16 Глава. Монстр тут я.

                             Селеста Рэйвен

Пять дней спустя.

Стеклянные двери клиники пропустили меня внутрь, в стерильный воздух, пахнущий антисептиком и тихой надеждой. Я устроилась в кресле, ожидая своей очереди, и машинально достала телефон. Камера. Передо мной возникло отражение: бэйби-фэйс, который всегда заставлял людей думать, что я моложе своих лет. Синие глаза, подернутые дымкой усталости. И эти непослушные каштановые кудри, которые не желали подчиняться ни расческе, ни обстоятельствам.

— Селеста Рэйвен, заходите.

Доктор стоял в дверях кабинета. Строгий, всегда собранный мужчина, чье лицо сегодня, как мне показалось, было чуть менее непроницаемым.

Я вошла и опустилась на стул. Он занял свое место за столом, отложив в сторону папку с моим именем.

— Что там? Как анализы, доктор?

Он улыбнулся. Скупой, едва заметной улыбкой, но для него — это было словно вспышка света в затемненной комнате.

— Селеста, — его голос прозвучал почти тепло, — похоже, в вашем организме заиграл эндорфин. А он, должен сказать, очень важный игрок.

Он сделал паузу, позволив словам просочиться в сознание.

— Если вам удастся избегать сильных волнений, — продолжил он, и его взгляд стал пронзительным, — то ваше сердце... вполне может подарить вам до полугода. Вместо трех месяцев.

Полгода. Шесть месяцев. Не приговор, а отсрочка. Подарок, вырванный у судьбы кем-то, чье присутствие в моей жизни было подобно урагану, но который, сам того не ведая, впрыснул в мою кровь тот самый спасительный гормон. Ирония судьбы была горькой и прекрасной одновременно.

— Правда? — прошептала я, и слово вырвалось легким, почти невесомым выдохом, которого боялось мое больное сердце. — Боже мой... я так счастлива...

Но реальность, холодная и неумолимая, тут же напомнила о себе.— А... избежать смерти... никак, кроме донорства?

Доктор замер, и в его глазах мелькнула знакомая тень беспомощности. Он молча покачал головой. Но на этот раз эта тень не пронзила меня насквозь. Я просто кивнула, сжимая в пальцах листок с результатами. Надо ценить то, что есть сейчас.

Спустя полчаса я шла по парку, и каждый вдох казался слаще обычного. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на асфальте кружевные узоры. Птицы пели о чем-то своем, не зная о том, что мой мир только что подарил мне бесценный подарок — время.

Пальцы сами потянулись к телефону. Ной. Единственный, кто знал. Кто носил эту тайну как собственный тяжкий груз.

Гудки казались бесконечными. Наконец — щелчок, и его низкий, спокойный голос наполнил тишину:— Привет, Ной. У меня хорошая новость.

— Если это не про твое сердце, эта новость не хорошая, — последовал немедленный, полный надежды ответ.

Я улыбнулась, глядя на шелестящие на ветру листья.— Мне дают полгода!

На том конце провода воцарилась тишина. Глубокая, затаившая дыхание. А затем его голос, сдавленный от нахлынувших эмоций, выдохнул:— Селеста... Я рад, что смогу побыть с тобой дольше.

В этих простых словах не было пафоса или притворства. Лишь тихая, безмерная радость за украденные у судьбы мгновения. И в этот миг, слушая его дыхание в трубке, я почувствовала, что жива. По-настоящему. И это было важнее любого диагноза.

— Где ты, Селеста? Я приеду. И... — голос Ноя звучал тёплым и надёжным убежищем, но...

Возле тротуара с шипением тормозов замер знакомый Porsche. Лак чёрного кузова отсвечивал солнцем, будто крыло ворона. Киллиан.

— Ной, прости, я не могу говорить. Давай я позже позвоню? — слова выскочили торопливо, почти виновато.

Он сказал, что ничего страшного, и связь прервалась. Я опустила телефон, глядя, как из машины выходит Киллиан. Он подошёл ко мне, заслонив солнце. Его взгляд скользнул по моему лицу, ещё хранившему следы недавнего облегчения.

— Чего такая радостная? — спросил он без предисловий, но в интонации не было привычного давления. Было... любопытство.

— Да так... не важно, — я качнула головой, отгоняя тень диагноза. И вдруг заметила странное выражение в его глазах. Они не были ледяными. В их глубине теплился какой-то редкий, приглушённый свет. — А что у тебя с глазами? Они будто тоже рады.

Уголок его рта дрогнул.— Я рад, когда рада ты, — он произнёс это просто, без намёка на пафос или иронию. — Поехали пообедаем? В обычное кафе.

Я кивнула и села в машину. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. После того инцидента с Эриком... что-то во мне смирилось. Перестало бороться. И я стала доверять ему. А после того поцелуя у подъезда... походу, начала испытывать гораздо больше.

Да, мы целовались раньше, в его особняке, среди мрамора и хрусталя. Но те поцелуи были битвой, захватом территории, столкновением воль. Тот же, в машине, у моего обшарпанного дома... он отличался от всех. В нём не было борьбы. В нём было... принятие. И это было страшнее и опаснее любой страсти.

Двигатель заурчал, и машина тронулась с места, растворяясь в потоке машин. Его ладонь, тёплая и тяжёлая, привычным движением легла на моё бедро. Но на этот раз в её прикосновении не было вызова. Была... принадлежность.

И я не стала возражать. Не потому что смирилась, а потому что... сама хотела этого. Впервые за всё время это навязчивое прикосновение не вызывало протеста, а рождало ответную волну тепла.

Его пальцы слегка сжали, и затем рука медленно скользнула выше, под подол юбки. Коснулась обнажённой кожи. Его прикосновение было медленным, почти невесомым, но каждый нерв на моей коже отозвался на него ярким электрическим импульсом. Это было не вторжение, а вопрос, на который всё моё тело отвечало молчаливым согласием. Я закрыла глаза, чувствуя, как границы между нами растворяются в такт равномерному гулу мотора, оставляя лишь простое и пугающее понимание: я не просто позволяю это. Я жажду этого.

Да, разум твердил, что я должна бояться его после того фото. Должна была кричать, рвать на себе волосы от ужаса при одном его взгляде. Но почему-то на душе было спокойно. Такое неестественное, зыбкое спокойствие, будто я перешагнула через какую-то невидимую грань и теперь смотрю на прежние страхи со стороны. Почему я доверяю ему? Это не было доверием — это было глубинным, почти животным пониманием, что его жестокость — это обратная сторона какой-то искривлённой, но абсолютной преданности.

— Как Эрик? — спросил он, глядя на дорогу, будто невзначай. Но в лёгкой напряжённости его пальцев на моей коже я почувствовала истинный интерес.

— Четыре дня назад приполз на коленях... — выдохнула я, глядя в боковое окно на мелькающие огни. Не было ни злорадства, ни страха в моём голосе. Лишь констатация факта, ещё одного доказательства его тотальной власти.

Он удовлетворённо кивнул, и его пальцы, до этого просто лежавшие на коже, пришли в движение. Они начали медленно, почти лениво играть с кружевным краем моего белья, касаясь то ткани, то обнажённой кожи под ней. Это был безмолвный диалог, где каждое движение было и вопросом, и утверждением. И моё тело, предательски расслабляясь под его прикосновением, отвечало ему полным молчаливым согласием.

Его рука, тёплая и уверенная, скользнула под ткань трусиков, но не остановилась. Ладонь плотно обхватила мою ягодицу, владея ею с безраздельной собственностью. Палец медленно, с почти хирургической точностью, обвел контур ануса, и по телу пробежала смесь стыда и возбуждения. Но страха не было. Я знала, он не пойдет дальше. Его собственные слова — «сделаю это особенно» — висели между нами железным обещанием. Это была лишь демонстрация власти, проверка границ, которые он сам для себя установил.

— Зачем тебе... это? — голос сорвался на полусломанном выдохе. — Есть куча женщин, которые не против, чтоб ты их трахнул...

Он резко повернул голову, и его взгляд, острый и пронзительный, впился в меня, заставив внутренне сжаться.

— А ты против?

Вопрос прозвучал как вызов. Но не к сопротивлению, а к признанию.

— Я не про это... — попыталась я найти слова, запутавшись в паутине собственных чувств. — Просто...

— Я знаю, о чём ты, Селеста, — перебил он, его голос внезапно потерял стальные нотки, став тише, почти... уязвимым. Ладонь на мгновение замерла, прекратив своё исследующее движение. — Но мне нужна ты.

Не «я хочу». Не «я буду иметь». А «мне нужна». В этой простой фразе, обронённой в полумраке салона, заключалась вся парадоксальная сущность Киллиана — тирана, нуждающегося в своей жертве так же отчаянно, как та — в своём палаче. И это осознание было страшнее и опаснее любого физического насилия.

Его дыхание стало чуть слышнее в тишине салона, а пальцы продолжали своё медленное, методичное исследование. Когда я задала свой вопрос, в его глазах мелькнула тень чего-то тёмного и безраздельного.

— Ты теперь... всегда так будешь делать?

Вместо ответа его большой палец описал медленный, точный круг вокруг моего клитора, заставив всё тело сжаться в ожидании. А затем, без всякой спешки, два его пальца скользнули внутрь. Это было не вторжение, а утверждение — властное, неоспоримое напоминание.

— Я же сказал, — его голос прозвучал низко, обжигающе-спокоено, пока пальцы мерно двигались внутри, вышибая из меня остатки ясности мысли, — что пока ты девственница, будешь получать удовольствие так.

Каждое слово было и обещанием, и приговором. Он не просто лишал меня невинности — он растягивал этот процесс, превращая его в бесконечный ритуал подчинения, где каждая частица удовольствия становилась звеном в цепи, которую он куда более искусно, чем железом, выковывал из моей собственной плоти.

Его пальцы, до этого двигавшиеся с размеренной, почти мучительной неспешностью, внезапно вошли глубже — резко, без предупреждения, с той самой разрушительной точностью, что стирала все границы. И этого оказалось достаточно.

Волна накатила стремительно, смывая остатки стыда и сопротивления. Стон вырвался сам собой — громкий, надрывный, не скрываемый больше. Не было сил притворяться, когда всё тело вздрагивало в конвульсиях, отдаваясь волне спазмов, что выжигали изнутри всё, кроме чистого, животного ощущения.

Он медленно вытащил пальцы, оставив после себя пульсирующую пустоту. Но руку не убрал. Тяжёлая, тёплая ладонь легла на моё бедро под юбкой, влажно и липко от моих же сокровенных соков. Это было не ласковое поглаживание, а скорее... утверждение факта. Знак собственности, поставленный на самой сокровенной части моего тела. Молчаливое напоминание о том, кому оно теперь по-настоящему принадлежит. И в этой мысли, странным образом, не было ужаса. Лишь тяжёлое, пугающее спокойствие принятия.

Я снова посмотрела на сиденье. Снова тёмное пятно, но теперь оно не вызывало прилива стыда. Скорее, ощущалось как отметина, шрам, оставленный битвой, в которой я добровольно капитулировала.

Машина остановилась. Прежде чем я успела опомниться, Киллиан поднёс два пальца к своим губам и медленно, не отрывая от меня взгляда, облизал их. Жар ударил в лицо, и я поспешно поправила юбку — сегодня, к счастью, она была длиннее.

Мы вошли в кафе. Обычное, непритязательное место. Заказали простые блюда, и на какое-то время воцарилась иллюзия нормальности. Пока двери не распахнулись вновь.

На пороге стоял мужчина. Азиат, почти модельной внешности, с холодной, отточенной красотой. Взгляд Киллиана мгновенно насторожился, впившись в незнакомца.

— Чха э ген, придурок... — прошептал он с беззвучной яростью, от которой по спине пробежал холодок.

— Киллиан, ты его знаешь? — тихо спросила я.

— Нет, Селеста, — ответил он слишком быстро, слишком резко.

Но незнакомец уже направлялся к нашему столику. Без тени сомнения он опустился на свободный стул, вторгаясь в наше пространство. И тут я его узнала... Он приходил в кофейню. Я его обслуживала. Его взгляд, тогда показавшийся просто заинтересованным, теперь казался пронзительным, полным скрытого смысла. И в воздухе запахло новой, неизведанной опасностью.

— Киллиан, давно не виделись! — голос незнакомца был гладким, как шёлк, но в нём чувствовалась стальная пружина.

Я почувствовала, как рука Киллиана под столом непроизвольно сжалась в кулак.— Кто это? — тихо спросила я, хотя инстинктивно уже понимала — ничего хорошего.

— Там... по бизнесу друг, — сквозь зубы выдавил Киллиан, его взгляд был прикован к незваному гостю, словно взгляд хищника, оценивающего соперника.

Мужчина повернулся ко мне, и его улыбка была безупречной, но до ужаса безжизненной.— Мне кажется, мы уже встречались, — сказал он, и его глаза, холодные и проницательные, будто фотографировали каждую мою черту. — Приятно увидеть вас вновь, Селеста.

Он знал моё имя. И от того, как он его произнёс, по спине пробежал ледяной холод. Это была не случайная встреча. И «друг по бизнесу» Киллиана смотрел на меня не как на человека, а как на разменную монету в какой-то тёмной, смертельной игре, правила которой мне только предстояло узнать. А Киллиан... его молчаливая ярость была слишком напряжённой. Словно он пытался удержать на привязи тигра, который вот-вот сорвётся.

— Вы встречаетесь? — вопрос прозвучал непринуждённо, но в воздухе повисла тяжёлая пауза.

Горло сжалось. Я инстинктивно хотела сказать «да», почувствовав внезапную, иррациональную потребность заявить о своей связи с Киллианом перед этим человеком, чьё присутствие излучало опасность.

Но Киллиан опередил меня. Его голос прозвучал холодно и отстранённо, режущим лезвием по нервам.— Нет. Мы ещё не вместе.

Эти слова обожгли сильнее, чем любое его грубое прикосновение. Ещё не вместе. Значит, всё это — его властные жесты, тихие слова «мне нужна ты» — не значили ровным счётом ничего? Я для него была всего лишь... что? Развлечением? Игрушкой, которую ещё не удосужились присвоить официально?

И самое ужасное — я увидела в глазах незнакомца мгновенную, быструю как вспышка, реакцию. Не триумф. Не насмешку. Облегчение. Словно он получил нужную информацию, и теперь какой-то его план мог сдвинуться с мёртвой точки. И этот взгляд заставил понять — я не просто разменная монета в их игре. Я была призом. И мой статус «не вместе» для кого-то открывал новые, пугающие возможности.

Я уже готова была опустить голову, смирившись с болью от его слов, как он добавил, и каждый его звук упал в звенящую тишину, словно камень в бездонный колодец:

— Но я планирую сделать её своей женой.

Воздух застыл. Я онемела от шока, не в силах издать ни звука. Они оба — и Киллиан, и незнакомец — тоже молчали, но их молчание было громким, наполненным тем, чего я не могла понять. Это была тишина перед бурей, тишина затаённого вызова.

Их взгляды впились друг в друга — сталь сталью, воля волей. В этом безмолвном поединке читалось всё: угроза, предупреждение, переоценка всех планов.

А потом его рука — твёрдая, неоспоримая — легла мне на талию. И это уже не было простым прикосновением. Это был жест собственности, защиты и вызова одновременно. Печать, поставленная на том, что, оказывается, имело для него ценность. Жена. Слово, которое всё меняло. И в нём таилась новая, неизведанная опасность, куда более страшная, чем всё, что было до этого.

Мужчина поднялся с места с холодной, отточенной вежливостью, что была страшнее любой открытой угрозы.— Не буду мешать. Но... Киллиан. — Его голос упал до опасного шепота, предназначенного лишь для одного уха. — Контракт должен был быть выполнен через месяц и десять дней.

Он развернулся и вышел, оставив после себя взвесь невысказанных угроз в воздухе. А пальцы Киллиана на моей талии сжались почти до боли, будто впиваясь в плоть, пытаясь удержать то, что могло ускользнуть.

— Какой контракт? — выдохнула я, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине.

Он резко развернул меня к себе, его взгляд был тёмным и нечитаемым.— Не важно, мышка. — Отмахнулся он, но напряжение в его челюсти выдавало обратное. И затем, словно спохватившись, добавил с натянутой небрежностью: — И да, про жену я пошутил. Можешь не пугаться.

Но это была плохая ложь. Слишком поспешная, слишком резкая. И та легкость, с которой он это сказал, ранила куда глубже, чем могло бы ранить само признание. Потому что теперь я знала — где-то существует контракт. И срок его исполнения — месяц и десять дней. А я стала либо помехой в его исполнении... либо его главной целью.

Его руки сомкнулись на моей талии, притягивая так близко, что под тонкой тканью платья я чувствовала каждый мускул его тела. Это не было объятием — это было поглощением. Укрытием? Или ловушкой?

— Доверься мне.

Шёпот прозвучал прямо у уха, обжигая губы. В нём не было мягкости — лишь стальная тяжесть приказа. И отчаянная, едва уловимая трещина, будто эти слова он говорил не только мне.

К чему это было сказано? Предостережение? Утешение перед бурей? Или часть того самого контракта — усыпить бдительность, чтобы удар был вернее?

Разум кричал об опасности, но тело, преданное и жаждущее его прикосновений, уже капитулировало. Я прижалась к нему крепче, пряча лицо в сгибе его шеи, вдыхая знакомый запах дорогого парфюма и чего-то тёмного, что было сутью его. Не было ответа. Лишь тяжёлое, невыносимое знание, что этот момент — затишье перед шквалом, который сметёт всё. А его слова «доверься мне» станут либо якорем спасения, либо тем, что утянет на дно.

Спустя час мы вышли из кафе, и тягостное молчание повисло между нами снова.

— Можешь подвезти в университет? Мне надо документы забрать, — нарушила я тишину, глядя куда-то в сторону.

— Отчислили, что ли? — в его голосе прозвучала привычная насмешка, но теперь она резала по-другому.

— Нет. Я взяла академ.

— Чего так?

— Не важно, Киллиан.

Мы сели в машину. Напряжение сгущалось, как туча перед грозой. И я не выдержала. Всё, что копилось внутри — боль, унижение, горечь обмана — вырвалось наружу.

— Не стоило использовать меня, а потом говорить, что мы не вместе! — голос предательски дрожал, выдавая всю уязвимость, которую я пыталась скрыть. — Как я вообще могла поверить тебе?! Ты же у нас альфа-самец, все дела... Ты же можешь трахнуть любую девушку, но нет... ты решил поиграть именно со мной!

Он молчал, но его пальцы сжимали руль так, будто он хотел превратить его в пыль. Каждая костяшка была белой от напряжения.

— Селеста Рэйвен! — его голос, резкий и властный, прорезал пространство салона, заставляя меня вздрогнуть и наконец замолчать. — Ты станешь моей девушкой?

Вопрос повис в воздухе, оглушительный и неожиданный. Это не было просьбой. Это было требованием. Вызовом. И в нём таилась та самая опасная, тёмная надежда, которую я так отчаянно пыталась в себе задавить.

Тишина в салоне стала оглушительной. Его вопрос висел между нами, тяжёлый и безвозвратный, как приговор. Разум кричал о гордости, о самоуважении, о той пропасти, что зияла за этим согласием. Но сердце — это глупое, предательское сердце, чьи удары отсчитывали последние месяцы моей жизни, — рвалось к нему с отчаянной, животной силой.

К чёрту гордость!

— Буду, — выдохнула я, и это слово прозвучало тише шепота, но отозвалось грохотом во всём моём существе.

Я посмотрела на него. И увидела, как уголки его губ дрогнули в едва уловимой, почти неуверенной улыбке. Не торжествующей. Не злорадной. А... облегчённой. Как будто он и сам ждал этого ответа, боялся его, желал одновременно.

Только спустя полчаса нашей поездки, когда мы почти подъезжали к корпусу университета, до меня дошла вся глубина моего предательства. Я смотрела на его руку, лежавшую на рычаге КПП, на профиль, освещённый закатом, и осознавала с леденящей ясностью:

Монстр тут только я.

Я вступила в эти отношения, зная, что скоро умру. Обрекла его на боль утраты, которую он, возможно, даже не осознавал. Подарила ему себя как мимолётный цветок, обречённый увянуть, не дав ему выбора. Его собственничество, его жестокость были честны. Моя же капитуляция — нет. Она была самой чудовищной ложью из всех.

Машина плавно остановилась у чугунных ворот университетского корпуса, отбрасывающих длинные тени в закатном свете. Я повернула голову, глядя на его профиль, очерченный золотом заходящего солнца. Слова родились сами, вырвавшись из самой глубины охваченной страхом души.

— Киллиан... что бы ты делал, если бы узнал, что мне осталось недолго?

Он резко повернулся ко мне. Его взгляд, обычно такой непроницаемый, был пронзён острой, почти животной тревогой. Но не тем шокированным ужасом, которого я ожидала. Это было иное... будто мои слова попали в какую-то открытую, незащищённую рану.

— Откуда такие вопросы? — его голос прозвучал резко, сдавленно, но в нём читалось не столько подозрение о моём диагнозе, сколько... страх перед самой возможностью. Будто он уже давно носил в себе этот призрак и мои слова лишь всколыхнули его.

И в этой его реакции, в этой внезапной уязвимости, сквозь привычную маску власти, мне открылась новая, ещё более пугающая истина. Возможно, он боялся потерять меня не потому, что я была его вещью. А потому, что я уже успела стать чем-то большим. И это знание обжигало сильнее, чем любая ложь.