Глава 15: Стертая плёнка

— Повторяю ещё раз, — устало сказал охранник, загораживая Стине вход, — никаких посторонних предметов в палате.

Взглядом он указал на коробку с дисками и сумку с очками и проектором, которую девушка открыла и буквально вывернула наизнанку перед ним.

— Но это не посторонний предмет, — возразила она, подавляя досаду. Она ведь всё объяснила, и не раз. Как можно не понимать? — Это записи тренировочных полётов подозреваемого и очки с проектором, чтобы их просматривать. Всё это поможет следствию!

— Не положено, — отчеканил здоровяк.

— Пожалуйста! — взмолилась она, лихорадочно соображая. Если разъяснения не работают, нужен другой подход. — Посмотрите, разве такая, как я, способна хоть что-то из этого использовать во вред?

Сейчас она проникла в его сознание и увидела себя его глазами: светлые кудри вьются по плечам, нос усеян веснушками, во взгляде зелёных глаз — просьба, почти мольба. Что может сделать эта девушка-Лоцман, такая юная, такая хрупкая...

— Я знаю, вы поймёте меня наверняка! Если я не допрошу его с проектором, у меня будут проблемы, — она заглянула ему в глаза и вложила всю уверенность, на которую была способна, в свои следующие слова. — Это надо сделать, потому что это важно.

Немного манипуляций, немного проективной эмпатии — такая формула работала всегда. Сомнительно? Возможно. Дискуссия вокруг проективной эмпатии и её этичности давно не утихала. Разве не правда, что чувства заразительны, и это не имеет никакого отношения к Дару? И если Кодекс запрещал проективную телепатию, то эмпатический аспект Дара считался безобидным, даже желательным...

Стина отбросила секундные колебания. Охранник заметно обмяк и отступил в сторону. Его товарищ, слушавший разговор, сделал то же самое.

— Фэйер хоть в курсе? — осведомился он, — Ваш куратор.

— Конечно! — соврала она и, пока охранники не передумали, толкнула дверь.

Времени мало, это она хорошо понимала. Наваждения рано или поздно рассеивались, даже самые искусные. Если повезёт, то у них с Дарреном будет около часа.

Когда она вошла в палату, Даррен Морриган спал. Стина прислушалась к его размеренному, глубокому дыханию. Голову пилота всё ещё покрывала повязка, лицо казалось безмятежным, расслабленным. Сейчас Стина готова была дать ему не больше лет, чем было им с Янгом. А ведь ему около тридцати, вспомнила девушка. Из-под повязки на голове выбилась чёрная прядь — и Стина с трудом подавила желание прикоснуться к ней, поправить её.

Она готова была ещё долго стоять и разглядывать его вот так. Ей совсем не хотелось разрушать эту хрупкую безмятежность. Но приходилось спешить. Она сосредоточилась и послала ему мысленный импульс. Примерно через минуту веки мужчины дрогнули, и он открыл глаза.

Взгляд его остановился на ней и на мгновение озарился таким изумлением и радостью, что ей на секунду стало не по себе.

— Вы?

— Почему вы удивлены? Я принесла записи ваших первых полётов, как договаривались.

— Я был уверен, что вы не придёте, — сказал Морриган. — Особенно после того, как побывали... там.

— Вы ведь предупреждали, что мажордом слегка не в себе.

— Слегка? — губы Даррена тронула невесёлая улыбка. — И вы хотите сказать, что после знакомства с Пайком вы ни разу не усомнились во мне?

Из них двоих именно Стина была Лоцманом, и, к тому же, эмпатом, но он попал в самую точку. Она смутилась и отвела взгляд. Голос Морригана прозвучал глухо.

— Так я и думал. Что ж, давайте начнём. Быстрее покончим с этим.

— Просто... — она ощутила острую потребность объясниться, — просто я задумалась. Как можно было вырасти в таком окружении и не впитать его ценности? Не стать... таким же?

— Дед воспитывал меня иначе, — бесстрастно сказал Морриган, и Стина не смогла различить эмоцию за его словами, — Пайк — тот всегда бредил величием, но дед... Он говорил, что власть и режимы меняются, но мы служим людям. И защищаем их. Всегда.

Стина ощутила за его словами грусть, горечь и мучительные сомнения в себе. Не зная, что ответить, она подошла поближе, присела на край кровати, распахнула сумку и извлекла из неё коробку с дисками. Она доставала их и по очереди подносила к глазам Даррена, чтобы он мог разглядеть дату и подпись. Наконец, он кивнул, указывая на один из них.

— Этот. Один из самых недавних.

Стина вставила диск в проигрыватель. Руки в наручниках ограничивали движения пилота, поэтому ей пришлось помочь ему зафиксировать на носу очки. Рука её всё же коснулась той самой, невольно выбившейся из-под повязки пряди. Наощупь та оказалась на удивление мягкой.

— Готовы? — Стина занесла палец над кнопкой воспроизведения, — Мне придётся проникнуть в ваш разум, чтобы наблюдать ваши воспоминания в реальном времени. Будет не очень приятно, но вы освоитесь.

— Хорошо.

Стина нажала на кнопку.

Она ощутила мягкое, но упругое сопротивление, когда проникала в его сознание. Но всё же барьеры, которые он инстинктивно воздвигал на её пути, расступались, стоило ей приложить усилие.

...Резкий шум врывается в уши, проникая сквозь переборки наушников. Машина набирает скорость. Он чувствует её вибрации всем телом, всем своим существом. Мышцы уже привычно сжимаются, готовясь к перегрузкам, когда Шторм, этот идеальный зверь, набирает высоту. Шлем сдавливает голову, но само ощущение, как и теснота кабины, сейчас такое желанное, опорное. Он и его машина — одно. Его захлёстывает пьянящее чувство эйфории. Адреналин придаёт восприятию остроту и чёткость. Он жив, чёрт возьми, ради этого стоит жить! Руки сжимают штурвал, когда он набирает высоту.

Костюм облегчает перегрузки, но он всё равно ощущает, как кровь оттекает к ногам. В глазах резко темнеет, область зрения сужается. Теперь он видит только экран с датчиками. Выше. Сейчас! Ты сможешь! Ещё одно усилие. Держи курс, Даррен.

Внезапное воспоминание врывается в память, лицо командира перед вылетом, его слова напутствия: Ты можешь быть наполовину равом, Морриган, но ты один из нас. Докажи это!

Он сжимает челюсть так, что слышит, как скрипят зубы. Я сделаю это. Я не подведу. Он с блеском выходит из манёвра, но позволяет себе радоваться лишь долю секунды. Он давит в себе чувство эйфории: нельзя поддаваться ему, сейчас каждый миг на счету...

Поток воспоминаний неожиданно прервался. Картинка перед мысленным взором Стины размылась и поплыла. Острое, болезненное чувство взорвало грудь: Я всех подвёл, всё испортил, уничтожил.

Морриган неуклюже стянул с себя очки. В его тёмных глазах что-то влажно поблёскивало.

Стине стоило немалых усилий прийти в равновесие и успокоить бешено стучащий пульс. С минуту она делала упражнение на балансировку, заставляя себя не отвлекаться и позволяя мужчине совладать с эмоциями. Наконец, она полностью восстановила дыхание и повернулась к нему:

— Но это же совсем другие ощущения!

Разве? — вопрос прозвучал где-то у неё в голове.

— Неужели вы не почувствовали? Совсем другая яркость, полнота... Те, первые воспоминания — бледная фальшивка!

Она всё ещё была с ним в эмпатической связке и переживала его чувства. Сейчас она ощущала, как надежда вспыхнула в нём с прежней силой.

Воспоминания о тренировочном полёте и правда были отчётливыми, острыми: звуки, запахи, телесные ощущения. Фальшивка же, связанная с катастрофой, напоминала стёртую плёнку с тусклыми красками.

— Значит, я, правда, не монстр, — Морриган приложил все силы, чтобы улыбнуться, но не выдержал. Его губы дрогнули. В остром приливе сочувствия Стина накрыла своей ладонью его прохладные, скованные наручниками руки.

В следующий момент дверь в палату шумно распахнулась.

— Стина Галеб, — голос Эзры Фейера, сухой и резкий, словно удар хлыста, заставил её вздрогнуть. — Пройдёмте со мной. Сейчас же!

***

Эхо шагов Фейера громко разносилось по больничному коридору. Куратор эмпатов шагал так быстро, что его серая лоцманская накидка — боги, почему Старшие так любят пафос? — развевалась за его спиной. Стина послушно шла следом, кусая губы, но думала только об одном — что не успела проститься с Дарреном, ни словом, ни взглядом. Позволят ли им увидеться ещё?

Фейер не стал откладывать разнос в долгий ящик. Когда главные двери госпиталя с глухим шипением закрылись у них за спиной, он повернулся к ней и сказал:

— Немедленно объяснитесь, Стина Галеб!

Она отпрянула, услышав ледяной холод в его голосе.

— По поводу чего? Я делала свою работу!

— Вашу работу? — прошипел он, делая шаг вперёд. — Вы изобрели несуществующие поручения, соврали охране, манипулировали их эмоциями и незаконно проникли в палату подозреваемого. И, смею заметить, притащили с собой оборудование, которого там быть не должно. Я хочу знать, зачем!

— Чтобы докопаться до правды! — выпалила она. — Я сравнила воспоминания Даррена Морригана о его тренировочных полётах с его воспоминаниями о катастрофе.

— Ах, вы сравнили, — Фейер скрестил руки на груди, его взгляд полыхал холодным презрением. — И что это доказывает?

— Что он невиновен, — твёрдо произнесла Стина. — Его воспоминания — подделка, его эмоции говорят совсем о другом. Если вы...

— Если я? — Фейер перебил её, прищурившись. Его голос стал ядовито мягким. — Если я... что? Закрою глаза на вашу позорную самодеятельность, чтобы вы могли ещё немного поиграть в героиню? Стина Галеб, ваша наивность просто поразительна.

Стина почувствовала, как внутри у неё вскипает возмущение. Её руки сжались в кулаки, но она сдержалась.

— Это не самодеятельность, — сказала она, не отрывая взгляда от его глаз. — Это следствие. Мы должны докопаться до правды. Даррен Морриган заслуживает справедливости!

Фейер откинул голову назад и негромко рассмеялся. В его смехе не было веселья — только усталость и сарказм.

— Справедливости? — Он шагнул ближе, и его выцветшие глаза встретили её взгляд. — И вы решили, что лично вы знаете, как эта справедливость выглядит? Вы проявили опасную инициативу, поставили под удар Гильдию, да и саму себя. Скажу прямо: вы позорите звание Лоцмана.

Стина, до сих пор героически сдерживавшая свои чувства, наконец, взорвалась:

— Да послушайте же меня, вы, старый дурак! Даррен Морриган невиновен! Проектор и записи остались в палате — вернитесь туда и проверьте всё сами! Речь идёт о судьбе человека — а вас волнует только то, что я прыгнула через вашу голову?

Она ожидала чего угодно, но только не того, что последовало. Фейер шагнул к ней и приблизил своё лицо вплотную к её лицу. Его пустые глаза, глаза ветерана, заглянули в неё. Прицельный и острый, как нож, луч внимания опытного Лоцмана проник сквозь ментальные заслоны...

Когда он отступил, на его морщинистом лице рисовалась ирония:

— Вы слишком близко к сердцу принимаете судьбу этого пилота, Галеб. Я вижу ваши чувства, вижу вашу предвзятость. Вы знаете, что это значит?

Стина молчала, стараясь выдержать его взгляд.

— Это значит, что я, пожалуй, прислушаюсь к вам, — наконец сказал он. — Я вернусь к нему и посмотрю ваши записи. Но... не обольщайтесь.

Он выпрямился, его лицо вновь стало непроницаемым.

— Судьбу Морригана решит не старый дурак... и не влюблённая идиотка. Завтра соберётся консилиум эмпатов. Вы доложите им о своих выводах — и будете готовы ответить за свои действия. Ясно?

Стина вспыхнула, её лицо залило краской.

— Ясно, — пробормотала она.

Фейер кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и скрылся в дверях госпиталя.