thirty-fifth part

После четырёх дней, проведённых в стерильной, задушливой больничной палате, свежий воздух ударил во Владу почти болезненно. Казалось, он врывался в лёгкие слишком резко, как ледяная вода на кожу. Но всё равно это было лучше, чем запах лекарств и тишина, от которой ехала крыша.

На улице было хмуро. Сыро. Город утонул в тяжёлых серых облаках, будто небо собиралось рухнуть прямо на головы. Первый снег явно был где-то рядом, прятался за горизонтом, подбирался.

Завтра — последний день осени. Тридцатое число. После него наступит декабрь — месяц, который Влада ненавидела всей душой.

Месяц рождения человека, который когда-то отобрал у мира десятки жизней и сломал её собственную.

Зима всегда была для неё чем-то вроде приговора: холод, белизна, невозможность спрятаться, а тёмные волосы — как мишень в снежной пустыне.

Они шли молча. Саша — на шаг впереди, Влада — чуть позади, обхватив себя руками от холода. После ухода Ланы никто из них так и не сказал ни слова. Только когда они вышли из палаты, Саша жестом отправил двух охранников обратно в штаб — и снова тишина.

Когда они дошли до парковки, Владу пробрало недоумение: ни привычной Audi Саши, ни BMW.

— Пешком до Питера? — тихо, но с издевкой произнесла Влада, подняв взгляд на него. — Сам пойдёшь.

Она уже хотела повернуться к выходу, как рядом, метрах в пяти, вспыхнули жёлтые огни.

Audi RS Q8.Чёрная. Матовая.Она словно росла из тумана — массивная, дорогая и опасно красивая.

— А. — только и смогла выдохнуть Влада.

Саша нажал кнопку на ключе, и машина подала короткий звук. Они подошли ближе. Он спокойно бросил её сумку в багажник. Влада заглянула внутрь — там стояли два чемодана.

— Не слишком ли много вещей на два дня? — прищурилась она.

— Это твои вещи, — без малейшей эмоции ответил он, закрывая багажник.

— Ты рылся в моих...? — Влада резко подняла бровь, голос стал острым.

— Это новые, — перебил он, открывая перед ней пассажирскую дверь так, будто у них не было конфликта.

Она задержалась на секунду, он не стал торопить. Но его взгляд ясно говорил: садись.

Влада откинула волосы назад и села.

Машина скользила по трассе плавно, будто резала мокрый асфальт. В салоне пахло новой кожей и чем-то металлическим — свежим, резким, как воздух перед грозой. Будто её действительно купили вчера.

За окном — голые деревья, сырость, холод. Всё серое, мёртвое.Внутри — тепло.Но от этого тепла только сильнее чувствовалось напряжение.

Саша вел уверенно, сосредоточенно, взгляд прямой, замороженный. Тихая нейтральная музыка лишь подчёркивала гробовую тишину между ними, вместо того чтобы её разбавлять.

Когда они проехали аэропорт, Влада ощутила, как её внутри что-то сжалось.Шесть часов с ним в закрытом пространстве.Шесть часов его молчания.Шесть часов — с человеком, который раздражает сильнее, чем больничные стены.

Чёрт.

Она смотрела в окно, на бегущие деревья, и вдруг выдала ровно, без эмоций:

— Ты меня бесишь.

Её голос прозвучал так спокойно, что это могло бы прозвучать как факт, как погода, как температура воздуха.

Саша усмехнулся одними губами, коротко, почти машинально.

— Даже не догадывался. И давно, как я понимаю? — его тон был спокойным, но в голосе что-то едва заметно дрогнуло.

— С самой первой встречи. Личность у тебя такая, — она повернулась к нему, — бесячая.

— Если бы я тебя бесил, — тихо бросил он, — ты бы не осталась жить у меня.

— Ты не дал мне выбора.

— Выбор есть всегда.

Эти слова зависли между ними тяжёлым, почти осязаемым воздухом.Тишина вернулась — но теперь она стала плотной, как бетон. Сашина рука чуть сильнее сжала руль, машина прибавила скорость.

Влада скользнула взглядом по нему — чёткая линия челюсти, напрягшиеся мышцы на шее, побелевшие от силы пальцы на руле.

Злится.

Он повернул голову — резко, будто почувствовал её взгляд — и их глаза встретились. На мгновение. На несколько секунд. Но ей этого хватило, чтобы прочитать в его взгляде кипящее раздражение, тщательно спрятанное под холодом.

— Ты очевиден, — бросила она тихо, почти лениво.

— Что? — он нахмурился, даже не заметив, как выдал себя.

— Ты злишься на меня. Из-за того, что я поехала с Кристианом.

Его взгляд стал опасно спокойным.

— Я тебе сказала о плане, — продолжила она, не отводя взгляда, — ты согласился. Даже... — она усмехнулась, — приклеил свой чёртов маячок ко мне.

Он не ответил.Но по тому, как на секунду дёрнулся уголок его губ, как напряглась спина, стало ясно: попала в точку.

Его молчание было громче слов.

— Ты думаешь, я должен был просто сидеть и ждать, пока ты сама приползёшь домой? — наконец выдал он. Голос — ровный, но под ним скрежет металла, трещины, сдерживаемые с усилием. — Охуенный план.

— Это был мой план, — холодно бросила Влада. — И я имела на это право.

— Не имела, — отрезал он мгновенно, будто выстрелил.

Она резко обернулась:— С каких пор ты решаешь, что я имею?

— С того момента, — его голос стал ниже, жёстче, — как ты едва не умерла у меня на руках. Не первый уже раз.

Вот это — удар. В сердце. Прямой.

Влада сжала зубы так, что скулы свело.

— Ты говоришь так, будто хвастаешься, — тихо, опасно произнесла она. — Это мерзко, Саша. Я никогда не просила тебя спасать меня.

Он усмехнулся — зло, почти беззвучно.

— Ты никогда ничего не просишь. Даже когда умираешь.

— Лучше умереть, — сказала она, — чем слушать, как ты выставляешь это заслугой. Ты ведёшь себя как...

— Коваленко? — его взгляд резко стал стеклянным, мёртвым. — Осторожнее, а то мне только выстрелить в тебя сейчас не хватает.

— Замолчи, — рявкнула она, резко отворачиваясь.

В салоне снова провалилась тишина — плотная, вязкая, от которой хотелось распахнуть дверь и шагнуть в холод, лишь бы дышать.

Но она была нарушена.

— Я не злился, — тихо, выверено сказал он, будто заново взвешивая каждое слово. — Я был в ярости.

Она удержалась от смеха. Насмешливого. Горького.

— Огромная разница, ага.

— Есть, — с силой произнёс он. — Потому что ярость — это когда человек делает глупости. А я, к твоему удивлению, не сделал ни одной.

— Правда? — холодно усмехнулась она. — А угрозы половине Москвы — это у тебя считается самоконтролем? Браво!

Он повернул к ней голову резко, почти хищно.

— Ты уехала с человеком, которого сама считала подозрительным. Ночью. Одна. Без связи. Без прикрытия. И я должен был... что? Позвонить? Спросить вежливо, не умерла ли ты?

Она вспыхнула мгновенно:

— Это была моя работа!

— Твоя работа, — процедил он сквозь зубы, — быть накачанной снотворным на грязном сиденье? Или лежать под катетером, когда я в очередной раз тебя вытаскиваю?!

— Тебя там вообще не должно было быть!

— Но если бы меня там НЕ было, — перебил он, не повышая голос, но от этой тишины мурашки побежали по позвоночнику, — ты бы сейчас не сидела рядом со мной. Не говорила. Не дышала.

Влада схватила воздух, будто его не хватало.

— Ты не бог, Саша. И не мой спаситель. Хватит вести себя так, будто без тебя я — труп!

Он ударил словами так же резко:

— А кто бы ты была? Кто? Твоя охуенная привычка «сама справлюсь» наконец бы тебя добила?

Пальцы Влады сжались в кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони.

— Не смей... — прошептала она, но он не остановился:

— Ты не бессмертная. Не легенда. Не призрак без слабостей. Ты человек. И если ты продолжаешь жить так, будто твоя жизнь тебе не принадлежит — ты не сильная. Ты сумасшедшая.

— А ты, — она даже голову не повернула, — самодовольный, контролирующий ублюдок.

Саша резко притормозил — не настолько, чтобы бросить машину вперёд, но достаточно, чтобы воздух в салоне стал тяжелее. Его профиль — острый, жёсткий, будто высеченный из камня.

Влада не моргала.

Он повернулся к ней полностью — впервые за всю поездку. И в его взгляде не было ничего холодного. Там было только голое, обнажённое, неконтролируемое чувство, которое он тщательно выжигал из себя годами.

— Самовлюблённый контролирующий ублюдок? — повторил он тихо. — Хорошо. Давай по-честному.

Он наклонился ближе, так что между ними остался один вдох.

— Я контролирующий — потому что тебе плевать на себя.— Я ублюдок — потому что мне приходится быть таким возле тебя.— Я самовлюблённый? — он усмехнулся, коротко, безрадостно. — Я бы хотел, чтобы мне было плевать на то, куда ты едешь ночью и с кем. Но, черт возьми, не получается.

Он выдохнул, почти ударив этим воздухом ей в щёку.

— Тебя мог убить любой из тех, кого ты называешь «работой». А ты даже не считаешь нужным кого-то предупредить.

— Потому что я не обязана! — взорвалась Влада, ее голос сорвался, стал хриплым. — Не обязана тебе отчитываться! Перед тобой, Парадеев, вообще ни в чём не обязана!

— Обязана, — сказал он так тихо, что она замерла. — Обязана хотя бы за то, что я...

Он запнулся.

На долю секунды.

Саша Парадеев — запнулся.

Но потом тень сомнения исчезла, смыта яростью.

— ...что я каждый раз вытаскиваю тебя из могилы, в которую ты сама же лезешь, не понимая этого.

— Да заткнись уже, — прошипела она, чувствуя, как вспыхивает внутри что-то болезненное. — Ты говоришь так, будто я — твоя собственность.

— А ты ведёшь себя так, будто у тебя нет тех, кто... — он оборвал себя, ударив ладонью по рулю. — Блядь!

Влада прижалась к двери, из-за мимолетного страха и напряжения, которое стало почти физической болью. Воздух между ними был настолько густым, что им можно было резать кожу.

Саша провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя ту эмоцию, которую он никогда не позволял никому видеть. Но она всё равно проступала — в челюсти, сведённой до боли, в сухом дыхании, которое он не мог выровнять.

— Скажи, — произнёс он наконец, глухо, не глядя на неё, — ты правда думаешь, что тебе никто не нужен?

Молчание было ответом.

Он повернулся к ней мгновенно — так резко, будто ударил по тормозам снова.

— Вот именно, — сказал он почти шепотом, но в этом шёпоте был порох. — Ты даже сейчас не можешь этого сказать вслух. Настолько привыкла делать вид, что тебе на всё плевать.

Влада стиснула зубы.

— Потому что так проще, — резко бросила она. — Люди — слабость. Эмоции — слабость. Ты — слабость. Всё, что тянет вниз — я отрезаю.

Саша дернулся так, будто она ударила его ножом, а не словами.

— Спасибо, — прошипел он. — Ещё раз напомнила, кто ты такая.

— Зато честно.

— Конечно честно. — Он усмехнулся, но это была не усмешка — это был осколок. — Только вот ты забываешь одну вещь.

Он наклонился ближе, чем позволяла граница спокойствия. Влада чувствовала, как тепло его тела обжигает её кожу.

— Чтобы отрезать, — его голос стал низким, глухим, словно удар под рёбра, — нужно признать, что это было частью тебя.

Влада замерла.

— Тебя нет в моих частях, — ответила она ледяно.

— Тогда почему ты дрожишь?

Её дыхание сбилось.

Да, дрожало всё — пальцы, голос, внутри что‑то трескалось, срывалось, шло трещинами. Но не от страха. От ярости. От правды. От того, что он видел её насквозь.

— Это... от злости, — выдохнула она.

— Конечно, — тихо сказал он. — Тебе ведь проще признать, что я тебя злю, чем то, что я... важен.

Она резко отвернулась.

Он протянул руку — не к ней, а к дверце, будто собирался открыть, вырваться на холодный воздух, потому что салон стал слишком тесным.

Но не открыл.

Он остановился, сжав кулак в миллиметре от металла.

— Я не бог, — проговорил он хрипло. — Не герой. Не спаситель. Но когда тебя тащат в реанимацию... я забываю, кем должен быть. И становлюсь тем, кем быть не хочу.

Он повернул голову к ней — и в этот момент его взгляд был опаснее любого оружия.

— Потому что, черт возьми, Влада... ты единственная, кого я не могу потерять.

У неё перехватило горло. Она даже не смогла вдохнуть.

— И это меня убивает.

Часы поездки пролетели удивительно быстро. Первый час Влада уткнулась в окно, всматриваясь в бесконечную дорогу, которая будто растягивалась в вечность. Поток машин напоминал ей хаотичный водоворот мыслей, но голова была пуста — ни одной сформированной идеи, ни эмоции, ни чувства. Было только одно ощущение: он сорвался. И это знание сковывало её, пробуждая странное чувство тревоги и уважения одновременно. Он был зол не на неё, он был зол на себя, на обстоятельства, на то, что не смог прийти вовремя.

В этот момент Влада поняла: спорить с ним, гордиться, дерзить — невозможно. Вспоминая прошлые отношения, когда она была сильной, не боялась показать себя и ставила себя на первое место, сейчас она ощутила полное бессилие перед его энергией, перед его вниманием и силой. И в тот миг, когда Саша резко ударил по рулю, по всему телу пробежал страх, холодок, который заставил сердце дрожать. Но она знала — он не посмеет причинить ей боль.

Следующие часы прошли словно в тумане. Она почти не помнила их. Сон поглощал её полностью, вытесняя все мысли. Когда она открыла глаза, Влада оказалась под пледом, укутанной с головой, а в воздухе стоял запах свежего зелёного чая. Он будто ограждал её от мира, позволял дышать спокойно. Она глубоко вдохнула, закуталась сильнее и снова погрузилась в сон, отдаваясь ощущению тепла и безопасности.

Номер гостиницы встретил их уютом. Он не был слишком большим, но этого было достаточно для одной ночи. Двуспальная кровать выглядела идеально заправленной, приглашающей к отдыху. Скинув куртку и ботинки, Влада прошла внутрь, ощущая, как тяжесть последних дней постепенно спадает с плеч.

— Других номеров не было, — сказал Саша сразу, не поднимая взгляда.

— Отмазка, — коротко ответила Влада, бросая ему ледяной взгляд.

Холодный душ вернул ей ощущение реальности. Она была измотана, хотя и проспала большую часть пути. Сладкий запах чая и тепло постели обещали краткое спасение от усталости. Она накрылась своей половиной одеяла, не обращая внимания на то, что рядом спокойно спал Саша. Это уже стало привычным, почти естественным.

Диалог между ними оставался поверхностным: короткие фразы, обмен очевидными словами, ничего настоящего, честного, тревожного — того, что волнует обоих. Но Влада уже понимала, что за его холодной маской скрывается больше, чем кажется. Она знала свои чувства к нему, давно их запрятала, похоронила, как слабость. Но Саша... он умудрялся вскрывать эти старые шрамы, показывать, что жить можно иначе. Её холодность и равнодушие к нему были защитой, но в глубине души она понимала: она реагирует на него иначе, чем на всех остальных.

В какой-то момент она почувствовала движение, чужая рука осторожно обвила её талию, подтянув ближе. Его дыхание коснулось кожи шеи, и Влада ощутила теплоту, смешанную с лёгкой дрожью.

— Прости меня. Постарайся уснуть, завтра рано вставать, — тихо шепнул он, не открывая глаз.

Он аккуратно уложил волосы ей за плечо, вдохнул их аромат. Рука всё ещё лежала на её талии, одновременно уверенно и неловко. Она не отошла. Напротив, положила ладонь на его грудь, чувствуя тепло, слыша ровное дыхание, ощущая биение его сердца под рукой. И на мгновение мир перестал существовать: мысли о будущем, тревоги и страхи отошли на второй план. Осталось только это тепло, этот запах и ощущение присутствия, которое было одновременно чужим и таким родным.

Она закрыла глаза, отдаваясь этому моменту, понимая, что здесь и сейчас — она жива, и рядом с ней кто-то, кто готов быть опорой, даже если это раздражает, пугает и заставляет сердце биться быстрее. Это чувство было одновременно опасным и желанным, и Влада знала: даже в своем холоде она не могла от него убежать.

Питер не спал даже глубокой ночью. За окном гудел нескончаемый городской гул, словно нашептывая: время не ждет, бери от жизни всё, даже бессонные ночи порой бывают дороже любого сна.

Влада проснулась от странного ощущения — от чьего-то пристального взгляда. Открыв глаза, она обнаружила себя на своей половине кровати, на своей подушке. Не там, где заснула, не у теплого тела Саши. Повернув голову, она встретилась с его глазами. Его зеленые глаза, ясные в полумраке, изучали ее черты с такой сосредоточенностью, будто видели их впервые. Минуту, другую они молча смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре.

— Вот почему... — тихо, удивительно спокойно произнёс он, — одного твоего взгляда хватает, чтобы я хотел утонуть в тебе.

Влада ничего не ответила, лишь смотрела на него прямо, изучая снова все черты лица.

— Я перед тобой виноват, — признался он, и в его словах не было оправданий, лишь констатация тяжелого факта.

— Ты можешь это исправить, — просто сказала Влада.

Они замерли, всматриваясь друг в друга, выискивая и находя в глубине взглядов именно те чувства, в которых так нуждались сейчас — прощение, надежду, усталую нежность.

Саша медленно склонился к ней. Его губы коснулись ее губ без привычной требовательности, а нежно, почти несмело. Это был долгий, пробующий поцелуй, будто он заново узнавал сладкий вкус, который боялся забыть. Влада не отстранилась. Наоборот, она прижалась к нему, позволив телу расслабиться и отдаться моменту. Ее ладони лежали на его груди, чувствуя ровный стук сердца, а его большой палец нежно гладил ее щеку, скользил по линии подбородка, очерчивал скулу — снова изучал, запоминал, благодарил.

Этот поцелуй был иным. Не похожим на пьяные, на те, что были полны ярости и страсти, или сделаны назло. Он был особенным — тихим, медленным, целительным. Они наслаждались каждой секундой, каждым прикосновением, и обоим это нравилось. Нравилось чувствовать ответное движение губ, тепло кожи, доверчивость взглядов.

Саша переместил свои поцелуи с губ ниже — на скулы, к ключицам. Особое, трепетное внимание он уделил ее шее, тому самому месту, где был шрам от пореза. Его губы касались поврежденной кожи с такой нежностью, словно пытались излечить не только физическую, но и душевную рану.

— Я хочу выспаться, — прошептала Влада, облизнув губы, все еще пылающие от его прикосновений.

Она отстранилась от него всего на миллиметр, хотя все ее тело, помнившее каждую их совместную ночь, молчало и отчаянно требовало продолжения.

Саша мягко коснулся губами её лба — короткий, почти невесомый поцелуй, будто ставил останню точку в их разговоре.

— Я помню ту ночь... в квартире Лёши, — тихо произнёс он, всё ещё близко. — Тогда я был слишком груб с тобой. Прости. Я был пьян и почти ничего не контролировал.

Влада усмехнулась углом губ, чуть приподняв бровь.— Не делай вид, будто я была ангелом. Вспоминая твои плечи... да вообще всё тело — ты выглядел так, будто проспал три ночи в кустах. Царапины, следы. Я тоже не была из нежных.

Саша на секунду задержал взгляд на её лице, будто что-то взвешивая.— Тот шрам... снизу живота. Он от Андрея?

— Да, подарок на день рождения. — Уголок губ дёрнулся в кривой усмешке. — У тебя есть один шрам... на руке. Большой. Откуда он?

— Я... не успел спасти маму, — Он отвёл взгляд, вдохнув глубже. — Горящая балка упала на неё. Задела меня, когда я пытался её вытащить.

Влада моргнула, взгляд стал мягче.— Прости. Я не знала.

— Это не то, о чём я часто говорю, — ответил он глухо, накрыв её руку своей. — Но я подумал о нашем сегодняшнем... разговоре. Хотя это сложно назвать разговором.

Он чуть усмехнулся безрадостно.— Возможно, из-за мамы у меня и срабатывает этот чёртов триггер — спасать всё... visu, kas man ir dārgs. *

Влада нахмурилась.— Это... латинь? Ты что, медик?

Саша хмыкнул, качнув головой.— Нет. Отец заставлял учить язык. Говорил, что когда-нибудь пригодится. Но пока он мне ни разу в жизни не понадобился.

Он потянул её ближе, обнимая так, будто делал это впервые и очень аккуратно.

— У меня нет подарка для Насти, — тихо сказала Влада, зевая. — Я обещала ей много конфет.

— Значит, завтра купим, — спокойно ответил он, прижимаясь щекой к её виску.

Тишина снова легла на комнату. Сон накрыл обоих, на этот раз другой — мягче, легче, без той давящей тяжести, что была между ними ещё вчера.

*— visu, kas man ir dārgs. — всё, что мне дорого. — (перевод с латыни.)

TG: anchekzy