Глава 4. Певчая птица хуже летающей

Не свет ни заря, а семья Ортега уже была на ногах, занимаясь домашними хлопотами. Только Хавьер и Беатрис сидели в комнате девушки и пили кофе, наслаждаясь рассветом и пением птиц.

— И снова ты покидаешь этот дом, — грустно заметил Хавьер, бросив взгляд на сестру.

— Моя работа не позволяет мне трудиться на дому, — посмеялась Беатрис, отпивая кофе.

— Жаль. Я бы хотел, чтобы ты задержалась еще хотя бы на день.

— Прости, но ты же знаешь, что машина вот-вот приедет, — мягко напомнила она.

Хавьер отодвинул чашку в сторону и повернулся к открытому окну, прищурившись от ярких лучей солнца. Он не хотел продолжать разговор на столь неприятную тему и молча вслушивался в пение птиц.

— Не грусти, Хави, — произнесла Беатрис, сев за пианино и мягко пробежав пальцами по клавишам.

— Сыграешь что-нибудь на прощание? — с улыбкой попросил брат.

Беатрис начала играть легкую, летнюю мелодию, напевая нежные слова. Хавьер тем временем подошел к подоконнику и взял кусочек белого хлеба. Он начал разламывать его на маленькие кусочки, аккуратно выкладывая их на окно, надеясь привлечь птиц. Прекрасные создания не заставили себя ждать — два соловья сели на подоконник и, поочередно клюя хлеб, продолжили петь в унисон с мелодией пианино.

Хавьер, словно ребенок, с радостью наблюдал за птицами, а Беатрис смотрела на брата, размышляя о предстоящем отъезде. В ее сердце росли сомнения. Для нее дороже семьи не было никого, и каждая поездка давалась нелегко. Она понимала, что город не для тех, кто хочет жить по своим правилам. Там выигрывают только те, кто достаточно амбициозен и силен. А душевно мягким, как Хавьер, там не находилось места.

Ей иногда казалось, что ее брату было бы сложно ужиться в городе. Он был слишком свободный, слишком творческий и независимый. Временами она завидовала его легкости и самолюбию, даже если это превращало его в того самого стереотипного художника из рассказов — глуповатого, мечтательного, вечно витающего в облаках. Но его спасало одно: Хавьер не предавался порочным привычкам. Он был здоровым, крепким юношей, хотя иногда казался наивным и по-детски простодушным.

Когда хлебные крошки закончились, Хавьер повернулся к сестре и одарил ее улыбкой. Беатрис ответила ему тем же, не переставая играть.

— Покормил птиц?

— Они, должно быть, объелись.

— Не знала, что соловьи такие дружелюбные.

— Все могут быть дружелюбными. Нужно только проявить достаточно доброты, и тогда любая птичка будет петь с тобой в унисон.

— Да ты у нас романтик! Не ожидала, — искренне засмеялась девушка.

— Что? Нет, какой романтик. Просто сказал ерунду, — смутился Хавьер, отворачиваясь.

— Неправда. Это довольно мудро. Горжусь тобой.

— Спасибо, — пробормотал Хавьер, — но я все еще не считаю балет искусством.

— Какие мы строгие! — передразнила его Беатрис, игриво повысив голос и останавливаясь на последних аккордах.

Она взглянула на настенные часы и поднялась, поправляя платье.

— Что ж, мне пора. Водитель приедет с минуты на минуту.

— Может, останешься хотя бы еще на неделю?

— У меня гастроли, я не могу.

— Ладно. Я должен был попытаться, — вздохнул Хавьер.

Он помог спустить со второго этажа чемодан и загрузил его в автомобиль Фиат, после отошел в сторону, дожидаясь, пока Беатрис попрощается с родителями.

Она крепко обняла отца, который не смог сдержать слез и нежно гладил ее по спине, не желая отпускать. Затем Беатрис подошла к матери, нежно поцеловала ее в щеку, а потом обратилась к Хавьеру, который уже раскинул руки. Она бросилась в его объятия, не скрывая своих чувств.

— Обещай, что будешь нам писать, — тихо произнес Хавьер.

— Обещаю. Береги себя и родителей, хорошо? — Беатрис сделала шаг назад, заглядывая ему в глаза.

— Обещаю, — улыбнулся Хавьер.

Водитель помог девушке сесть в салон, и автомобиль тронулся с места. Диего еще долго стоял у дороги, глядя на исчезающую за горизонтом пыль, все махая рукой, надеясь, что дочь видит его.

Когда шум мотора стих, оставив лишь горечь расставания, Елена подошла к Хавьеру и повела его обратно в дом.

— Поговорил с сестрой? — спросила она.

— Да, обо всем договорились. Не переживай, мама, она скоро вернется. Оглянуться не успеем, — успокоил ее Хавьер.

— Хорошо, сынок, — улыбнулась Елена, протягивая ему лист бумаги. — Не мог бы ты съездить в Монтельяно?

— Что нужно купить? — спросил Хавьер, взглянув на список.

— Я хотела испечь пирог для ужина у Сантана, но мука закончилась. Люсия задолжала мне немного с прошлого раза. Скажи ей, чтобы дала не меньше четырех килограммов.

— Она и килограмма не отсыпет, мам, — рассмеялся Хавьер.

— Ну, если не даст, так и ладно, — вздохнула Елена. — Еще купи у Хьюго пять бутылок вина.

— Пять бутылок? Мам, как я все это довезу? По дороге точно разобью.

— Ну, постарайся аккуратнее! Руки ведь у тебя прямые, — притворно улыбнулась Елена. — И еще двенадцать кусков мыла и три кухонных полотенца у Карлы.

— Это тоже для Сантана?

— Полотенца — да, а мыло просто для нас. Чем мыться будешь? Закончилось все.

— Ладно, мам, не злись, — сказал Хавьер, засунув список покупок в задний карман брюк. — Пойду прицеплю большую корзину на велосипед.

— Держи, — Елена положила на стол мешочек с деньгами. — Двести песет, должно хватить. Сдачу верни.

— Думаешь, Карла за кусок мыла попросит сто песет? — усмехнулся Хавьер, пряча деньги в нагрудный карман рубашки.

— Сегодня сто, завтра тысяча. Ты же знаешь ее, — улыбнулась Елена. — Ладно, не задерживайся. Мне нужно успеть испечь пирог к семи вечера.

— Слушаюсь и повинуюсь! — выкрикнул он, выбегая из дома и хватая со стола кепку, которую тут же натянул на голову.

Хавьер дошел до ангара, как вдруг рядом оказался Диего. Испугавшись неожиданного появления отца, юноша подпрыгнул на месте.

— Боже, отец, не надо так тихо подкрадываться!

Диего посмотрел на него серьезно и подозвал движением пальца. Хавьер подошел ближе и наклонился.

— Вот, — Диего вложил ему в руку деньги. — Купи мне виски у Хуго. Чтобы мама не видела. Сегодня я хочу поставить его на праздничный стол.

— Вы устроили соревнование, кто кого удивит? — усмехнулся Хавьер, пряча деньги в набитый карман.

— Две бутылки. Одну мне — в кабинет. — Поправив свой головной убор, Диего тихо добавил: — И это между нами.

— Хорошо, пап, хорошо, — самодовольно кивнул Хавьер, довольный, что отец решился на такое доверие.

Диего не умел просить, но когда дело касалось важных «мужских» переговоров, он был готов пойти на уступки.

«Он иногда бывает таким смешным», — улыбался Хавьер, пока крутил педали, взбираясь на невысокий холм. Вдали, на зеленых вершинах, все казалось как на ладони. Монтельяно выглядел белым пятном среди изумрудных лесов и полей. Ветер гнал Хавьера вперед, и, поправив ремень сумки, он вновь тронулся в путь, минуя холм за холмом, объезжая людей, цветочные поляны и мелкие ухабы. Птицы летели рядом, словно соревнуясь с ним в скорости. Рубашка развевалась на ветру, как белый флаг среди зеленого океана.

Он вырос выносливым, и работа гонца ему нравилась, особенно когда предстояли длинные дистанции. Дышать вместе с ветром, мчаться наравне с птицами. Он был крошечным, но значимым и особенным. Однако такая свобода была лишь на пути в одну сторону. На обратном пути мука и хрупкие бутылки вина не позволят нестись так лихо.

С ветерком юноша выехал на главную улицу городка, хотя это слово едва ли подходило Монтельяно. Людей здесь жило немного, зато торговцы были добродушными. Делать деньги на туристах они умели, но своих соседей не обманывали. Проехав мимо нескольких однотипных зданий, Хавьер остановился у двухэтажного домика на окраине. Он оставил велосипед у калитки, вошел внутрь и постучал в дверь несколько раз.

— Не стучи, мешаешь, — проворчал грубый женский голос.

Дверь слегка приоткрылась, но тут же захлопнулась, не дав Хавьеру и слова сказать. Через пару минут она снова распахнулась, и старуха протянула ему маленький мешок муки.

— Здесь от силы полкило! — возмутился Хавьер, глядя на нее в упор.

— Когда женишься на всех моих дочерях, тогда дам семьсот грамм, — заявила она.

— Но! — не успел он договорить, как дверь снова захлопнулась перед его носом.

Хавьер не умел ссориться с женщинами, поэтому поспешил покинуть двор старой вдовы, забрасывая мешочек в корзину. Взяв велосипед за руль, он отправился по улицам Монтельяно, решив сначала зайти за мылом и хлопковыми полотенцами. Люди на улице приветствовали главного наследника фермы Ортега, зазывая его на бокал вина, но парень учтиво отказывался.

Он добрался до небольшого дома и сразу забежал на задний двор, где варили мыло.

— Хавьер! — сразу же заметила его женщина, сидевшая у большого таза с жиром на водяной бане.

Вытерев руки о полотенце, она вразвалку подошла к нему.

— Здравствуйте. Пятнадцать кусков мыла и пять хлопковых полотенец.

— Так много? Обычно берешь двенадцать.

— Сначала мне казалось, что нужно двадцать, но это как-то многовато.

— Ну смотри мне, — покачала Карла головой, удаляясь в дом.

Хавьер смиренно ждал женщину у крыльца, совсем позабыв о том, что в кармане у него лежал список с точным количеством продуктов, которые предстояло купить.

Местные девушки не теряли времени зря. Услышав, что юноша с оливковых полей снова приехал в город, они терпеливо ждали его у дороги. Когда Хавьер расплатился с Карлой и вышел за пределы ее двора, три девушки, вертя своими зонтиками от солнца, окружили молодого человека, затрудняя его дальнейший путь к торговцу алкоголем Хуго.

— Хавьер, здравствуй, — протянула самая смелая из них, прикасаясь к его плечу. — Ты снова к нам за продуктами?

— Так точно! — он одарил девушку невинной улыбкой.

— Как поживаешь? Собираешься жениться?

— Так сразу? Нет, пока что я не настроен на брак. Да и зачем он мне?

— Ну, нужна же тебе подходящая партия. Вот, например, моя семья всегда участвовала в управлении городом. У нас всегда был статус.

— Моя семья, между прочим, тоже! — вклинилась самая низенькая барышня, подбегая к нему с другой стороны. — Мой отец — торговец, работает по всему нагорью!

— Это так благородно со стороны ваших семей, — Хавьер одарил улыбкой и ее.

— Мы, между прочим, помогаем вашей семье развиваться в Андалусии. Не то что семья этой толстой ведьмы Марты. Все время в своем навозе копается. Книжки она читает — аж смешно! Этой северной чужачке нечего делать в наших краях.

— Ну, она же помогает своей семье. Какая разница как? Да и не толстушка она вовсе, — пробормотал Хавьер, вспоминая Марту. — Это разве имеет значение?

— Конечно! Видел же Люси, какая она сейчас старуха, вся обвисшая и противная. Вот Марта такой же будет. Да и тебя заколдует. Я уверена, что она уже несколько обрядов провела.

— Согласна с тобой, подруга. Марту ждет такой же исход. Главное, говорят же: с кем поведешься, того и наберешься. Вот она со своими овцами и свиньями дружит, разговаривает. Настоящая дочь дьявола. Хавьер, не общайся с ней, она тебя сглазит. И не смотри ей в глаза!

Самая низенькая из них в ужасе прикрыла рот рукой, на что ее подруга активно закивала, подтверждая сказанное.

— Ужасно, разговаривать с овцами. Она вообще знает, что овцы не разговаривают? Подождите, а может, она таким образом хочет связаться с нечистыми силами? Ну и ну! — удивилась главная. Возмущение второй не имело предела, лишь третья из них смиренно шла за ними хвостиком и молчала.

Хавьер хотел было ответить резко, но осекся. Сказанное девушками задело его куда сильнее, чем он ожидал, и не потому, что речь шла о насмешках, а потому, с какой легкостью они позволяли себе судить. Для них Марта была всего лишь нелепой деревенской девушкой, слишком простой, тихой, почти смешной, при этом опасной из-за своей инаковости.

Он сжал зубы и отвел взгляд, заставляя себя молчать. Ссориться не хотелось. Да и смысла в этом не было: их слова не имели веса. Но внутри поднималось тяжелое, упрямое чувство, похожее на глухую боль.

Для него Марта была всем миром. Той, кто мог часами сидеть рядом в молчании, наблюдая, как он рисует, не задавая лишних вопросов и не нарушая тишины, потому что умела чувствовать момент. Той, кто никогда не льстил: если он ошибался — она говорила об этом прямо, но без жестокости, всегда подбирая слова так, чтобы они помогали. Когда он ссорился с отцом и уходил, кипя от злости, Марта умела терпеливо объяснить ему, где он был несправедлив, делая это не назиданием, а поддержкой.

Он вспомнил семейные ужины, шумные и неловкие, где он иногда говорил что-нибудь глупое, сам того не замечая. Старшие посмеивались и молчали, позволяя смущению повиснуть в воздухе. И только Марта всегда подхватывала разговор, порой намеренно выдавая еще более нелепую шутку, чтобы разделить с ним это бремя неловкости. Она видела его растерянность, желание провалиться сквозь землю и не оставляла с этим одного.

Хавьер глубоко вдохнул и выдохнул, выпрямляясь. Девушки продолжали идти рядом, перешептываться, уверенные в собственной правоте.

— А вы знали, что овцы на самом деле разговаривают? — Хавьер поджал губы, смотря сначала на одну, а потом на другую.

— Хавьер, ты что-то путаешь. Тебя все-таки заколдовали? — посмеялась низкорослая девушка.

— Ну, я вот с ними беседую каждую неделю.

— Подождите, вы не шутите? — удивилась главная.

— Я абсолютно серьезен, — кивнул Хавьер с серьезным лицом. — А вот еще что самое интересное: вы знали, что у овец нет мяса, и когда их обнимаешь, их кости могут проткнуть невинного человека насквозь и убить? Поэтому им нужен такой мех.

— Какие страсти вы рассказываете, — подала голос вторая, вытирая пот со лба серым платочком.

— Да! Это вам не в городке жить. Столько всего узнаете, если книжку откроете и прочтете об этих существах.

— Ты такой умный, Хавьер, — почти плакала низенькая, хватая его за руку. — Женись на мне!

— Нет, на мне! Я обещаю быть такой же умной, — другая схватила его за вторую руку.

— Ну что вы, сеньориты. Я же пояснил вам, что пока никого не ищу. Но если мне нужна будет кандидатура, я немедля обращусь к вам за помощью.

Девушки, почувствовав, что их миссия выполнена, отпустили руки Хавьера. Но юноша, якобы заволновавшись, остановился и тихо предостерег:

— Вы только осторожнее будьте. Поговаривают, что дух овцы — это мстительный демон. Сходите сегодня в монастырь, покайтесь, иначе ночью вас настигнут кошмары.

— Кошмары — это не самое страшное, — махнула рукой низенькая, но главная не на шутку напряглась.

— Кошмары? А как вам то, что дух овцы может навестить юную леди, если на ней венец безбрачия?

Все враз замолкли. Было слышно пение птиц, громкие голоса с соседних дворов и легкий ветер. Девушки, округлив свои и без того большие глаза, с ужасом смотрели на Хавьера, уже хороня свое будущее.

— Спасибо вам, что предупредили, — заговорила третья, стоя с невозмутимым лицом. — Сейчас же пойдем молиться. — Она явно не верила в его бредни, но и за Хавьером не гналась, следуя за своими подругами только ради поддержки.

Хавьер подмигнул самой серьезной барышне, а когда две девушки, задумавшись, даже не попрощавшись, ушли в обратную сторону, третья лишь пробормотала: «Две дуры».

Сборник баек юноши о девушках-простушках пополнялся, а третья была вишенкой на торте, будто рабыня среди необразованных. Улыбка не сходила с его лица. Так он набрел на самый дальний и самый большой дом поселка, где и прикупил вина и виски. Хуго, в честь крупной закупки, сделал небольшую скидку. Они немного поговорили о торговых делах и договорились насчет заказа масляных красок, холстов и кисточек на следующий понедельник. Как раз к этому времени мужчина должен был вернуться из запланированной поездки в Севилью.

Когда солнце начало склоняться с высоты в сторону холмов, Хавьер поспешил покинуть это веселое, теплое и родное место — Монтельяно.

Солнце заходило за горы, и в момент подъема на холм голову уже не припекало, поэтому юноша шел спокойно, таща за собой велосипед с тяжелым грузом.

Он явился домой около пяти часов вечера. Здесь еще виднелся оранжево-блеклый закат, но хлопот было достаточно, чтобы упустить красоту уходящего дня. Хавьер оставил велосипед в ангаре и, таща за собой мешки с продуктами, гордо вывалил все содержимое, предварительно спрятав две бутылки виски за пазухой и туго завязав пояс на штанах.

Елена пересчитала содержимое вязанного серого мешка.

— Пятнадцать штук? Я же просила двенадцать, — попеняла она сыну.

— Ну, я подумал, что это не будет лишним.

— С таким успехом мог бы прикупить еще одну бутылку хорошего вина.

— Здесь я не успел подумать, — Хавьер виновато поднял глаза на маму.

— Ладно уж, спасибо тебе, — махнула она на него рукой и переключила внимание на мешок муки.

— Она сказала, что больше не даст.

Елена тихо помянула Деву Марию.

— Надо будет мне явиться к ней самой. Завтра же попрошу Давида отвезти меня.

— А почему ты не могла сама... — хотел задать вопрос, но был успешно перебит.

— Что-то осталось от денег?

— Да, — Хавьер вывалил остатки монет из карманов на стол.

Елена отсчитала от сдачи ровно половину и забрала себе, остальное протянула сыну.

— Тебе на краски.

Хавьер, довольный, спрятал сдачу обратно в карман и улыбнулся.

— Я тогда помогу отцу, потом приду к тебе.

— Иди. Только не ругайтесь там. Опять всем настроение испортите.

Юноша не успел дослушать ее, как уже быстро ступал по лестнице, придерживая бутылки, которые были готовы вывалиться из штанов от любого неаккуратного движения. Хавьер постучал в кабинет и быстро проскользнул внутрь, прикрывая за собой дверь.

— Вот, — поставил две бутылки на стол перед отцом.

Хавьер было готов вывалить и отцовскую сдачу, но Диего остановил его, протянув руку в предупреждающем жесте.

— Оставь себе, ты славно поработал, — сказал он, взял бутылки и спрятал их под стол.

— Спасибо, — юноша уже сиял, как полуденное летнее солнце.

Диего посмотрел на сына исподлобья и кашлянул для привлечения внимания. Хавьер тут же посмотрел на отца, вытянув руки по швам.

— Еще одна просьба.

— Еще? — устало выдохнул Хавьер. — Опять принести? Или же проследить за каким-то рабочим?

— Забудь про фермерские заботы. — Диего сцепил руки в замок на столе и нахмурился. — Я хочу сделать заказ на картину.

Хавьер сначала не понял, правильно ли он расслышал, и молчание растянулось дольше нужного, придавая ситуации оттенок неловкости. Юноша огляделся по сторонам, будто в кабинете мог быть кто-то посторонний, а затем присел на рядом стоящую табуретку, пододвигаясь ближе к столу.

Диего нагнулся к нему и продолжил:

— Мне нужна картина маслом.

— Что там должно быть? — прошептал Хавьер.

Диего достал из-под бумаг старую фотографию и протянул ее сыну. Парень посмотрел на нее и перевел взгляд на отца. Игра в гляделки сквозь долгие паузы вышла слишком громкой.

— Еще одно изображение нашего дома?

— Я подумал, что нужен дубликат.

— Фотография мне ни к чему! — Юноша со скрипом ножек по полу поднялся с места, возвращая снимок на стол. — Нарисую с натуры!

— А, хорошо, как скажешь, — смутился Диего, пряча фотографию обратно в ящик. — И еще, найди Давида. Пройдись с ним. Моя вторая личная просьба.

— Надеюсь, что-то важное, — успел сказать Хавьер, прежде чем вылететь из кабинета и быстро спуститься на улицу.

Давид сидел у крыльца, покуривая длинную трубку, а лицо выражало умиротворение, что было вполне в его характере. Хавьер много думал об этом члене семьи, ведь он был вечно незримым наблюдателем, чья жизнь стала бременем. Лишь в помощи ближним он находил оправдание своего существования. Это читалось в его глазах, но свое душевное состояние он старался скрыть разными способами: от обычного молчания до отказов сидеть и выпивать с Адрианом или Диего. Все вокруг смирились с отчужденностью Давида, но Хавьеру было по-настоящему жаль старшего. Что-то в его образе задевало юношу, заставляя сердце сжаться от печали.

— Сеньор, — улыбнулся Хавьер, кладя руку старику на плечо.

Давид повернул голову и ответил улыбкой, вскакивая с места.

— Вот ты и пришел!

— Отец сказал, что вы хотели видеть меня.

— Да! — радостно воскликнул он. — Пойдем, прогуляемся, — указал рукой на лужайку.

Эта радость смутила Хавьера. Он даже замедлил шаг, пытаясь понять, отчего внутри стало неспокойно. Давид редко бывал таким — обычно тихий, отстраненный, словно всегда думал о чем-то своем. А сейчас он улыбался широко и открыто, и от этого казался почти чужим. Хавьер не стал расспрашивать и лишь подумал, что, должно быть, у старшего случилось нечто хорошее. Может, он наконец перестал быть таким одиноким, может, в его жизни появился кто-то, о ком он еще не говорил. Хавьер и представить себе не мог, что причиной этой неожиданной радости послужило его простое согласие пройтись вместе.

Поляна представляла собой небольшой холм, спуск по которому разветвлялся на бесчисленное количество троп, растекавшихся реками между оливковыми деревьями. Они быстро оказались в роще, в которой солнце не жгло, а согревало. Лучи больше не кололи глаза, а лишь отдавались легкими бликами сквозь листву. Дул теплый, нежный ветер. Давид часто поглядывал на Хавьера. Он чувствовал себя посетителем в музее, смотрящим на сакральное достояние человечества. В какой-то степени для Давида все так и было.

Разговор должен был пойти о ведении семейного дела. По просьбе Диего Давид обязан был прощупать потенциал молодого человека и затем передать все другу. Пускай отец был предвзят к сыну, Давид был уверен, что, несмотря на юношескую глупость, Хавьер все равно станет идеальным преемником.

Сначала он с затаенным воодушевлением рассказывал о том, как нанимаются рабочие на сезон, как проходит сбор урожая, как все вывозится, через какие пути идут поставки и как в итоге осуществляется учет финансов. Хавьер, в силу своей недалекости, не улавливал сути разговора и лишь считал, что Давид решил поговорить с ним только потому, что никто другой этого не делает.

После долгого рассказа и введения парня в курс дела, Хавьер лишь уверенно кивнул и непонимающе посмотрел на Давида. Тот нервно усмехнулся, расчесывая затылок.

— Не интересно тебе, правда? — жалостливо спросил он.

— Ну, — замялся парень, — я не совсем понимаю эту всю деятельность. Она обыденная и точно не для меня. Вот картины рисовать...

— Конечно, я согласен. Ты вовсе не рабочий и не финансист, чтобы разбираться во всех тонкостях дела. Но поверь, пройдет время, и тебе это понравится.

— Только ты возлагаешь на меня надежды, — рассмеялся Хавьер. — Не боишься разочароваться?

— Я спрашивал у Марты, и она гордо заявила, что ты дурак. А если и не дурак, то не сможешь быстро принять бразды. Нужно лишь время.

— Ах, вот в чем дело, — он с тяжелым вздохом сунул руки в карманы. — Может, тогда махнуть в Севилью? Говорят, город прекрасный. Будет чем вдохновиться.

— Хавьер! Но как же дело твоего деда? Он с таким усердием строил свою империю, пробиваясь на рынок...

— Мне это не очень интересно, — Хавьер старался говорить как можно мягче, чтобы не задеть и так давно разбитое сердце Давида.

Мужчина раздосадовано смотрел себе в ноги и не знал, как еще можно побудить юношу, чтобы он проявил малейшую инициативу.

— Не переживай, я стану великим художником и когда-нибудь нарисую свое великое произведение. Весь мир будет помнить меня как Хавьера Ортега, что рисовал Андалусию во всем ее изумрудном величии.

Давид по-доброму улыбнулся, понимая, что сопротивляться больше не имеет смысла.

***

Дом заполняли ароматы свежей выпечки со сладким привкусом яблок и кисловатым лимоном. Солнце уже почти зашло за горизонт, оставляя свои последние прощальные лучи на поверхности оливковых листьев. Стол был опустошен мгновенно, словно все присутствующие вернулись с голодного края, намереваясь набить желудки быстрее остальных. Однако ругани и прочего житейского добра сегодня никто не увидел. Обе семьи провели вечер в тепле и уюте, созданном двумя хозяйками небольших домов. Поэтому еда и напитки, приготовленные с любовью и заботой, разлетелись, как горячие лепешки в восемь утра на главном вокзале страны.

Хавьер спохватился и вскочил с места, когда Марта начала собирать тарелки. Юноша, пробравшись через капкан из множества стульев, смог вызволить тарелки из рук девушки, унес их на кухню и поставил у раковины.

— Не волнуйся, я помою, — запаниковала она, подбегая.

— Я просто хочу помочь, — смущенно ответил Хавьер, заглядывая в маленькое приоткрытое окошко.

— Спасибо, я ценю твою заботу, — поймала его взгляд и улыбнулась.

Юноша ответил ей улыбкой, облокотившись спиной о столешницу.

— Мне не сложно. Да и тарелки тяжелые. Помнишь про выходные? Не поменялись планы?

Марта смущенно отвернулась, поправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— Конечно, нет, я освободила вечер для нас. Как добираться будем?

— Я попрошу Давида нас подвезти и увезти. Думаю, он согласится сразу же.

— Это точно. — Она взяла пару тарелок со стопки и стала намыливать их одну за другой. — Как Беатрис? Как попрощались?

— Все прошло хорошо. Мы все будем скучать по ней. Я понимаю ее, знаю об ее амбициях и желаниях, но почему-то всегда хотел, чтобы она задержалась у нас дома еще ненадолго. Здесь так тепло, всегда накормят и обнимут. Я бы не хотел уезжать с фермы.

— Правда? А мне казалось, что ты всегда стремился в города, — сказала девушка, поникнув головой. — Я бы не прочь уехать в Севилью. Если получится, то в Мадрид.

Хавьер замялся. Он и сам не знал, что ответить. Про Севилью он говорил часто — так снимал с других ожидания, будто заранее предупреждал, что на него не стоит слишком рассчитывать.

На самом деле он не рвался ни в какие города. Ему хотелось оставаться здесь, бродить по полям, уходить к реке, писать картины, когда выпадал спокойный час, и проводить долгие дни с Мартой, не думая о завтрашних делах. Работать по-настоящему, разбираться в счетах и бумагах, следить за людьми, отвечать за все это — к такому он себя не чувствовал готовым. И, по правде говоря, не особенно хотел.

Но чтобы Марта уехала — в Севилью или в тот же Мадрид учиться, — это уже никак не укладывалось в его планы. Он даже не думал об этом всерьез. Кто тогда станет сидеть с ним часами у реки, молча глядя на воду? Кто будет рядом, когда слова не нужны вовсе? Эта мысль была ему неприятна, почти обидна, и он поспешил от нее отмахнуться.

— А как же ваши овцы, свиньи и козы? Родители же невечные.

Марта устало выдохнула, на мгновение опустила взгляд и провела пальцами по краю стола, словно собираясь с мыслями.

— Знаю, но иногда чувствую себя здесь как в темнице. Чтобы дойти до Монтельяно, требуется полтора или два часа пешком. Здесь пустошь, никого нет, кроме семьи.

— Мне кажется, наоборот: свобода и только. Делаешь, что хочешь, говоришь, что хочешь, никто не осудит. Ну, разве что кто-то выразит недовольство, но на этом все и заканчивается.

— У нас с тобой разное понимание свободы, — улыбнулась девушка, складывая чистые тарелки в сушилку.

— Как может быть разное понимание? Все знают, что такое свобода.

— Но для меня нет ничего важнее сердца и души. Если они в порядке, тогда и весь мир кажется свободным.

— Значит, что-то не так с твоей душой.

— Не говори так! — Марта с укоризной брызнула ему в лицо водой.

— А ты не делай так! — рассмеялся Хавьер, вытирая глаза рубашкой.

— Тогда прекрати говорить глупости. Особенно так, будто разбираешься в них и ручаешься за эти глупости.

Хавьер смотрел на нее, не в силах сдержать улыбку, и внутри у него все будто разрывалось от счастья, да так сильно, что даже дышать становилось трудно. Он не различал ее черт лица в этой суматохе движений, брызг воды и смеха. Зато он слышал ее голос — живой, теплый, чуть возмущенный, — и он был для него куда яснее любого взгляда. Хавьер слышал, как она смеется, видел, как осторожно расставляет тарелки, будто даже вещи рядом с ней заслуживают бережности, и от этого в груди становилось еще теснее.

И ему вдруг показалось совершенно невозможным, почти обидным, что где-то в городе о Марте могли говорить плохо, не зная ее, не слыша этого смеха, не видя, как она живет. Мысль была такой нелепой, что он едва не рассмеялся вслух. Ему хотелось выбежать на маленькую площадь Монтельяно и прокричать, не заботясь о том, как это выглядит: что Марта — самая лучшая на свете, что лучше нее просто не бывает, и что если кто-то с этим не согласен, значит, он ничего не понимает в жизни.

— Это мое мнение, и я его выражаю, будучи вольной птичкой в поле.

— Какие мы важные! — Она снова брызнула в него водой, но юноша успел увернуться.

— Протест?

— Еще какой, — Марта вытерла руки о полотенце и слила грязную воду. — Ох, уже собираетесь домой? — с досадой произнесла она, глядя на супругов Ортега, которые пожимали руки хозяевам дома.

— Похоже на то, — Хавьер встал рядом с ней. — Ладно, надолго не прощаемся. Увидимся завтра.

— Хорошо, — положила руку ему на спину, толкая легонько к выходу.

— Хочешь, чтобы я поскорее ушел?

— Ну, ты же у нас вольная птичка. А птицы, как известно, в одном месте долго не задерживаются.

— Уж простите, я птица особенная.

Марта не ответила, лишь одарила его доброй улыбкой и помахала рукой. Хавьер слегка поклонился в знак прощания и поспешил домой.

Он шел позади родителей, наблюдая за их неловким разговором. Все же родные люди, прожившие не один десяток лет вместе, до сих пор учились уживаться и любить друг друга. Было видно, с каким трудом им давалось проявление чувств, но Хавьер верил, что между ними бушевали чувства, совершенно другого уровня, который ему пока что был чужд. Юноша больше смеялся над вечным смущением и сдержанностью, присущей им.

Сейчас Елена говорила мужу о том, чтобы повысить зарплаты рабочим. Диего, как любящий супруг, сначала согласился, но потом вспомнил, что он глава семьи и серьезный мужчина, и сразу же сказал, что этот вопрос надо отложить в дальний ящик. Получив молчание в ответ, даже Хавьер почувствовал неловкость, хотя и держался позади них на приличном расстоянии. Диего сразу же добавил, что обдумает вопрос. Он не мог сопротивляться предложениям жены и не мог ей перечить, но в то же время хотел, чтобы она уважала его авторитет. Елена по-своему выражала свое почтение, но Диего редко понимал ее задумчивое молчание. Он нуждался в чем-то большем, чем уборка и ужин, а она давала все, что могла сделать для него.

Размышляя о родителях, об их отношениях и о браке в целом, они быстро добрались до своего дома. Хавьер помог отцу подняться в комнату, усадил его на кровать, а потом Елена отпустила сына к себе, пожелав ему сладких снов. Юноша же не сразу пошел к себе, а заглянул в комнату Беатрис, откуда ветер прорывался сквозь щель между дверью и полом. Он тихо закрыл распахнутое окно и задернул шторы. Комната выглядела пустой и уже не нужной в этом доме. Хавьер понимал, что каждому уготован свой путь и судьба, но с сестрой преграды не казались таковыми, а наоборот, сущими пустяками, которые можно было игнорировать. Одним своим нежным взглядом она могла растопить сердца и побудить человека пойти на уступки, лишь бы остановить войну.

А все, что осталось у Хавьера, — это воспоминание, которое включало в себе пианино. Он притронулся к клавишам, усердно хмурясь и глядя в нотные записи, но так и не смог понять их, а его мелодия казалась сумбурной и глупой. Юноша лишь посмеялся, опуская крышку инструмента. Никогда это дело не было простым, а искусство требовало терпения и умения понимать его душой, через которую и получалось достучаться до людей недалеких, даря им понимание чего-то большего, чем просто быт и семья. Во всем было заложено большее, чем видно на первый взгляд.