Глава 9. Женщина

За окном моросил дождь. В доме было тепло, камин поглощал очередную порцию бревен, а кофе на столе медленно остывал. Луис Агилар сидел рядом с Еленой, молча уставившись себе под ноги. Елена устало перебирала подол своего черного платья, каждый раз замечая новые зацепки на ткани. Хавьер, наблюдая за ними обоими, осознавал свою новую роль — единственного мужчины в семье Ортега.

Он заговорил:

— Спасибо, что приехали в такую погоду, — обратился он к Луису, прикусывая нижнюю губу. — Это очень почтительно с вашей стороны.

— Диего был мне другом, — тихо ответил Луис, пытаясь улыбнуться и делая глоток теплого кофе.

— Все равно, благодарю, — сдержанно кивнул Хавьер.

— У нас настали трудные времена, — нарушила молчание Елена, опустив взгляд. — Не знаю, как мы с Хавьером справимся.

— Я мог бы...

— Мы справимся, матушка, — перебил гостя Хавьер, выпрямляя спину. — Давид и Адриан уже предложили свою помощь в управлении хозяйством. Это дело нашей семьи и тех, кто был с нами все эти годы — кто пережил с нами суровые зимы, засухи и потопы. Никто, кроме них, не сможет нас поддержать.

Голос Хавьера звучал уверенно. В нем не было ни капли сомнения или страха, лишь твердость. Луис слушал его с удивлением, не веря своим ушам. Он помнил Хавьера беззаботным юнцом. Теперь перед ним сидел амбициозный молодой человек, с достоинством занимающий место, которое когда-то принадлежало Диего Ортега.

Луис прокашлялся, подался немного вперед, избегая прямого взгляда.

— Значит, моя помощь больше не требуется? — уточнил он, с едва заметной усмешкой на лице. — Раньше ваш отец часто обращался ко мне за советом.

— Мой отец мог распоряжаться своим имуществом, как ему вздумается. Он был главным наследником, и я не вправе осуждать его за те или иные решения, — холодно произнес Хавьер.

— Я бы не хотел затрагивать такие вопросы в столь трагичный для вашей семьи день, — Луис замялся, отпивая большую часть кофе.

— Что-то не так, сеньор Агилар? — спросил Хавьер с легкой настороженностью в голосе.

— Позволите, я сварю еще кофе? — предложила Елена.

Женщина молча встала и удалилась на кухню, оставив мужчин одних для дальнейшего разговора. Луис одобрительно кивнул ей вслед. Лишь убедившись, что она не услышит их, он наклонился к Хавьеру и понизил голос:

— Ваш отец и я были не только друзьями, но и деловыми партнерами.

— Я в курсе, — ответил Хавьер, не сводя с него взгляда. — Я изучил все оставленные им документы, готовясь к этому дню.

На лице юноши не дрогнул ни один мускул. Он говорил спокойно, слегка подняв подбородок, подчеркивая свою уверенность.

— Ах, тогда вы должны знать, что наши партнерские отношения... — Луис говорил с осторожностью, подбирая слова.

— Прекращаются с сегодняшнего дня, — прервал его Хавьер. — Вы многое сделали для нашей семьи, и ваш вклад был действительно важен. Если бы не ваша помощь, трудно представить, как бы мы справились. Но сейчас у нас в банке приличный счет, чтобы пережить зиму. В конце мая придет доход от урожая, и его будет более чем достаточно. Отец позаботился о том, чтобы в этом году мы продали больше, чем когда-либо, хотя нам самим осталось всего несколько банок масла.

Луис нервно закашлялся, пытаясь возразить:

— Ах, но проценты...

— Насколько я знаю, все ваши вклады были переданы из рук в руки, — спокойно продолжил Хавьер. — Документов не было, а значит, проценты возвращались таким же образом. Я не стану судить чиновника, который обходит систему налогов. Это не мое дело. Но я не хочу показаться хамом или невежей. Я буду выплачивать вам процент в конверте. Давайте договоримся, что после полной выплаты наша семья вам больше ничем не обязана.

Луис внимательно слушал Хавьера, разглядывая свою пустую чашку. Он не спешил с ответом, сделав паузу, прежде чем медленно заговорить:

— В том-то и дело, сеньор Ортега, — он поднял на Хавьера глаза, — я не хочу свои проценты обратно. Я хочу, чтобы эта задолженность была погашена. Именно этим я и хочу помочь вашей семье.

На лице Хавьера впервые за весь разговор промелькнуло удивление.

— В этом есть какой-то подвох?

— Диего был мне другом. Мне ничего не нужно от вас, — продолжил Луис, улыбнувшись с грустью. — Одной проблемой меньше для вас. Я лишь хочу знать, что ваши дела идут не так плохо. Я дружил с вашим отцом со студенчества. Прошло более двадцати лет, и я все еще чувствую долг перед его семьей, даже если его самого уже нет рядом.

— Как бы это сказать... — Хавьер запнулся, явно смущенный неожиданной щедростью. — Честно говоря, я не ожидал такого предложения. Как я могу вас отблагодарить?

— Меня? — Луис рассмеялся, но в его голосе звучала искренняя теплота. — Вы, должно быть, шутите. Хотя, в подобной ситуации...

— Возможно, я мог бы оказать вам услугу?

Луис понизил голос, вспоминая:

— Диего часто говорил мне, насколько прекрасны ваши картины. Признаюсь честно, я не разбираюсь в искусстве, но ваш отец был в восторге. Может, я мог бы получить одну из них? Повесил бы ее в своем кабинете и вспоминал о вашем доме, где живет эта замечательная семья.

— Я нарисую что-то специально для вас, в память о дружбе, которая никогда не уйдет.

— Я польщен, сеньор Ортега, — ответил Луис с легким поклоном.

— Тогда договорились. Я приеду к вам через несколько дней и передам картину лично.

Хавьер встал из-за стола, и Луис последовал его примеру, взяв шляпу со спинки стула. Медленно идя к двери, Хавьер добавил:

— Приезжайте к нам почаще. Это могло бы скрасить одиночество моей матушки.

— О, Хавьер, я бы с удовольствием проводил дни с сеньорой, но боюсь, моя супруга не оценит столь частые визиты. Однако, раз в неделю на кофе я могу заглядывать, чтобы почтить память вашего отца. Мы ведь были близки.

— Сегодня каждый из нас потерял что-то важное, — тихо сказал Хавьер, открывая дверь. — Кто-то больше, кто-то меньше, но все потеряли. Смерть — удивительная вещь. Как, впрочем, и рождение. — Он на мгновение остановился, посмотрел на Луиса. Затем засунул руку в карман, вытягивая оттуда сухой хлеб, который сжал в кулак, разламывая в ладони на крошки. — В один миг все исчезает, и ничего не остается.

— Ах, сеньор... — с досадой в голосе пробормотал Луис и обнял Хавьера крепко, хлопая его по плечу.

Несмотря на всю скорбь, в глазах Луиса было и некоторое непонимание. А Марта, сидящая в беседке неподалеку, наблюдала за Хавьером и все понимала без слов. Хавьер поймал ее взгляд и едва слышно произнес что-то себе под нос. Луис, отпустив Хавьера, также заметил девушку и, расплывшись в добродушной улыбке, заметил:

— Она и есть ваше спасение, не так ли?

— Она мой ключ ко всему, — признал Хавьер, посмотрев на Луиса и улыбнувшись.

— Цените это, сеньор, цените. И еще раз примите мои соболезнования, — он низко поклонился и уверенно зашагал к машине, на ходу махнув рукой девушке.

Марта не ответила, продолжая смотреть на Хавьера. Юноша, в свою очередь, показал ей указательный палец, призывая подождать минуту. Он вернулся в дом и направился на кухню, чтобы помочь матери с посудой. Но, войдя туда, с ужасом обнаружил Елену, сидящую на полу у раковины. Она горько плакала, прижавшись лицом к коленям. Ее тело содрогалось от рыданий, из горла вырывались громкие всхлипы, переходящие в сдавленный крик.

— Мама! — Хавьер опустился на пол рядом, взял ее заплаканное лицо в свои ладони. — Ох, мама...

— Я не смогла заплакать на похоронах. Я не смогла заставить себя плакать... — шептала Елена, нервно поправляя волосы сына дрожащей рукой.

— Мама, это не так важно...

— Она не была. Нет, нет, я не могу...

— Мама, прошу...

— Я не могла родить ему детей. Все, что у меня было, — это ребенок от Томаса. От Томаса, на которого ты так похож, — ее рука скользнула по щекам Хавьера, вытирая его слезы. — И я виновата перед Диего. Я разрушила его жизнь, не подарив ему ребенка, не любив его по-настоящему, пока он был жив. Я ненавидела его в глубине души, а теперь, когда его больше нет, я поняла, что без него я — никто.

Расспрашивать о болезненном не хотелось, да и все становилось очевидным для него. Его кровный отец, Томас, после свадьбы Елены с Диего и после объявления наследником андалусских земель старшего брата покинул родной дом. О тех днях, когда Томас еще оставался, говорили мало, почти никогда. Теперь многое вставало на свои места.

Елена родила лишь однажды. И ребенок был от Томаса. Значит, пока ее новоиспеченный супруг, хворый и болезненный мужчина, готовился вступить в наследство, втайне от него была совершена измена.

Эта мысль должна была бы разорвать его изнутри. Но на фоне смерти Беатрис и Диего, откровение не стало ударом. Оно скорее заставило задуматься о бремени, которое Елена несла всю жизнь. Годы лжи, постоянного страха, что правда всплывет, необходимость смотреть в глаза мужу и убеждать его в том, что Беатрис — его дочь.

Хавьер поймал себя на том, что испытывает странное облегчение. Диего умер, так и не узнав правды. Умер с чистым сердцем, пусть и в страданиях, но по дочери, которую всегда считал своей. И, возможно, так было лучше для всех.

Она продолжала изливать душу:

— Может, это судьба сделала меня такой покорной или я просто была слишком слабой. Но я молчала всю жизнь, Хави. Всю свою жизнь он жил во лжи. И даже если в его голове когда-то возникали сомнения, он не давал им развиться, потому что слишком любил нас. Он любил меня, Беатрис и тебя. Он не хотел разрушить свой маленький мир. Мир, который был полон не только ссор и боли, но и хорошего. Ах, если бы я только могла сказать ему! Если бы могла показать, как сильно его любила, вместо того чтобы прятаться за своей гордостью и обидой из-за того, что он забрал у меня Томаса. Если бы я нашла в себе силы признаться ему...

— Мама! — воскликнул Хавьер. Он не мог вынести ее усталого, болезненного взгляда, и потому крепко прижал женщину к себе, поглаживая по спине. — Представь, если бы ты рассказала ему все. Его мир рухнул бы, даже тот маленький, несовершенный мир, который он так любил. Ты поступила правильно, мама. Беатрис сказала бы то же самое. Она бы сказала, что ты была самой храброй женщиной. Просто так сложились обстоятельства. Но отец тебя любил, и до конца своих дней ты могла чувствовать это. Может, я не прав, может, что-то не так понял, но я верю, что ты поступила правильно.

Елена постепенно успокаивалась. После этих слов Хавьер помог матери подняться и проводил ее в спальню, где она вскоре заснула. День выдался трудным, но его мысли уже тянулись к Марте, которая ждала его в беседке. Когда он вышел к ней, она встретила его крепкими объятиями и нежным поцелуем в щеку.

— Завтра мы едем в Севилью на целый день, — сказал Хавьер, касаясь ее плеча. — Купим все, что нужно, и к вечеру вернемся.

— Как скажешь, Хавьер. Я в твоем распоряжении.

Ранним утром Хавьер и Марта выехали в Севилью вдвоем. Погода стояла ясная, но прохладная, ветер дул сильнее, чем обычно, а птицы уже не пели свои летние мелодии. Хавьер вел машину расслабленно. На его лице сидели солнечные очки, вальяжно свисая с кончика носа. Он был гладко выбрит, с коротко подстриженными висками. Белая майка и серые брюки висели на нем, словно на тряпичной кукле, но другого приличного наряда у него не нашлось.

Марта, сидевшая рядом, была одета с иголочки. Ее вьющиеся волосы сияли в солнечных лучах, а веснушки на щеках оживляли зеленые глаза, создавая яркую, летнюю картину. Казалось, они ехали за главной наградой, за призом, готовые к триумфу. Погода, пустые дороги, никаких неприятных встреч — все указывало на то, что этот последний теплый день был благословлен свыше.

Они прибыли в город к полудню. Хавьер повел Марту в ресторан, расположенный неподалеку от Площади Испании. Они неспешно обедали, любуясь величественным зданием напротив, которое бесконечно извивалось в полукруге. Однако их лица отражали одно — они не чувствовали себя здесь как дома. Суета, люди, повозки с лошадьми, машины — город был слишком шумным для их привычного уклада жизни. Они безмолвно решили, что возвращаться сюда будут только по делам и не дольше чем на день.

После сытного обеда они, держась за руки, направились к первой остановке — главной городской аптеке, занимавшей несколько этажей в длинном здании. Марта передала список фармацевту, а Хавьер молча оплатил покупку. Затем они пошли на рынок, где Марта следовала списку, тщательно выбирая травы и приправы, уделяя внимание даже самым малым деталям, таким как сорта и свежесть.

Единственным местом, где они задержались по особому желанию, стал магазин художественных материалов. Хавьер приобрел большой набор красок, добавив к покупке несколько больших тюбиков черного цвета. Также они выбрали холст и раму. Пара с интересом рассматривала экспозицию нового направления в художественном ремесле, выставленную на прилавке, и, довольные, с улыбками на лицах, покинули магазин.

— Твои картины лучше, — прошептала Марта.

Перед тем как отправиться домой, Хавьер сделал короткий звонок из телефонной будки. После разговора он с улыбкой взял Марту за руку и повел ее к автомобилю. Дорога домой пролетела незаметно. Они наблюдали, как солнце медленно садится, провожая последний теплый день.

— Ах, Хавьер, как же красиво! — выдохнула Марта, глядя на закат.

Она не спрашивала, уверен ли он в своих решениях. Ей было ясно, что Хавьер был готов отдать все за свое дело. Все, что она могла сделать, — это поддержать его и дать справедливости восторжествовать.

Хавьер снял солнечные очки, положил руку на подлокотник сиденья Марты и посмотрел в окно, где небо окрасилось в холодные розовые тона, исчезая за холмистым горизонтом. Он улыбнулся ее словам и слегка прибавил скорость.

— Красота, да и только, — согласился он, взглянув на Марту.

По приезду домой Хавьер припарковал машину в гараже, специально проколов левое переднее колесо. Они попрощались, договорившись встретиться в десять вечера следующего дня. Всю ночь Марта у себя в комнате готовила снотворное и яд. Хавьер в своей комнате без остановки работал над картиной, вкладывая в нее все силы, создавая шедевр, который никогда не сможет повторить. Он верил в успех полотна больше, чем в себя самого. Сестра будет рядом — она будет наблюдать, оберегая его до того момента, когда справедливость свершится и ее душа обретет покой.

Все началось вечером следующего дня. Тучи окутали холмы и поля, и вскоре пошел мелкий дождь. Марта принесла Хавьеру снотворный отвар к ужину, который он тут же заварил и дал матери. Женщина погрузилась в глубокий сон, и даже шум снаружи не мог ее потревожить. Члены семьи Сантана также спали крепким сном после ужина.

Хавьер аккуратно завернул полотно в простыни и уложил на заднее сидение автомобиля. Перед тем как попрощаться, Марта вручила ему маленький пузырек с ядом и уверенно кивнула.

— Орудие женщин, — тихо сказала она.

— Только такой смерти он и заслуживает, — заверил ее Хавьер.

Заменив проколотое колесо, он выехал на дорогу. Севилья встретила его сильным дождем. У небольшого трехэтажного дома Хавьер припарковал машину, накинул плащ и, взяв под мышку картину, поспешил вдоль по улице. Шел он не больше десяти минут, пока не достиг до многоэтажного жилого здания. Вахтер в подъезде громко сопел, и Хавьер, бесшумно пройдя мимо, поднялся по лестнице. На самом верхнем этаже он остановился у нужной двери и постучал несколько раз. Изнутри послышались ленивые шаги и ворчание. Щелкнул замок, и дверь распахнулась, ослепив гостя ярким светом.

— Сеньор! Не ожидал, что вы придете сегодня. Да еще в такой час, — удивленно сказал Луис, пропуская Хавьера внутрь.

Юноша улыбнулся, быстро снял дождевик и вошел.

— Я решил, что картину нужно вручить вам немедленно.

Луис задумчиво нахмурился, почесав затылок.

— Я думал, вы придете завтра, как договаривались с моей секретаршей. Вы же сами сказали, что сегодня погода неподходящая.

— Погода сегодня как раз что надо, — ответил Хавьер с холодной улыбкой. — Возможно, секретарша неправильно истолковала мои намерения.

— Что ж, тогда проходите! — предложил Луис, указывая на гостиную.

Комната больше напоминала рабочее пространство, чем жилое. Хавьер крепко держал картину, осматриваясь. В углу стояла двуспальная кровать, в другом — рабочий стол. Окно открывало вид на Севилью, и на мгновение у него перехватило дыхание.

«Это оно. Это здесь», — промелькнуло в голове Хавьера.

— Добро пожаловать в мое небольшое убежище, — продолжал Луис, — где я иногда прячусь от семьи. Знаете, жена, дети. Все шумят, кричат. Это сводит меня с ума.

Хавьер слушал его с ледяным отвращением. Семья для него была священна, превыше всего, и именно поэтому он пришел сюда сегодня.

— Я как раз собирался сделать себе кофе. Не хотите ли?

— Если можно, — учтиво ответил Хавьер, садясь в кресло напротив хозяина.

— Сию минуту, сеньор!

Хавьер остался один. В его голову закрались сомнения о деянии, которое он собирался совершить. О мести, которую вынашивал последние месяцы. С открытием, кто был обидчиком его семьи, его сердце наполнилось яростью, и он не хотел отступать. Но сейчас, в момент свершения правосудия, мысли о праведности выбранного пути его остановили. Он крепко сжал полотно в руках, и его осенило: пути назад больше нет.

— Ваш кофе, сеньор! — Луис поставил перед ним чашку.

— Благодарю, — кивнул Хавьер, не касаясь хрупкого фарфора.

— Лучший кофе в городе, уж поверьте, — усмехнулся Луис, делая глоток кофе и расслабленно раскидываясь на кресле.

Но расслабиться хозяин дома не успел. Хавьер дернул рукой, пролив кофе себе на майку и брюки.

— Сеньор! О, боже! Сейчас принесу полотенце, — Луис вскочил и побежал в ванную.

Хавьер протянул руку над чашкой, незаметно вылив содержимое пузырька с ядом и быстро перемешав ложечкой. Когда Луис вернулся с мокрым полотенцем, Хавьер уже сидел на месте. Он спокойно вытер грудь и ноги и отложил полотенце в сторону.

— Я сварю вам новый кофе.

— Все хорошо, еще половина чашки осталась, — с улыбкой ответил Хавьер, наблюдая за Луисом.

Луис пил жадными глотками. Он осушил почти всю чашку и громко поставил ее на стол.

— Я прочитал в последнем письме к моему отцу, — уверенно начал Хавьер, откидываясь на спинку стула, — что вас подозревали в хищениях и налоговых махинациях. Уже тогда вы хотели отказаться от помощи нашей семье, чтобы уйти от преследования. Зачем же вы представили это как благотворительность?

— Сеньор, — изумленно начал Луис, — я бы не посмел обмануть вашего отца. Он был мне другом.

— Может, мой отец и считал вас другом, но я — нет.

— Вы чересчур предвзяты ко мне, сеньор. Я лишь хотел помочь вам. Да и чего ворошить прошлое. Мы, вроде бы, обсудили все.

— Судьба вам благоволила во всех смыслах, не так ли? — Хавьер вскинул бровь, ожидая ответа, но тот не последовал.

Луис заерзал на месте, несколько раз кашлянул и сделал еще пару глотков, чтобы прочистить горло.

— Вы, наверное, видите во мне воплощение зла с высоты своих юных лет? — с хитрой усмешкой спросил он.

— Зло? Упаси меня Господь так думать. Я не уверен, что вы правильно понимаете, что это такое.

Луис едва заметно усмехнулся, уголок его губ дернулся, будто слова Хавьера показались ему наивными. В глазах мелькнуло что-то холодное. Хавьер уловил это движение. Он видел перед собой человека, который привык уходить от последствий. Того, кто считает, что все сошло ему с рук. И от этой мысли внутри поднималась неистовая злость, которую он с усилием держал под контролем.

— Вы делаете поспешные выводы. Я намного старше вас и уж точно знаю, как все устроено в нашем мире.

— Может, я и молод, но мне хватило жизни, чтобы понять: зло не имеет лица. У него нет национальности, пола или возраста. Оно эфемерно. В его основе — причинение боли, что в итоге приводит к душевным страданиям на всю жизнь. И тут для каждого проявляется по-разному: кто-то плачет, кто-то молчит, а кто-то умирает. И самое интересное — зло невозможно увидеть. А душевная боль — это невидимый результат безликого злодеяния.

— Интересная мысль, — нахмурился Луис, внимательно изучая глазами Хавьера, остававшегося безэмоциональным. — Ваши рассуждения куда глубже, чем я мог представить.

— Льстите себе, но не мне, — отрезал Хавьер. — Я не вижу смысла восхищаться собой или своими поступками. Но чтобы не омрачать этот, возможно, последний наш день, позвольте мне все же вручить вам прощальный подарок.

Хавьер стянул с картины намокшую простыню, встал и повернул ее лицом к Луису. Мужчина раскрыл рот от удивления.

То, что предстало перед Луисом, вовсе не было пейзажем Андалусии, не оливковыми деревьями, не живописным закатом над холмами. На кромешно черном фоне была изображена девушка. Она стояла на коленях, сложив руки в молитве. Ее растерзанное свадебное платье висело клочьями, а фата на голове была изорвана. Однако ее красота от этого не уменьшилась. Бледные пальцы, переплетенные с болезненной силой, обнажали голубоватые вены на кистях. На безымянном пальце виднелся след от кольца, что когда-то давило. След, который, казалось, рвал душу Луиса на части, вызвав у него поток воспоминаний.

Но самым выразительным на картине было лицо девушки — без изъяна. Ее печальный взгляд был устремлен ввысь, рот приоткрыт, словно на выдохе, а из ярких темно-карих глаз текли слезы. Однако это были не обычные слезы, а кровавые — они отражали ту неимоверную боль, которую она пережила в свои последние часы.

Луис невольно протянул руку к полотну.

— Это не она... — прошептал он, пытаясь прикоснуться к картине. Но тут его тело предало его — он резко закашлялся, срываясь на хрип, хватаясь руками за горло. Хавьер спокойно отставил картину в сторону.

Луис рухнул на пол с грохотом и пополз к Хавьеру, с мольбой глядя ему в глаза. Но взгляд Хавьера был холоден, как зимняя гладь озера. Как ветер в горах. Как пустота, пришедшая следом за дождем.

— Помоги... — прохрипел Луис. — Пощади, прошу!

— Она тоже просила пощадить, — тихо ответил Хавьер, сделав шаг назад, не отрывая взгляда от умирающего. — Ты отозвался на ее мольбу?

— Я... я...

— Ты убил мою сестру. Погубил моего отца. Разрушил мою семью. Каждую ночь я засыпал, не в силах вздохнуть, так же, как и ты теперь, — тихо говорил Хавьер. — Неимоверная боль. — Он снова взглянул на картину. — Я долго думал, как назову это полотно. Сначала хотел назвать его «Мужчина», чтобы показать, на какую подлость способен человек, лишь бы спастись с тонущего корабля. Но картина, посвященная моей сестре, не достойна носить имя того, кого она видела в свои последние минуты.

Луис уже не мог слышать Хавьера. Он корчился на полу, его лицо покраснело, глаза вылезали из орбит, изо рта текла пена. Он захлебывался и задыхался, отчаянно пытаясь вдохнуть.

— Тебе нравится? — прошептал Хавьер, сжимая челюсти. Его зрение затуманилось, но он сдерживал слезы. — Тебе хорошо? — голос его дрогнул, и он отшатнулся, крепко сжав в руках полотно.

Луис издавал последние хрипы, больше не в силах метаться по полу. Его взгляд, последний, полный отчаяния и страха, устремился на Хавьера.

— Нет! Смотри сюда, — Хавьер резко поставил картину перед ним. — Смотри сюда и не смей отводить взгляд! — его голос снова сорвался на всхлип. Он чувствовал, что стоит на грани, готовый разрыдаться, но не позволял себе этого. — И пусть я буду тем самым безликим злом, твоим личным злом. Ты не сможешь отмолить свои грехи перед Богом. Ты не попадешь в Рай, а значит — не увидишь ее больше никогда.

Глаза Луиса остекленели, тело замерло. Все было кончено.

Хавьер стоял в тишине, прикрывая лицо рукой. Дело было сделано. Теперь пора возвращаться домой, в поместье имени Гонзало Ортега.

— Гори в вечном котле мучений, мужчина, — прошептал он с презрением, заворачивая картину обратно в простыни.

Он ступал по тротуару, смотря впереди себя. Но мысли его были не здесь, взгляд опустел, не оставив малейшей идеи, чувства или слова.

Ливень застал Хавьера на выезде из Севильи, окутывая мир плотной завесой воды. Ему стало легче. На пустой дороге, под звуки дождя, он почувствовал тишину, которой давно жаждал. Полотно лежало рядом, как путеводитель, словно успокаивало его разрывающееся на части душу. Хавьер сжимал руль обеими руками, разглядывая дорогу перед собой, и время от времени вытирал наконец отпущенные на волю слезы.

В голове снова и снова звучали слова писем, которые он нашел среди вещей сестры:

«...Я не могу жениться на тебе, Беа. Я бы хотел, правда, но моя жена и семья — это лишит меня статуса и должности. Скандал будет огромным, а я не переживу этот кризис. Но и не хочу терять тебя — ты так прекрасна. Прошу, не бросай меня. Ты же знаешь, что я люблю тебя. Свою жену я терпеть не могу, но ты подарила мне новую жизнь, и я снова стал тем самым Луисом Агилар, которым был двадцать лет назад. Я вновь почувствовал себя мужчиной. Настоящим мужчиной...»

«...Я люблю тебя, Луис. Но не могу больше жить в тени. Я устала прятаться, устала искать отговорки. Я хочу простого счастья. Хочу жить с тобой, делить с тобой постель, трапезы, поездки. Хочу быть твоей женой, а не любовницей, которая всегда будет виновата в том, что увела мужчину из семьи. Ты заверял, что оставишь свою семью ради меня, что мы уедем вместе. Ты обещал мне. Но твои слова теперь лишь разочаровывают. Если ты не сдержишь слово, я не смогу продолжать это. Совесть будет мучить меня перед твоей женой, и я обязана рассказать ей, чтобы она узнала правду, а мое вранье прекратилось...»

Слова, с которых все начиналось, теперь разъедали Хавьера изнутри. Он сорвался на крик, горько плача и ударяя рукой по рулю, не в силах заглушить боль, которая не уходила. Месть не принесла облегчения. Не решила главный вопрос, который жег его сердце — лишь усилила его страдания. Слезы катились по лицу, смывая все маски, которые он носил, сливаясь с дождем за окном.

Он пытался восстановить дыхание, кусая губы и щеки изнутри, но боль оставалась с ним, такая же сильная, такая же невыносимая, как и прежде.

Истерика постепенно отступала, но слезы продолжали безмолвно стекать по щекам. Хавьер посмотрел на полотно, лежавшее рядом, и осторожно положил руку на его раму, успокаивая самого себя. Он улыбнулся дрожащими губами и снова взглянул на дорогу.

— Все закончилось, — прошептал он. — Этот кошмар наконец-то закончился. Мы едем домой, Беатрис. Мы едем домой.

«...Раз я не смог убедить тебя в письмах, то давай встретимся в Монтельяно. Мы все решим и будем вместе. Я даю тебе слово — мы будем обручены...»

«...И несмотря на все это, помни: я люблю тебя, Луис...»

Дорога постепенно менялась — ровное покрытие уступило место грязной грунтовке, размытой дождем. Машина увязала в слякоти, но Хавьер проезжал каждую кочку с упорством, которого раньше за собой не замечал. За ним не оставалось следов — дождь смывал их, превращая путь в ровную, чистую тропу.

Добравшись до дома, Хавьер припарковал машину на улице. Он аккуратно заменил колесо обратно на проколотое, а запасное вытер до блеска, прежде чем убрать его в гараж. Теперь вопросов к нему не будет — он чинил машину, пока не начался дождь и не мог покинуть пределы своих владений. Даже если кто-то заметит детали, его это больше не волновало. Все, что произошло, казалось ему правильным, как будто это был единственный верный путь. Большего ему и не нужно.

Он посмотрел в небо, ловя лицом капли дождя, глубоко вздохнул и отправился домой.

Хавьер лег в постель после ванной, где его уже ждала Марта. Они обнялись, желая друг другу спокойной ночи. Едва потушив свечи, Хавьер погрузился в сон, яркий, как никогда прежде.

Теплый солнечный свет касался его затылка, легкий ветерок играл на лице. Птицы пели, цикады трещали, а кузнечики стрекотали. Все было удивительно живым. В душе царило спокойствие. Ни единой тревожной мысли, только радость и умиротворение. Вновь наступило лето.

Он шел по каменистому берегу реки, оглядывая знакомые пейзажи. Шаги были медленными и неспешными, пока его взгляд не упал на женскую фигуру на другом берегу. Хавьер остановился. Внезапная волна боли и паники прокатилась по всему его телу, парализуя, лишая сил и возможности двигаться. Он пытался закричать, но крик вышел безмолвным. Голос пропал, словно был вырван из его горла. Он отчаянно пытался приблизиться и сказать хоть слово, хотя бы шепотом, чтобы Беатрис на том берегу могла его услышать. Но ноги приросли к земле, стали неподвижными, как корни оливковых деревьев. Хавьер чувствовал себя беспомощным перед своим отчаянием.

Она была так близко, на другом берегу, собирая полевые цветы, которые не росли на его стороне. Там, казалось, все было ярче, теплее, красивее. Он это чувствовал всем своим существом. Хавьер хотел быть с ней. И едва эта мысль мелькнула в его сознании, его рука невольно взметнулась вверх.

Беатрис сразу заметила его. Поднявшись с корточек, она посмотрела на брата, прижимая цветы к своей груди. Ее белое платье развевалось на ветру, словно зовущее его за собой в поля и холмы.

— Ну куда же ты пойдешь? — нежно проговорила она, глядя на Хавьера.

Слезы снова полились из его глаз.

— Я хочу с тобой, — сказал он вслух, и его голос эхом разнесся по округе, отразился в горах, осел на пшеничных полях, ушел в землю.

— Тебе еще рано, — с доброй улыбкой ответила Беатрис, медленно удаляясь прочь от реки. — Побудь пока на этом берегу. Он тебе роднее.

— Но тебе тоже рано! — выкрикнул Хавьер, отчаянно пытаясь удержать ее.

Беатрис остановилась. Она прижала цветы к груди еще крепче, и ее голубые глаза наполнились слезами. Но она продолжала улыбаться, несмотря на боль и обиду, которые выдавал ее взгляд.

— Я знаю...

— Ты ведь еще так молода! Ты же совсем... совсем еще маленькая, — прошептал Хавьер.

— Я знаю. Но я уже умерла. Я останусь молодой. Тебе будет двадцать, когда родится твой первый ребенок. Сорок восемь, когда появятся внуки. А я навсегда останусь двадцатичетырехлетней. Мы ничего не можем изменить. Но когда ты состаришься и одряхлеешь, когда ноги и руки откажутся служить тебе, я встречу тебя на этом берегу. Я подам руку и провожу тебя в новый дом.

— Останься, хотя бы ненадолго. Я хочу тебя обнять...

Беатрис продолжала отступать, постепенно исчезая в золотистых пшеничных полях. Она повернулась к нему спиной и уверенно пошла дальше, в безграничные просторы.

— Обнять. Только обнять... — прошептал Хавьер.

Ее силуэт постепенно уменьшался, пока не стал крошечным пятном на горизонте. Хавьер, едва удерживаясь на ногах, тихо проговорив:

— Только дотронуться. Прошу...

Она исчезла. Легкий, теплый ветер коснулся его лица, отталкивая от берега.

— Только увидеть, еще немного...

Птицы запели громче, цикады и кузнечики присоединились к их пению. Лето продолжалось. Солнце стало еще ярче, а последнее дуновение ветра оставило на его щеке легкий, едва ощутимый поцелуй.

***

В середине дня раздался звонок. Хавьер, прибиравшийся в своей комнате, спустился вниз и поднял трубку телефона.

— Хавьер Ортега, — устало произнес юноша.

— Пабло Гарсия звонит, чтобы сообщить печальные известия об убийстве Луиса Агилар. Его нашли отравленным в его второй квартире, — сказал голос на другом конце.

— Это печально. Темные времена настали для нас всех, — ответил Хавьер.

— Для вашей семьи они настали, когда погибла твоя сестра, Хавьер. Когда ее убили, — холодно напомнил следователь.

— Ах, убили. Прошу, не терзайте вновь мою душу. Вы хоть нашли виновного?

— Нет. А вы?

— Я? Это не моя обязанность, сеньор. Моя обязанность теперь следить за больной матушкой и вести семейное дело.

В трубке повисла тишина. Слышно было лишь редкое дыхание по ту сторону линии.

— Ты прав, Хавьер. Я хотел спросить тебя, где ты...

— Вы помните ее искалеченное лицо? — неожиданно спросил Хавьер, силой сжимая трубку.

— Хавьер...

— А я помню.

Между ними вновь повисло молчание. Пабло быстро проговорил:

— Сочувствую вашей семье всем сердцем. Не хочу тревожить вас больше.

— Я тоже сочувствую вам. Луис был вам лучшим другом. Вы многое знали о нем, не так ли?

— Он был мне как братом. Думаю... — следователь сделал небольшую паузу и продолжил быстро тараторить: — что это дело все же заказное. Возможно, связано с его хищениями. Убийство явно безличностное. Не бери в голову, Хавьер.

— Как вы это определили?

— Вашу сестру изуродовали намеренно. Убили, чтобы сделать больно не только ей. Я буду молиться за нее.

Хавьер болезненно зажмурился. На мгновение в памяти вспыхнул ее голос. Пальцы на клавишах пианино. Белый сарафан, который когда-то подарил ей отец. То, как она помогала матери по дому и смеялась, обнимая своего любимого брата за плечи.

— Боитесь, что ее душа не упокоится, пока преступник не будет пойман?

— Думаю, ее душа уже упокоилась. Пусть она спит крепким сном, а с ней вся ее любимая семья, что боролась за ее честь до конца. И да, Хавьер. Хотел сказать, чтобы пережить такое, нужна большая храбрость.

— Беатрис не смогла пережить это. Но от этого не становится слабой.

— Ты прав. Что ж, хорошего дня тебе.

— Вы даже не скажете, когда будут похороны?

— Думаю... — он вновь сделал паузу и издал грустный смешок, — думаю, что это тебе вовсе ни к чему. Хорошего дня.

В трубке раздались гудки. Хавьер посмотрел в окно, за которым неумолимо лил дождь, барабаня по подоконникам и крыше дома.