Эпилог

«С той поры не было ни одного дня, который бы я начинал без некоторого изумления, как человек продолжает еще жить, хотя ему вырвали сердце и отрубили голову»

— Федор Тютчев

Это пытка, которую невозможно вынести... Осознание, что тебя больше нет рядом, не приходит ни через неделю, ни через месяц, ни через три. Скорбь мгновенно вплетается в каждодневность, прорастает в быту, как сорняк, который невозможно вырвать с корнем. Мне не хватает тебя. Твоего смеха, твоих сообщений поздней ночью, когда я уже давно сплю, твоего присутствия. Эта утрата не просто оставляет пустоту, она выжигает изнутри. Прямо под сердцем пульсирует жгучая боль, превращаясь в невыносимую агонию. Я буквально ощущаю горе, словно она — раскаленная до бела кочерга и вонзена в самое сердце. И, кажется, единственное спасение — дать тебе возможность прожить ту жизнь, которую у тебя отняли. Я без раздумий уступила бы тебе своё настоящее «завтра», если бы могла, но всё, что в моих силах — попытаться вернуть тебе будущее, которое выскользнуло из твоих рук, не успев стать реальностью. Подарить его не как воспоминание, а как шанс.

* * *

Я отчаянно не желала соглашаться с действительностью, и это была первая стадия принятия неизбежного — отрицание.

Был обычный будний день, середина рабочего дня. Телефонный звонок застал меня врасплох: на экране — неизвестный номер. Я подняла трубку и едва расслышала изломанный голос. Незнакомка, которая оказалась медицинской сестрой, сказала... сказала, что твоя борьба окончена. Что тебе не удалось выбраться из комы. Что ты ушла.

Я не сразу разобрала её речь или подсознательно не хотела понимать её слова. Мысль не укладывалась в сознании... Амри Эйбел умерла в возрасте двадцати пяти лет.

Не может быть.

Окружение начало дрожать перед глазами. Стены утрачивали четкость, предметы растекались, теряли форму, становились зыбкими. Казалось больше ничто не обладало такой, как раньше, определенностью.

Нет. Полная чушь!

Ты должна была выжить. Ты сильная. Ты всегда справлялась. А это... просто какая-то ошибка. Да, глупая, человеческая оплошность. Перепутали имена. Документы. Карточки.

Я бросилась в больницу, надеясь, что успею перехватить правду до того, как она станет необратимой. Мне нужно было видеть всё своими глазами. Убедиться. Разбить иллюзию или, может быть, доказать, что ты всё ещё здесь.

И я увидела. То, от чего упорно отворачивалась предстало передо мной в полной, беспощадной ясности. Эта встреча со страшной правдой вогнала меня в следующую стадию — гнев.

Я злилась. На всех. На всё.

На врачей, за их, как мне казалось, некомпетентность, за неправильно подобранное лечение, за то, что они упустили нечто важное. На медсестер, которые слишком равнодушно следили за твоим состоянием, за их автоматизм в голосе, когда речь заходила о тебе. На таксиста, что вёз тебя тогда, будто недостаточно аккуратно. На прохожих, что просто жили, не ведая, что весь мой мир рушится. На себя за то, что не была рядом. Но сильнее всего — на тебя, Амри.

Исступление охватило меня, как пламя, подступающее к высохшей траве — мгновенно и безжалостно. Огонь вспыхнул в груди и начал стремительно расползаться, заполняя пространство. Он сжигал всё на своем пути, и я ощущала, как меня покидал разум, оставляя только обжигающую, всепоглощающую злость.

Хотелось кричать, бить, разрушать, лишь бы отразить хоть часть той ярости, что рвалась изнутри. Моё дыхание стало рваным, неглубоким. Образовавшаяся пустота в груди начала резко сжиматься и все больше становилась похожей на тугой ком. Она стремительно подступала к горлу и душила. Глаза жгло. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, будто слезы пробивали себе путь иголками. Некоторое время я беспомощно дрожала, металась, пытаясь ухватить хотя бы каплю кислорода. И когда мне всё же удалось сделать глоток воздуха, организм окончательно сдался.

Я заплакала. Беспомощно, некрасиво, безостановочно. Слёзы текли сами по себе не днями, а неделями. Любая мелочь могла стать спусковым крючком: браслет, как у тебя; твоя любимая песня в кофейне; то самое печенье на полке магазина. Всё напоминало о тебе и заставляло заново переживать момент потери.

Я просила тебя быть осторожной. Просила не спешить, не подгонять водителя, но ты не послушала. Всё было бы иначе, не накрути ты себя из-за боязни опоздать. И тогда, захлебываясь слезами, я оказалась в ловушке бесконечного «что если...» — третьей стадии, что зовётся торгом.

А если бы я настояла, чтобы ты успокоилась перед тем, как разгоряченно выбегать к такси? А если бы ты просто пропустила ту встречу?.. Но реальность не поддается переигрыванию. Она холодна, прямолинейна, как строчка в свидетельстве о смерти. Ты умерла. И уже тридцать дней тебя нет. Ни рядом. Ни в этом мире. А я бессильна. И это, пожалуй, самое страшное.

Ничто не сравнится с удушающей тоской человека.

Прошел ещё месяц. Слёзы иссякли, оставив после себя оглушающую тишину, ту самую, что предшествует внутреннему опустошению. Я оказалась в четвертой стадии — депрессии. По словам моего терапевта, наступил этап «подготовительной скорби». Звучало почти технически, безлико, а на деле, казалось, что я утратила связь не только с тобой, но и с самой собой.

Мир поблек. Всё, что раньше радовало, вдохновляло, трогало — стало чуждым. Меня больше ничего не волновало, не интересовало, не задевало. Я не хотела ничего: ни еды, ни общения, ни солнца за окном. Никаких движений, никаких звуков. Иногда даже дыхание казалось лишним усилием.

Я спала сутками. Не потому, что нуждалась в отдыхе, а потому, что не видела смысла просыпаться. Чтобы открыть глаза, приходилось буквально заставлять себя. Всё тело будто обросло свинцом. Мне было мучительно подниматься с кровати, я была готова ходить под себя. Бывали дни, когда мысль о том, чтобы дойти до ванной, казалась невозможной, и я могла не мыться неделями. Всё стало бессмысленно. Я лежала и смотрела в потолок, иногда без движения по несколько часов, и внутри меня не было ни одного живого ощущения. Только серое, глухое «ничто».

И не буду лгать: порой мысли уводили меня туда, где ты теперь. Я думала о смерти. Не как об утешении, а как о возможном выходе. Именно в один из таких дней я поняла — мне нужен кто-то, кто поможет не утонуть. Так я оказалась в кабинете терапевта.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы выйти из этого фазиса, и хоть что-то почувствовать. Это происходило не сразу, и больше напоминало американские горки: то проваливаешься вновь в бездну, то вдруг, на мгновение, замечаешь жизнь вокруг себя — теплые лучи солнца, детский смех, соблазняющий аромат еды. Они пробуждали что-то забытое. Сначала робко, затем чуть смелее. Нет, ты не уходила из моих мыслей. Я всё ещё скучала. Но стало легче, потому что я начала верить: ты всегда рядом.

Так пришло принятие — последняя стадия. Не как резкое осознание или внезапное избавление от боли, скорее, как тихое, почти неуловимое согласие жить с ней.

На одном из сеансов врач процитировал Барнса. И эти слова стали для меня точкой опоры: «Должно было пройти какое-то время, но я помню тот миг — точнее, внезапно найденный аргумент, — который показал, что я вряд ли наложу на себя руки. Я понял, что она может считаться живой, пока жива в моей памяти. <...> Она бы умерла вторично, начни мои яркие воспоминания меркнуть...». Эта мысль будто заякорила меня в новой реальности, и я стала беречь память о тебе.

* * *

Я бесконечно благодарна за шанс, пусть иллюзорный, но такой необходимый, побыть с тобой чуть дольше. В этой рукописи, рожденной из боли и любви, хранится множество наших с тобой эмоций и воспоминаний — прошлых и возможных будущих.

Ты ушла слишком рано, но теперь, вписанная в строки, ты продолжаешь жить в том мире, и обязательно проживешь самую счастливую жизнь. Жизнь без масок, где ты можешь смеяться и плакать, заблуждаться и начинать путь заново. Жизнь со своими бедами и сожалениями, без подчинения чужим ожиданиям. Жизнь, какая она есть.

Где бы мы ни оказались, в какой бы вселенной не проснулись, нам не избежать ошибок и трудностей. Но вместе с ними нас всегда будут ждать удачи и достижения. Ведь именно положительные и отрицательные моменты, чередование падений и взлетов, сомнений и надежд придает нашему пути подлинность, делая его человеческим. В этом и заключается суть: не просто существовать, а чувствовать, меняться, любить. Значит — жить по-настоящему.

Я обещаю: твоя история не закончится на последней странице. Она будет продолжаться в сердцах тех, кто заглянет в этот мир, в тех, кто полюбит тебя так, как любила тебя я.

С любовью — всегда,

твоя родственная душа,

Лидия.