторон, но спокойствие... как видел его? Кофе давно остыл, а моя душа разжигала пламя внутри, желая узнать больше о том, чего не знает никто.

— Я дышу, разговариваю, учусь и взрослею в своих картинах. Невозможно понять то, с чем никогда не сталкивался.

— Я тебя понимаю.

— Тебе еще предстоит это понять, малыш, — Кирилл снял очки, рассматривая их на фоне солнца.

— Тогда расскажи о том, как ты выражаешь свои чувства, а я со временем пойму, договорились? — я улыбнулась ему широкой искренней улыбкой.

— Что же, — он усмехнулся, удивляя снова, — Ты в точности передала суть, я удивлен. Что такое для меня спокойствие? — его рука прикоснулась к подбородку. — Иди сюда.

Я подошла к почти завершенной картине. На ней была запечатлена осень. Серое время года для меня, да и к тому же, сложно сделать фотографию, когда на объектив то и дело попадают капли. А если работаешь с отражением в лужах, то становится практически невозможно выстроить ракурс. Я все время нервничала, когда наступало это время года, особенно, если нужно было сдавать работу к выставке в школе. Папа отдал меня на курсы, когда я только научилась ровно держать камеру в руках. С самого детства всем было понятно, что пойду по его стопам, а я всегда чувствовала, будто это у меня в крови. Мое призвание.

Прошло уже много лет, а мне все еще не удалось достигнуть того уровня, какой был у папы. Меня всегда хвалили, на занятиях я была лучшей, и папа видел во мне огромное будущее. Но иногда кажется, что я еще недостаточно хороша. Словно пытаюсь влезть на гору, у которой нет вершины.

Я разглядывала каждую деталь в картине. Отходила дальше, чтобы уловить полный образ, подходила неприлично близко, ощущая запах свежей краски и растворителя. Мазки в некоторых местах были выпуклыми, я могла бы прикоснуться к ним, почувствовать кончиками пальцев маленькие узоры листьев, направление ветра, обозначенное в своем движении на запад...

— В этом ты ощущаешь спокойствие, — прошептала я скорее картине, чем Кириллу.

Его улыбка стала еще шире. Он увидел во мне не то восхищение, к которому привык. Все вокруг видели плоды его трудов, но никто не улавливал его слабого дыхания. Того самого горячего дыхания, которое художник вживляет в свою картину.

— Направление ветра, расписанное натуральной кистью, там даже волосок виден от нее, — я указала на нарисованную реку. — Падающий лист, ты буквально прорисовал его падение маленькими, почти незаметными мазками. Томное течение замерзающей реки, которая начала замедлять свой ход, — я повернулась к Кириллу, заглядывая в его янтарные глаза.

— Я нахожу все, что вдыхает в меня жизнь и создаю это на холсте. Не отражаю, нет, именно создаю. Не существует ничего на свете, что могло бы отражать наш внутренний мир, все эмоции уникальный, Мария. Мы лишь можем указать пальцем на что-то приближенное. Так и фотографы при обработке своих картин, внедряют часть своей души и чувств. Творчество кроется в создании, а не в отражении приближенного.

*****

После этого разговора мы стали друзьями. Я была не просто ребенком, которого папа брал с собой к другу, я сама стала ему подругой и партнером. Кирилл был очень чувствителен к эмоциям людей, и это мешало искренне писать свои картины. Поэтому он просил меня найти то, что заставляет мое сердце замирать, глаза расширяться, а пульс ускоряться так, как если бы тело начали вдруг душить. Находить момент, который станет моей новой дозой, за которой зависимый начнет гнаться, пока не достанет. Нет ничего страшного в том, чтобы снисходить до безумия от любви к миру.

И вот, мы приехали к семейному дому. Вокруг царствовала мертвая тишина, лишь ветви сосен нарушали немую молитву шелестом своих хрупких иголок. Я вернулась домой.

Вещи быстро были разложены, я сварила Кириллу крепкий кофе, а себе сделала какао с маленькими зефирками. Это место не должно было затуманиться в голове из-за лишней дозы кофеина. Только чистый взгляд, только свежий воздух, только творчество.

Над головой пролетела стая птиц, словно над мрачным поместьем, воркуя о потере дома, в который им предстоит вернуться спустя какое-то время. Горячая кружка тыквенного цвета не пыталась удержать пар, который исходил от сладкого напитка. Он выдыхал этот пар, словно наслаждаясь моментом, как и я.

Кирилл расставлял мольберт, подставки под кисти и палитры. С этого момента, я его потеряла до конца поездки. Он будет стоять на холоде в одной белой рубашке, испачканной многолетними красками, в серой вязанной шапке, и не думать ни о чем. Его разум будет чист, а душа раскрыта для мира вокруг него. Я это знаю, потому что научилась чувствовать, научилась понимать его суть.

Первой моей работой в этом году станет лес. Я искала потерянные шишки, брошенные своими матерями. Сосны и ели словно отпускали своих созревших детей в мир, потому что их время пришло. В этом есть своя захватывающая история, которая имела отражение в нашей жизни. Но я создавала свою историю, несуществующую в нашем мире.

Листья были словно сгнивающие модели с журнальных обложек. Они словно звезды имели успех и питательные нити лишь короткий промежуток времени. А потом становились тяжелым грузом для тех, кто их кормил, и их выбросили в мир, таких нарядных и красивых. Эти красочные листья падали с деревьев и сгнивали со временем. Какая же красивая, хоть и трагичная история.

Это то, что создаю я. Моменты, из которых пишу свою историю в этом мире. Фотографии показывали моими глазами весь мир, недоступный другим. Люди видят и понимают лишь его отражение, саму же суть сможет понять лишь автор. Загадка и красота работ художников, фотографов и писателей в том, чтобы пытаться их понять. Зрители могут только приблизиться к разгадке, но никогда не найдут ответ. Вечная гонка за истиной, которой не существует.

*****

И мне удалось сделать то, чего так жаждала все эти годы. Кажется, я создала тот шедевр, который достоин моего уровня. Со временем мне стало понятно, что гонка за достижениями папы была бессмысленной. У него существовала своя истина. А сейчас, спустя месяц работы в этом месте, я раскрыла свою. Кирилл почти завершил картину, до последнего не показывая ее. И что-то мне подсказывает, что мы оба нашли что-то завершающее в нас наше начало.

Я создала альбом, который на этот раз продала в галерею. Они давно предлагали устроить собственную выставку, но меня что-то останавливало. Казалось, истории имели пробелы, не состыковки, не имеющие либо начала, либо середины, либо конца. Словно извечный недостающий пазл в новом мире, который не мог существовать, пока не было достаточно элементов для выживания. И вот, один из моих миров был полностью завершен, впервые.

Кирилл сказал, что в двадцать три года я достигла невероятных успехов. Даже он не добился такого внимания в моем возрасте, а его картины сейчас покупают из разных точек планеты. За его шестьдесят три года, он распустил по мировой карте столько нитей, связывающих людей искусства и себя, что можно с ума сойти. И его последняя работа стала кричащей.

Когда мы приехали в город в начале октября, он все же показал мне свою картину Я рассматривала ее долго, все так же, как и в детстве, отходя то дальше, то приближаясь так, что невозможно было узнать элемент. И на моих глазах навернулись слезы.

— Ты так считаешь? — одинокая соленая капля проложила мертвенную дорожку по щеке.

— Думаю, да. Не печалься, Мария. Моя жизнь идеальна, и я ни о чем не жалею. Иди сюда.

Он обнял меня так крепко, как никогда себе не позволял. Моего папы не стало два года назад, он ушел слишком рано, но в моей жизни всегда был Кирилл – Великий художник с большой буквы, друг, второй папа.

За эту картину на аукционе боролись долго, суммы были запредельными, что порвало его старый успех, перекрывая новым. И это была действительно последняя работа Кирилла Самойлова.

На первый незнающий взгляд, в ней не было ничего необычного. Небольшой дом, в котором мы жили, труба, что источала сизый дым, выдавая жизнь внутри него, осенний лес и дальний горизонт. А вот тут стоило присмотреться. На не таком уж и далеком холме стоял одинокий крест. Безымянный деревянный памятник жизни, которая не несла в нашем мире лица. Вся суть была внутри. Никакого имени или фотографии, лицо не покажет суть, не сможет даже отразить его приближенное нутро. Истина закопана там, где ее смогут понять. Только создатель знает эту истину, она останется с ним наедине до самого конца.

Кирилла не стало спустя месяц после продажи картины. Деньги он отдал мне, ничего не сказав, не объяснив причины. Он знал о том, что его время пришло, отразил это на картине. И настолько впустил меня в свой мир, что смог поделиться своей истиной. Наверное, такого никогда не случалось ни с кем. Никто не смог попасть в душу другого человека, а я смогла. Или же мне так кажется, потому что я еще очень молода.

Он ни о чем не жалел, как и я. Мы сделали все, что могли успеть за тот отрезок, который мир щедро подарил нам. Кирилл был моим учителем, наставником и лучшим другом. Там, где его путь завершился, начался мой. И я буду идти по этому пути смело, с гордо поднятой головой. С горячим сердцем писать новые линии судьбы, ведь только мы выбираем, кем станем и что с нами будет в будущем. Папа и Кирилл научили меня всему, что могли. Благодаря такому фундаменту, я смогу создать что-то новое, свою часть истории, которую смогу передать своим детям.

Смогу создать еще одну истину, но уже в нашем мире, доступном каждому.