Глава 6. Безликий портрет

Организация похорон, поминок и панихиды легла на плечи Хавьера. Диего не мог подняться с постели, а Елена, непрерывно плача, ухаживала за ослабевшим супругом. Хавьер же стал, словно бесчувственный кусок плоти, который всю неделю после смерти сестры находился в постоянных разъездах, выполняя свой долг единственного члена семьи, на первый взгляд остававшегося в здравии. Что творилось у него в голове и какие чувства он испытывал в сердце, не знал никто. Марта, обремененная трагическими вестями, пыталась поддержать его, но Хавьер лишь невнятно бормотал слова благодарности и вновь возвращался к делам, связанным с предстоящими похоронами сестры. Время тянулось, как день в конце жаркого июня, когда солнце медлит уходить за горизонт, не позволяя ночи воцариться даже на короткое время.

Если подготовительный процесс был тягостным, то один из самых мрачных моментов для семьи Ортега наступил на седьмой день после смерти Беатрис. Хавьер проснулся после двухчасового сна с первыми лучами солнца, надел черную рубашку с короткими рукавами, брюки и туфли, причесанный спустился на первый этаж. Вскоре гостиная должна была наполниться людьми, желающими проститься с Беатрис и проводить ее в последний путь. Хавьера мало волновало присутствие малознакомых людей, его больше беспокоило состояние родителей. Он ясно понимал, что, несмотря на всю трагичность, этот день должен пройти гладко, и никто, кроме него, не справится с этой задачей.

Хавьер достал из морозильной камеры заготовленное накануне тесто, раскатал его, приготовил начинку из сухофруктов и орехов, затем сплел булочки в виде косички и поставил их в духовку. Традиционный рецепт семьи Ортега. После он испек еще много хлеба. Хавьер убрал всю гостиную и прихожую, застелил стол скатертью, разложил подносы с нарезанным хлебом и булочками, а также выставил бокалы — он их не считал, но поставил все, что были в доме. Юноша достал все запасы красного вина и расставил по несколько бутылок на каждом конце стола. Время перевалило за девять, и Хавьер медленно поднялся на второй этаж. Он разбудил родителей, сообщив, что пора отправляться на похороны. Церемония прощания должна была начаться в десять часов, и, согласно разосланным письмам, все гости первоначально собирались в танаторио.

Без пятнадцати десять Давид Сантана ждал родителей и брата Беатрис у их крыльца. Он встретил их с грустной улыбкой, поцеловал Елену в щеку, обнял Диего и крепко пожал руку Хавьеру. Давид усадил всю семью в свою машину и отвез их к танаторио. Там уже собрались люди: Адриан Сантана с Мартой и супругой Анет, Луис Агилар — друг семьи, и Пабло Гарсия — следователь, ведущий дело о трагедии. Луис выглядел бледным, а Пабло — задумчивым и усталым. Диего пожал руки друзьям, принял их соболезнования и, хромая и дрожа от озноба, подошел к священнику, который ждал родственников у входа.

В последние годы в церковь редко заходили даже по большим праздникам, не говоря уже о каждом воскресенье — антиклерикальные настроения прочно укоренились в стране. Но священник не держал на это обиды и встречал людей так же спокойно и терпеливо, поддерживая каждого, кто приходил к нему в горе, независимо от того, как часто они переступали порог дома Господа.

Елена шла с левой стороны, поддерживая мужа за предплечье, Хавьер — с правой, обхватив его за талию. Он осматривал присутствующих, пытаясь заглянуть им в глаза, словно стараясь прочитать их души. Но людей было немного. Хавьер одновременно чувствовал облегчение и разочарование. С одной стороны, здесь не было никого лишнего, но с другой — немногие знали Беатрис и скорбели вместе с ее семьей.

Священник сказал семье несколько слов и открыл двери, впуская всех внутрь. Посреди зала, на мраморной плите, стоял открытый гроб. Тело Беатрис было облачено в белое платье, ее искалеченное палачом лицо было окутано вуалью. Диего упал на колени, выронив трость, ударился головой о пол и разрыдался. Елена присела рядом, обняла его за плечи и тихо заплакала вместе с ним. Люди, вошедшие в зал, молча склонили головы перед гробом, каждый погруженный в свои мысли.

Хавьер медленно подошел к изголовью гроба и стал разглядывать очертания лица сестры, которые едва угадывались сквозь тонкую белую ткань, напоминающую фату. Он не произнес ни слова, ни слезинки не упало с его глаз, лишь стиснул челюсти от злости и досады. Он не мог вспомнить лицо сестры таким, какое оно было при жизни, а то, что он видел сейчас, вовсе не напоминало ту, которая с улыбкой встречала его по утрам и вечерами желала хороших снов. Он не знал, кто лежал перед ним, не знал, как реагировать и что сказать.

Священник начал служить мессу за душу усопшей. Родители продолжали горько плакать, слушая праведные слова. Но могли ли они утешить, когда было известно, какой смертью умерла их прекрасная дочь? Диего при помощи Елены поднялся на ноги, подошел к телу дочери и резким движением сдернул с ее лица белую ткань. По помещению пронеслись тихие вздохи удивления и ужаса. Адриан прижал свою дочь к груди, не позволяя ей смотреть на покойную. Анет отвернулась, спрятав лицо на плече мужа. Луис закрыл глаза, болезненно морщась, а Пабло устало смотрел на открытое лицо Беатрис, не отводя взгляда. Он видел ее в таком виде уже много раз и каждый раз молился, чтобы забыть это лицо навсегда.

Елена вскрикнула, шокированная поступком мужа, прикрыла рот руками, и ее сдавленные рыдания переросли в истошные крики, полные отчаяния и боли. Она зажмурилась, покачивая головой из стороны в сторону, и продолжала кричать.

Хавьер молчал, но его глаза наполнились ужасом. Он стоял неподвижно, хотя все его существо вопило от паники, парализовавшей его. Внутри не было места ничему, кроме страха. Теперь он видел при дневном свете, что именно сотворила смерть с его сестрой. Лицо Беатрис было покрыто гематомами, которые переходили из синих в фиолетово-багровые оттенки. Левая скула была сломана, лишив его прежней идеальной симметрии и утонченных пропорций. Челюсть была смещена вправо, лоб зашит хирургическими нитками. Бесчисленные ссадины покрывали ее лицо. Если начать считать каждый из них, можно легко сойти с ума, размышляя о том, с какой хладнокровностью убийца наносил удары по лицу молодой девушки.

Диего продолжал плакать без слез, не переставая трогать лицо умершей дочери дрожащими руками. Он тряс покойную так сильно, что ее глаза неожиданно раскрылись. Хавьер и Луис Агилар бросились к Диего, который начал медленно оседать на пол. Они подхватили его под руки и усадили на скамью напротив гроба. Луис также поспешил к жене друга, помог ей встать и отвел на скамейку, а сам, с комом в горле, смотрел на лицо Беатрис, в ее открытые глаза. Он тяжело сглотнул и сел рядом с Еленой. Диего, устало склонив голову на плечо жены, взял ее за руку и крепко сжал.

Священник успел опустить веки покойной до прихода Хавьера и уже собирался прикрыть ее лицо тканью, но юноша его опередил, взяв вуаль в свои руки. Священник одобрительно кивнул, прочистил горло и продолжил службу. Хавьер аккуратно расправил скомканную ткань и, словно укрывая ребенка одеялом, накрыл лицо сестры, тщательно поправив каждую складку. Он разгладил ее белое платье, которое успело помяться, и сложил руки обратно на живот. В этот момент что-то внутри него окончательно сломалось. Последний барьер, который он так тщательно возводил вокруг своих чувств, рухнул. Внутрь точно пробралась холодная, мертвая рука. По телу прокатился леденящий жар, глаза медленно наливались кровью. Он сглатывал часто, стараясь дышать ровно. И когда боль в груди немного утихла, Хавьер медленно выдохнул, отпуская холодные пальцы сестры.

Прощание было завершено, и гроб закрыли. Его несли Адриан и Давид Сантана, Пабло Гарсия и Хавьер Ортега, а остальные медленно шли позади. Диего и Елена больше не плакали, шли с пустыми взглядами, устремленными вперед. Луис шел рядом с Диего, на случай, если хромающему другу потребуется помощь. Анет и Марта ступали следом. Некогда протоптанная дорога заросла густой травой, которая этим летом выгорела и превратилась в сухую, желтую солому. Солнце беспощадно палило макушки людей, пот стекал по лицам и шеям, забираясь за ворот и струясь по спине. Путь по пустынной дороге закончился быстро. Старые, дикие оливковые деревья защищали от палящего солнца. На небе не было ни облачка, но тень от зеленых листьев и сухой древесный аромат дарили ощущение укрытия.

Они дошли до небольшого кладбища, где уже была вырыта могила, ожидающая покойную, чтобы окутать ее холодом и навеки успокоить. Птицы громко пели, кузнечики стрекотали в траве, и тихий прохладный ветерок слегка тронул листву. Гроб был опущен в землю. Священник зачитал последние молитвы, и Хавьер, взяв в руки лопату, молча начал засыпать землей деревянный гроб. Адриан и его брат Давид подхватили оставшиеся лопаты и присоединились к нему. В тени деревьев копать было несложно, и вскоре свежая темная земля укрыла Беатрис. Люди оставляли цветы у деревянного креста, на котором были вырезаны слова: «Беатрис Ортега. 2 мая 1910 года — 24 августа 1934 года».

После этого все медленно направились к дому семьи Ортега. Они вернулись к полудню. Диего уже не мог стоять на ногах и вместе с Еленой сидел в отдаленной части гостиной. Жара окончательно его измотала, и он больше не мог подняться на ноги. Хавьер наливал гостям вино, но родителей он уговаривал хотя бы сделать пару глотков вместе с белым хлебом. Он поил их с ложки, а крошки хлеба своими руками вкладывал в их с трудом шевелящиеся губы.

По традиции на поминках наступал момент, когда все вспоминали усопшего, делясь историями и воспоминаниями. Но Диего был совершенно изможден, и никто не решился исполнить эту часть традиции. Несмотря на множество гостей, в гостиной царило тягостное одиночество. Хавьер осматривал каждого из присутствующих и думал о том, что даже если бы людей пришло больше, даже если бы комната была заполнена до отказа, одно место все равно осталось бы пустым навсегда.

Гости не задерживались надолго. Первым ушел Луис Агилар, за ним — Пабло Гарсия. Последними ушли Адриан, Давид, Анет и Марта Сантана. Хавьер сразу подошел к родителям и попытался помочь отцу встать, но тот снова и снова падал на колени. Тогда Хавьер присел на корточки, взвалил Диего себе на плечи и, на дрожащих коленях, дотащил его до кровати на втором этаже. Спустившись вниз, он помог и матери, хотя Елена могла идти самостоятельно. Тем не менее, Хавьер придерживал ее за руку. Он раздел отца, аккуратно сложил его одежду на стул, затем подошел к матери и начал расстегивать ее черное платье. Елена остановила его, заверив, что справится сама. Хавьер лишь кивнул и тихо вышел из комнаты.

Он убрал всю гостиную, вымыл полы, столы и посуду. Теперь все выглядело так же, как и в предыдущие дни. Хавьер хмуро кивнул, удовлетворенный своей работой, и поднялся на второй этаж. Пройдя мимо комнаты Беатрис, он зашел к себе, но, поразмыслив пару минут, вернулся и медленно открыл дверь.

Все стояло на своих местах. Окно было приоткрыто, впуская свежий воздух, и шторы колыхались от легкого ветерка, сдувая хлебные крошки с подоконника — те самые, что Хавьер оставил сегодня ранним утром. Он медленно обошел пианино, проводя рукой по глянцевой поверхности и стирая пыль. Подойдя к постели, отряхнул одеяло, взбил подушку и аккуратно застелил кровать. Скрестив руки за спиной, Хавьер оглядывал углы, проверяя, нет ли паутины, и продолжал круг за кругом обходить комнату. Картина напротив окна никак не желала висеть прямо. Он несколько раз поправил ее, недовольно пытаясь добиться идеального угла. Затем он подошел к письменному столу, разложил тетради в ряд и тут же сложил их обратно в аккуратную стопку. Проверка продолжалась: Хавьер открыл шкафчики под столом. Все было на своих местах, нетронутое, в идеальном порядке.

Наконец он открыл последний ящик. Среди ниток для вышивания, иголок и различных тканей лежала открытая пачка сигарет и зажигалка. В голове Хавьера на мгновение вспыхнуло воспоминание о звездной ночи, беседке и коротком разговоре. Он позволил себе легкую улыбку, взял пачку в руки и достал одну сигарету. Проведя ею под носом, он глубоко вдохнул запах табака. Поморщившись, он повторил движение. Запах перестал казаться таким едким. Хавьер засунул сигарету в карман, сложил бумажную коробку обратно и закрыл ящик.

Сердце Хавьера сжалось от необъяснимого ощущения. Порядок был нарушен. Ему следовало вернуть все на свои места и только тогда покинуть комнату, но он не хотел этого делать. Его движения стали неуверенными. Когда он все же вышел из комнаты и закрыл дверь, его тело казалось чужим, а с каждым шагом вперед что-то внутри сжимало и душило его.

Снаружи воздух, еще недавно спасавший от жары, теперь стал удушающе тяжелым. Ветер перестал приносить облегчение, и каждый шаг по тропинке давался с трудом. Солнце пекло нещадно, птицы пели громче, цикады и кузнечики назойливо стрекотали. Хавьер добрался до беседки, которая дала укрытие от палящего солнца, и опустился на скамью. Он выдохнул, избавляясь от всех накопившихся за эти дни тревог. Плечи опустились, спина сгорбилась, а голова, тяжелая от мыслей и усталости, склонилась вперед. Только теперь он осознал, насколько сильно вымотался. Боль, которую он до этого не замечал, теперь разлилась по всему телу — руки ныли, будто их тянула к земле невидимая тяжесть. Язык онемел, мысли путались, а ноги казались свинцовыми.

Дрожащими пальцами Хавьер достал из кармана помятую сигарету и зажигалку. Он сделал глубокую затяжку, но тут же мучительно закашлялся. Лицо его налилось краснотой, как и глаза, а кашель не утихал, выворачивая легкие изнутри. Казалось, все его тело кричало: «Не надо!», но Хавьер упрямо затянулся снова. Новый приступ заставил его согнуться, сжать руками горло. Кашель продолжался до тех пор, пока сигарета не дотлела, а пепел не окрасил его пальцы в серый цвет. Он оперся локтями о колени и уронил в ладони тяжелую голову, которая гудела, смешивая шум в ушах с пением птиц и стрекотом насекомых.

Легкие шаги остановили его погружение в мрачные мысли, возвращая в настоящее. Хавьер увидел приближающуюся Марту, одетую в черное. Он опустил взгляд, сосредоточив его на грязных башмаках, и не намеревался смотреть на девушку, когда та села рядом.

Марта терпеливо положила руку ему на плечо, мягко поглаживая по спине в попытке утешить. Она смотрела на него, стараясь поймать взгляд, но Хавьер продолжал упорно смотреть вниз, нервно водя челюстью. Девушка не сдавалась, и чем теплее были ее касания, тем чувствительнее становился он.

Внезапно Хавьер выпрямился и встретился с ней взглядом. По щекам катились слезы, нижняя губа дрожала, а брови были нахмурены. Он изо всех сил старался не заплакать, но сердце больше не могло выносить эту боль. Марта же не стала сдерживаться — она заплакала первая, прижав его голову к своей груди, покрывая его лицо легкими поцелуями. Ее руки нежно гладили его волосы, щеки, шею. Она прижала его к своему сердцу, которое бешено колотилось.

Хавьер, ощутив ее теплую, живую руку и прикосновение горячих губ, перестал сопротивляться. Из его груди вырвался болезненный, глубокий вздох, за которым последовал горький плач. Он плакал вместе с Мартой, крепко сжимая ее руку, которая обнимала его лицо. Слезы катились безудержно, и они оба плакали, сидя в тишине, нарушаемой лишь звуками природы вокруг.

Солнце все еще ярко светило, но вдруг подул холодный ветер. Дрожь сковала все тело Хавьера, и только нежные прикосновения Марты напоминали ему о том тепле, которое он, казалось, уже давно забыл.