Ты закричишь от боли

Кто-то, вроде меня, отрывал ноги от земли, чтобы мчаться к финишу — быстро, уверенно, почти без изъяна. Рывок, полёт, выдох, и вот ты уже первый. Победный крик разрывает воздух, ведь ты превзошёл себя, побил собственный рекорд, вновь доказал, что ты лучший бегун школы — и заслуженно.

Кто-то другой — твой лучший друг — тоже отрывал ноги от земли, чтобы взмыть в воздух, встретить мяч лбом, отбить его с такой силой, будто от этого зависит весь матч. И пусть ты почти наверняка рухнешь обратно на газон — ты всё равно встанешь. Закричишь, сжав кулаки, потому что забил. Потому что был выше. Потому что рискнул.

А кто-то — Она. Поднимаясь над землёй, чтобы закрутиться в воздухе, словно танец — это способ говорить без слов. Пируэт. Лёгкая, грациозная улыбка. Идеальное приземление, точный наклон вперёд. Пауза, аплодисменты. Ты блистаешь. Твоё тело поёт.

Но всех троих — бегуна, футболиста и танцора — объединяет одно. Один неоспоримый, жгучий факт: всякий раз, когда ты отрываешь ноги от земли — это может стать последним прыжком. Будь то бег, прыжок, танец — это всегда прыжок веры. И нет никакой гарантии, что когда ты вернёшься на землю, ты не закричишь...Но не от победы, а уже от невыносимой боли.

И пока ты несёшь её на руках, будто раненого лебедя, а она тихо стонет от боли, ты сам перестаёшь чувствовать вес собственного тела. Словно в тот момент несущественны ни твоя спина, ни руки, ни шаги, сбитые от спешки — как будто ты сделан из воли, и только она тебя держит.И только позже, когда сердце немного отпустит, ты вспомнишь:Боль — это ведь не новое для тебя чувство.

Ты тоже когда-то падал. Не от страха и не от слабости — от боли, накопленной огромными расстояниями. Очередная пробежка. Очередной финальный рывок, когда ты, стиснув зубы, побежал быстрее всех. А потом — мягко, почти беззвучно — осел на землю, хватаясь за вечно больное колено. Мениск. Давно изношенный, давно нуждающийся в операции, которой ты избегал. Потому что слишком испугался одного слова, сказанного врачом:«Но Риск большой. Можешь больше никогда не бегать. Никогда не играть».

А ты всё равно выходил на поле. Всё равно бил по мячу. Потому что жить без футбола тогда казалось хуже, чем жить с болью.Потому что у каждого — свои молчаливые войны.

И скелеты в шкафу, да... Они есть у всех.

— Рукава! Задирай рукава, когда готовишь, Егор. Ты всё делаешь не так! — недовольно сказала мама.

Словно случайно, но, может, в этом было больше интуиции, чем раздражения — она подошла и начала поднимать его рукава. И всё застыло.Тонкие, неровные, пересекающиеся линии. Некоторые уже поблекли, другие — свежие, будто царапины на стекле.

Она молчала. Егор тут же опустил руку, будто пытался закрыть не кожу, а то, что скрывалось под ней.Мама сделала шаг назад. Потом снова вперёд. Он теперь стоял у раковины, начиная мыть овощи, как ни в чём не бывало. Но руки дрожали. Он старался держаться, но это было видно — слишком видно, чтобы не понять.

— Так... Иди ко мне, — прошептала она, не узнав свой голос, сломанный и мягкий.

Она подошла и просто... Обняла его.Как будто впервые за долгое время.Как будто боялась, что если отпустит — что-то случится.

И в этот момент, сквозь кухонную тишину, слышался только её сбившийся вдох. И как по щеке, не стесняясь, медленно скользила слеза.И ведь до этого она чувствовала запах крови в его комнате. Видела, как простыня будто застирана небрежно водой, теперь лежала в стиральной машине.

— Я не требую объяснений, - прошептала она ему в ухо, прижимая крепче, будто хотела удержать не только его тело, но и ту боль, что рвалась наружу. — Я требую только одного — твоего счастья.

И тогда он всхлипнул. Не громко — едва слышно. Но этого было достаточно, чтобы всё дрогнуло.Он задрожал. Медленно, будто снаружи — от объятий, а изнутри — от чего-то, что больше нельзя было держать.Плечи заходили, слёзы текли бесконтрольно.

— Прости, ма... — прохрипел он, едва сдерживаясь, но уже не справляясь. — Прости меня...

Он быстро отстранился. И мать только смотрела. Закрыв рот рукой, чтобы не дать вырваться звуку, крику, которому нельзя было вырваться. Её глаза наполнились страхом — страхом, который приходит тогда, когда кажется, что ты уже опоздал.

А потом он сказал — Слова, которых не должен слышать ни один тренер, ни один человек, верящий в силу духа, ни одна мать своего ребенка. Слова, которые для матери — как шрам на сердце:

— Я сдаюсь.И в этом было всё.Не только усталость. Не только боль.В этом был крик — тихий, сломанный, долгий. Как будто он больше не знал, как иначе попросить о помощи.— Я ненавижу её.

И нет никакой гарантии, что когда ты упадешь, ты не закричишь...Но не от победы, а уже от невыносимой боли, самоуверенный в себе мальчишка...

***

И вот ты сидишь в её палате.Косишься в сторону этой полузнакомой, почти неузнанной девушки, лежащей без сознания после операции. От капельницы отходит трубка, мерцает монитор, что-то монотонно пищит. Всё вокруг кажется нереальным — как будто ты не здесь, а внутри какого-то сна, слишком вязкого и правдоподобного, чтобы быть просто сном.Ты пытаешься дышать ровно, сдержанно. Но сердце — предатель, оно стучит в груди слишком громко, слишком резко, как будто зовёт, как будто знает то, чего не помнишь ты.В голове — коктейль. Горький, плотный, обжигающий.В нём всё вперемешку: тепло маминых рук в те ужасные минуты для неё, которое ты вспомнил, пусть только обрывком, ощущением, как будто это случилось в другой жизни; неловкий, давящий стыд — перед отцом, перед самой жизнью; и где-то внутри — яркая, колючая, неясная ненависть.

"Я ненавижу её."

Собственные слова из прошлого проносятся по внутренней пустоте, как эхо, и ты повторяешь их про себя снова и снова — не с убеждением, а как вопрос. Смысл ускользает, чувства путаются. Ты не знаешь, откуда в тебе была эта ненависть, и кому она на самом деле адресована. Тане? Всему этому запутанному прошлому, которое теперь возвращается частями, как разорванные письма без конвертов?Я просто молча смотрел на девушку.На её спокойное лицо, на бинты, на бледные пальцы, вытянутые поверх покрывала. И не мог понять, чего ждал.То ли, чтобы она очнулась.То ли, чтобы всё снова исчезло.То ли, чтобы наконец вспомнить — и тогда уже никогда не забыть.

В коридоре слышались чьи-то встревоженные голоса. Детские всхлипы, сбивчивые фразы, цокот обуви — всё слилось в нервную симфонию. Похоже, большая семья.Когда дверь палаты приоткрылась, и в проёме появились мужчина, женщина и двое детей, я медленно обернулся и взглядом прочитал их — и всё сразу стало ясно. Это были её родные. Отец, мать, брат и сестра.Но сильнее всего меня удивило не это.А то, как они вдруг застыли.На пороге, будто наткнулись на нечто невозможное.Они смотрели на меня, как на призрак.Я встал, порывисто, будто хотел оправдаться одним этим движением.

— Здравствуйте. - выдохнул, растерянно кивая взрослым.

Молчание. Ни одного слова.И в этом молчании было всё — недоверие, испуг, растерянность.Я не помнил этих людей. Но по глазам их подумал: я исчез, предал, ранил. И пусть память молчала, стыд почему-то поднимался внутри, будто кипящая вода в чайнике — до звона в ушах.

Словно чужак, я накинул на плечо рюкзак. Уже сделал шаг к двери, как кто-то — кажется, брат — пробормотал удивлённое:

— Ого...

— Прошу прощения... — Мой голос предательски дрогнул. — Я вас оставлю.

Я сжал губы, уже почти на пороге.И вдруг, тяжёлый мужской голос позади:

— Егор, постой. Ты куда?

Я остановился.Обернулся. — Мне нужно... Домой.

Глупая, нелепая отговорка.Особенно когда та, ради кого ты там сидел, лежит перед тобой — в бинтах, под капельницей, между прошлым и неизвестным.

Я видел, как Павлиновы переглядывались между собой, молча, не зная, что сказать. Скорее — пытаясь понять, как меня остановить.

— Егор, почему ты перестал ходить к нам в гости? — вдруг спросила девочка и тут же бросилась ко мне с объятиями.

Я машинально приподнял руки, растерянный. На моём поясе повис ребёнок, лицо её было совершенно незнакомо — но, видимо... обнять нужно было.Неловко, медленно я обнял малышку, поглядывая то на неё, то на родителей больной девушки.

— Ты же сам знаешь, что тебя теперь не отпустят, — усмехнулся отец Тани, наблюдая за этой сценой.

И, кажется, я вновь сдался.Словно внутри что-то оборвалось и одновременно сложилось — я смотрел на ребёнка, на Таню в постели, на её родителей, и вдруг понял: возможно, им не нужны были никакие объяснения. Возможно, они просто были рады моему появлению. Пусть и призрачному. Пусть и так поздно.Я опустил взгляд на темноволосую, кудрявую девочку. Она подняла лицо и с такой чистой улыбкой смотрела в мои глаза...Наверное, это пробудило во мне ту самую, прежнюю любовь к детям — и я не смог сдержать улыбку.Осторожно, с теплотой, я поправил выбившуюся прядь, убрав её за ушко этой незнакомки.

— Останься с нами! — затянула Дина, сестра Тани, а следом к ней присоединился и младший брат Захар.

Мальчик тоже подбежал и обхватил меня, вцепившись с такой силой, что я едва не покачнулся. Усмехнувшись, я обнял и его.И выдохнул.

— Хорошо. — просто сказал я.

— Мы рады видеть тебя вновь, Егор, - вдруг обратилась ко мне Диана, мама Тани, медленно подходя к койке дочери и поправляя на ней одеяло. Её движения были неспешными, почти сценическими, в них чувствовалась привычная элегантность. — Знаешь, что я тебе скажу? - она обернулась, и я встретился с её взглядом, всё ещё держась за плечи детей. — Вашу любовь ничто не может унять. И твоё присутствие здесь — лучшее тому доказательство.

— Согласен. Точно спешил домой? - с усмешкой добавил Давид, отец Тани. Он выглядел серьёзным, но теперь на его лице появилась тёплая тень улыбки. — Мы ведь так и не поблагодарили тебя... За то время, когда ты был рядом с Таней. - он уточнил. — Ну после того, как её машина поцеловала. Ты ухаживал за ней лучше всех. Мы тогда и правда не могли быть рядом с ней так часто, как хотелось бы.

Я слушал их — и не понимал ни слова.Словно смотрел фильм, в котором я должен был играть главную роль, но сценарий забыл.Всё звучало искренне, трогательно, даже нежно... Но абсолютно чуждо.Внутри всё скручивалось от неловкости — я едва удержался, чтобы не сказать вслух: «Я даже вашу дочь не помню...»Это было бы слишком.Слишком абсурдно. И уж точно — не вовремя.Я просто чуть улыбнулся. Медленно снял рюкзак с плеча, словно принимая вызов: остаться. Остаться — и, похоже, заново знакомиться с её родителями.

— Да... Мы... Здорово тогда проводили время.

Их взгляды пересеклись. Я заметил, как родители переглянулись с лёгким удивлением, словно мои слова прозвучали немного... странно. Не туда. Не в тему.

— Радует, что ты так позитивно вспоминаешь те дни, - сказала Диана, сев рядом с дочерью. Её голос стал мягче, тише. — Не каждый бы выдержал её характер. Особенно тогда. Но ты ведь приходил каждый день. Упрямо. Даже когда она отвергала тебя.

Я всё слушал — и чувствовал, как всё внутри сжимается.Я и правда не знал, о чём они.И чем дальше, тем больше понимал: моё невежество — не просто пробел. Это пропасть.

— Как у тебя дела? — решил встрять отец, не отрываясь от рутинных, почти домашних движений. — Почему ты всё же здесь? С ней?

Давид говорил, медленно раскладывая вещи Тани по больничным полочкам, аккуратно, как будто в чужом месте пытался сохранить её привычный порядок. Мама встала со стула и без слов присоединилась, привычно и молча, как делают это люди, прожившие вместе всю жизнь.Я сел на пустую койку рядом. Просто наблюдал за их заботой — почти болезненно трогательной. За их движениями, в которых было всё: тревога, нежность, страх. Дети снова подсели ближе ко мне, прижались, как будто не хотели отпускать. Я улыбнулся. Машинально. Молчал.И не знал, что сказать.Опять выдумывать? Лепить фразы из воздуха, рискуя в очередной раз сказать не то, что было на самом деле, и снова словить косые взгляды?

Какое же это странное чувство — когда твоя жизнь, вроде бы твоя... Но все вокруг знают её лучше тебя.А ты сидишь, как на спектакле, где тебя все ждут в финале, а ты даже реплики свои не помнишь.Я просто поджал губы. И снова — солгал?

— Я... Хорошо, - выдавил я в страхе, закрывая на секунду глаза. — А насчёт Тани... - выдохнул, не зная, как подобрать слова. Вдруг я скажу что-то не то? Вдруг она потом будет оправдываться за меня? — Мы... Случайно встретились, - хмыкнул и поднял на него взгляд. — Я гулял в том же парке, что и она.

Удивительно, но они поверили.

— И как это там говорится у вас, у молодежи... - отец застыл на месте, вспоминал фразу, — Искра, буря, безумие? - усмехнулся сам себе, складывая продукты в ящики.

— Как вы и говорили... Это не унять, — сорвалось у меня прежде, чем я понял, что сказал.— А потом вот... - я отвёл глаза. — Поскользнулась. Упала.

— Да... - тихо протянул он, глядя на Таню долгим взглядом, полным недосказанности. — По-моему, в тот раз у неё та же нога пострадала, да? - неожиданно посмотрел прямо на меня.

Я замер. Он вспоминал ту самую аварию... О которой они говорили минутами ранее. А я... Я не знал, не помнил. Только смотрел и молчал, надеясь, что пауза сама растворится.Но нет.

— Или нет?

Я сглотнул и, чтобы хоть как-то завершить это зависшее в воздухе ожидание, сказал:

— Да... наверное, - но тут же отступил. — Не помню уже...

— Ну ладно, - вздохнул мужчина, слегка потерев шею. — Кстати, насчёт больницы. Как твоё здоровье? Мы как-то от Тани слышали, что ты лежал.

Не на шутку. Я будто захлебнулся внутри. Хотел провалиться сквозь землю. Может, стоит наконец просто сказать правду? Может, всем стало бы легче, если бы я перестал плести эту тонкую, изматывающую паутину лжи?

— А... - пауза зависла в воздухе. — Я... На обследовании лежал.

— Таня говорила, с тобой что-то серьёзное случилось. - нахмурился он, будто взвешивая мои слова.

— Да с мениском проблемы, — выдохнул я, стараясь держать лицо. — Операбельная история.

Допрос этот длился недолго, но оставил после себя ощущение вывернутости — будто внутри меня вскрыли шкаф с чем-то спрятанным и просто молча посмотрели.

Но я навсегда запомнил слова её отца:

«Ты всегда можешь обратиться к Богу. Если тебе тяжело — просто воззови Его Имя. И если тебе нужна поддержка — я рядом».

Я вежливо и благодарно улыбнулся. Кажется, Давид был верующим человеком. В этом было что-то... Чистое. Светлое. Необъяснимо мотивирующее. Его слова не звучали назидательно, в них не было ни давления, ни навязанной веры. Лишь спокойная искренность. Как будто он и правда чувствовал: я надломлен. И был готов в любой момент подставить плечо — не спрашивая, не осуждая.И я не понимал, откуда в нём эта чрезмерная доброта. Почему ко мне. За что.Ведь он знал не всё, но знал достаточно, чтобы иметь право отвернуться, как мне казалось.

Я ошибался.

Позже Таня очнулась. Её голос, всё ещё уставший, но живой, заставил всех буквально встрепенуться. Она начала говорить с родителями, и я, чувствуя, что это их момент, встал и решил купить ей цветы.Ведь они говорили мне о том, что после моего исчезновения в её комнате так и лежат засохшие красные розы. Я даже не сразу понял, о чём речь, пока не вспомнил — она ведь уже упоминала те цветы в нашу первую встречу. Внутри что-то нехотя щёлкнуло.

И когда я вернулся, родителей уже не было. Медсестра сухо сообщила, что приёмный покой скоро закроется, и у меня остался всего час.Я вошёл с цветами. И когда она увидела их, её глаза сразу засветились знакомым, добрым светом. Говорила, как любит их, как любит меня... Как с тех пор, как я их дарил — другие просто не радовали. Ни пионы, ни тюльпаны. Никто не дарил такие. И вообще, никто больше не был таким.Я сел рядом, наблюдая, как её пальцы скользят по лепесткам. Таня говорила, а я просто слушал.

— Но не стоит, - сказала она вдруг. В голосе была не грубость — а нежность, почти страх. — Я помню, как ты уже сидел так... Вот так же, у моей койки.

И как потом оказалось... Даже стоял на коленях. Я слабо улыбнулся, взял её за руку. Смотрел на ту, что снова начала волновать моё сердце, как будто мы только что встретились впервые.

— Мне не сложно.

— Тебе никогда не было сложно... - она сжала мою ладонь. — Но я правда... Не заслуживаю твоего внимания.

— Почему ты так считаешь? - я усмехнулся, растерянно, почти по-детски. — Всё как раз наоборот. - сел удобнее, глядя куда-то сквозь неё. — Мне неловко. Перед тобой. За то, как я... Просто исчез. Ни слова. Ни объяснения. Ничего...

Но она резко оборвала мои слова:

— Остановись. - она качала головой, отводя глаза. — Просто... Остановимся на том, что это моё мнение.

Я не понимал. Что она сейчас чувствует? Почему говорит это? Что скрывает? Почему будто подводит черту?Внутри всё закрутилось: те слова, которые я выкрикивал матери, — «Я ненавижу её!», воспоминания о порезах, о боли. Всё снова всплыло, резко, как холодная вода. Я опустил голову, не в силах ни на неё смотреть, ни на свои руки.Просто замолчал.Я кивнул. Смирился. С её мнением. С её правдой. С этой тишиной, которая теперь была между нами.И крепко держал её руку, как будто в этом касании было то единственное, что всё ещё соединяло нас.И вдруг что-то оборвало эту тишину. Всхлип — такой неожиданный, срывающийся, как нерв. Её рука резко стала горячей... и также резко выскользнула из моей ладони.

— Они говорят, что у меня порваны связки, - прошептала она, словно не мне, а в пустоту.

Я посмотрел на Таню. Она плакала. Скрывала это — но не могла скрыть.Я тяжело вздохнул и тут же сел ближе, поспешно взяв её руку обратно:

— О, Таня... - прошептал я. — Ты восстановишься. Главное, что ты жива.

— Тебе легко говорить! - сорвалось с её губ, и голос дрогнул, срываясь почти на крик. — Ты можешь играть в футбол! А я никогда больше не смогу танцевать! - этот рев, наверное, услышала вся больница.

Я поджал губы. Веки налились тяжестью. Я чувствовал её горе — всем телом, каждым мускулом, каждой клеткой. Я будто бы знал это чувство. Может, потому, что оно где-то во мне тоже жило. Где-то глубоко, вместе с травмами, с памятью, с потерей. Мениск, боль, нужда в операции.

Я наклонился, обнял её, крепко прижав к себе, и тихо прошептал:

— Мне не легко... - сказал я, убирая с её лица мокрые пряди, что прилипали к щекам. — И память возвращается. Обрывками. И теперь я понимаю, почему мне больно бегать. Почему после тренировок я не могу нормально встать на ноги.

Я выдохнул, почти шёпотом:

— Проблемы с коленом... Которые, возможно, я никогда не смогу до конца решить. И теперь ещё эта память... Врачи говорили, что она может не вернуться полностью. Я многое, возможно, так и не вспомню.

Она чуть успокоилась. Смотрела прямо в мои глаза — долго, пронзительно. И в этом взгляде я видел боль. Но уже не только свою. В нём было и сочувствие, и что-то большее — почти жалость, почти нежность. Её губы дрожали, из глаз снова катились слёзы. Рука скользнула к моей щеке — и осталась там. Теплая. Живая.

— Ты и вправду полный идиот, Костров, - прошептала она.Я не обиделся. Я даже усмехнулся — грустно, еле заметно, кивнул, поглаживая её руку, всё ещё лежащую на моей щеке. И она уже не плакала. Она просто смотрела. Словно нашла во мне кого-то знакомого, кого-то близкого по боли.— Танец был моей жизнью, Егор... - шепнула она вновь.

— А у меня была память, - тихо ответил я. — Ты — без сцены, я — без прошлого. Но... - я задержал дыхание, сжал её руку крепче. — И ты, и я... Мы ещё восстановимся. Частично, но живые. Мы живём дальше, слышишь? Ты будешь ходить. Это главное.

— Даже подумать не могла, что у тебя что-то с ногой... - вздохнула она. — Как же ты... Как ты бегал? Как бегаешь?

— Есть много вещей, о которых мы молчим. - хмыкнул я, чуть отстраняясь.

— Хотя... - она поджала губы, усмехнулась. — Я помню один момент, за который мне немного стыдно. Ты тогда сидел на стадионе с больной ногой, попросил воды, а я... Я облила тебя.

Я рассмеялся. Повернулся к младшей.

— Как ни странно... Его я тоже помню.

И мы разговорились. Долго. Словно не было ни этих больничных стен, ни гнетущих диагнозов. Просто разговор — увлекательный, лёгкий, почти счастливый. О её родителях, о прогнозах её диагнозов, о воспоминаниях. Пока время не разлучило нас.Я ушёл, так и не вспомнив о розах. Тех самых, красных, что она когда-то хранила, иногда даже засушивая. Решение подарить ей новый букет не вернуло ничего. Ни одного кадра из прошлого. Ни одного ощущения.

Я шёл своей дорогой. Читал сообщения от родителей — они волновались, ждали с тренировки. Плющин звал гулять. Я снова всё пропустил. Пропустил людей, которых, кажется, когда-то называл самыми близкими.Шёл до метро в наушниках, в голове — тяжёлые мысли, воспоминания. Печальные. Те самые порезы, которые остались на запястьях — как шрамы. По дороге до станции я поднял рукав. Убедился. Сердце бешено застучало. Они были. Не исчезли.И резко опустил рукав, глубоко вдохнул, посмотрел вперёд.И снова — одно воспоминание, цепкое, будто выброшенное из глубины:

Ночной звонок Саше.Ближе к четырём утра. Я не мог дышать, сердце било в груди, как в капкане. Набрал его номер.

— Ты спишь?— Нет. Теперь нет.— Останься на линии, ладно? Просто... Не вешай трубку.

Мы молчали. Минут сорок. Просто слушали, как дышим. И никогда больше не вспоминали об этом.Моменты. Звонки. Порезы.И всё это — как чёткое доказательство:Нет никакой гарантии, что когда ты упадёшь, ты закричишь от победы...А не от боли.От невыносимой боли.Как самоуверенный мальчишка,который думал, что всё под контролем.

Ты закричишь от боли.